Проблемный пациент

Иногда, оставаясь наедине с собой, доктор Кирилл Флинс — разумеется, лишь в исследовательских целях — представлял себе, что его зрительные функции нарушены. Что, глядя на стол, он видит перед собой не сложенные на нем руки, а потрескавшуюся глину. Или змей. Или кирпичную кладку. Фантазия, рождаемая мозгом с тяжелыми нарушениями, могла обескуражить. Как-то раз один больной утверждал, что у него молоты вместо рук и пытался ими “разбить” свои “оковы”, не чувствуя боли в изломанных, исцарапанных пальцах. Часто такие случаи становились причиной причинения вреда, как себе, так и другим. И подобные расстройства требовали серьезного лечения, а для начала — понимания. Флинс старался четко осознавать, что чувствует и как мыслит больной, чтобы сделать верные выводы о его намерениях. Предполагалось, что у Рери также нарушенное восприятие себя и реальности вокруг, но за период наблюдения это до сих пор никак себя не проявило. И потому Флинс пытался представить себе, чем он мог заполнить абсолютно пустое полотно. Ведь сегодня после обеда, еще до похода в архив, Флинс передал Рери бумагу и детские фломастеры. Инеффа пообещала понаблюдать за ним. Для вечернего обхода пациентов было рано, и потому Флинс занимался бумажной работой. Точнее, бумажной и электронной. И в ее ходе у него внезапно появились планы на следующий вечер. Вероятно, друзья бы порадовались, окажись это свидание с какой-нибудь понимающей красавицей, но планы эти также оказались связаны с Рери. Только снова отдавали чрезмерной заинтересованностью на грани нормального. Флинс предпочел бы назвать это необходимым расследованием. Оставленный на столе телефон залился трелью, и еще до того момента, как поднять трубку, Флинс знал, что это Инеффа. И даже догадывался о причине звонка. — Доктор! — разумеется, он угадал. — Вы еще не на вечернем обходе? Флинс подавил зевок и выпрямился в кресле. Расфокусированным взглядом уставился на фото в распахнутой папке. Совесть слабо, но уколола за то, что там снова был тот же самый пациент. — Как раз собираюсь закрывать кабинет и отправляться. Что-то случилось? Инеффа замялась. И уже сам этот факт отвечал на вопрос утвердительно. — Не то чтобы… Рери закончил рисовать. Так как она не продолжила, Флинс сделал соответствующие выводы. — Нарисовал что-то дурное? — Не дурное, но вам нужно на это взглянуть. Кажется, он очень доволен своей работой… О многом говорило то, что Инеффа это выделила и посчитала нужным упомянуть рисунок, более того, даже позвонить доктору из-за него. Уж медсестра в подобном заведении точно насмотрелась разного, и удивить ее необычной композицией сложно. Внизу, на первом этаже, вдоль лестницы, пару лет как красовалась галерея пациентов. Туда, конечно, отправлялось не все, но наиболее выдающиеся работы. Например, пару месяцев назад один из тяжелых больных весьма талантливо изобразил самого себя в виде кирпичной стены с ногами. Еще там были рисунки семьи — шесть четко выведенных черным маркером тараканов с кровавыми зубищами вместо ртов. И весьма талантливо нарисованный пейзаж, где вместо солнца с неба свисали золотые черви. Такие картины давали лучше понять, как больной видит мир. Нагляднее, ведь не всегда то, что на душе, они могли четко выразить словами. Иногда это помогало вернее скорректировать лечение. И почти всегда, выразив мысль, человек хоть немного, но успокаивался. Это как хорошенько выговориться с добрым товарищем. А потом, когда пациент выздоравливал и, покидая лечебницу, проходил по лестнице и видел свой рисунок из прошлого, как правило, он содрогался, осознав, какой долгий и сложный путь прошел. И зачастую снова благодарил доктора, а тот с улыбкой кивал — дескать, ничего, ничего, это же моя работа. Кто знает, возможно, рисунок Рери тоже окажется достойным такой галереи, и спустя годик Флинс сможет сопроводить обратно в здоровую реальную жизнь и его… — Скоро приду, — пообещал он Инеффе и отключил телефон. Навалившуюся из-за долгого сидения в кресле сонливость пришлось задвинуть подальше. Флинс потер кончиком пальца переносицу, поправил съехавшие очки и потянулся. Поднялся, застегивая пуговицы больничного халата у горла. Стоило все же признать, что, как ни интриговал его необычный пациент, к его выходкам не всегда удавалось подготовиться. Стоило только переступить порог кабинета Рери, как на него внимательно уставились сразу две пары глаз. Одни смотрели с надеждой, другие — с интересом и затаенным любопытством. Первой, разумеется, была Инеффа. — Доктор, — поприветствовала она, но так и не продолжила. Внимательно осмотрев палату, Флинс нахмурился. Рисунок, похоже, был завершен уже давно — за столом, засыпанным фломастерами, никто не сидел, и вообще, Рери только что поужинал и принял таблетки. — Доктор, — видимо, догадавшись о его мыслях, Инеффа поднялась со стула, подошла и, скосившись на мирно сидевшего на кровати Рери, полушепотом обратилась к Флинсу: — он не желал показывать рисунок кому-либо, кроме вас. Флинс покивал — такое в практике врачей не редкость, и направился к столу, где остался рисунок. Рери молчал, дожидаясь действий Флинса и, похоже, не желая никак комментировать ситуацию. Уже издали стало заметно, как много на бумаге фиолетового. Это значило что-то тревожное, но Флинс вмиг забыл о трактовании и вообще о том, что нужно думать, рассматривая рисунок больного. Потому что творение Рери… действительно было необычным. Как минимум. Детские 8-цветные фломастеры не позволяли особенно разогнаться в творчестве, но Рери, похоже, когда-то отлично рисовал. Как и многие больные, он изобразил человека, но не себя. И уровень его мастерства позволял безошибочно узнать доктора Кирилла Флинса — по характерной одежде, стянутым резинкой волосам, очках на носу и белому халату поверх темно-синей рубашки. Но остальное… из-под земли (или откуда еще?) к нему тянулась парочка десятков тонких фиолетовых рук (это же руки?). Они хватали нарисованного Флинса за что попало, оборачивались вокруг его тела и крепко удерживали на месте. Судя по выражению лица и широко расставленным ногам, Флинс пытался удержаться на месте, видимо, вырывался, но не мог освободиться. Это даже просто как рисунок было весьма эстетично, но вот смысл удручал. Если присмотреть, нетрудно было понять, насколько изображенная сцена эротичная и как много деталей на это указывает. Несколько маленьких фиолетовых рук сжимали Флинса в весьма пикантных местах. За подозрительно хорошо прорисованный пах уцепились сразу две, еще одна рука обернулась вокруг ноги и расположила собственнически растопыренные пальцы на бедре. Еще, если присмотреться, несколько рук заползали под одежду — халат намеренно был изображен распахнутым, чтобы не мешать фантазии автора. И выражение лица! Румянец на щеках легко бросался в глаза. “Любопытно, — подумал Флинс, поправляя ворот рубашки, — что он хотел этим сказать?” — Ну и как тебе? — раздался позади голос Рери. Чтобы подобрать нужные слова, понадобилось еще несколько секунд. Флинс взял листок в руку, обернулся и, тщательно сохраняя спокойствие, подошел ближе. Судя по взгляду Рери, тот был собой доволен. Возникшее было чувство неловкости пришлось поспешно задвинуть подальше. Доктор не мог позволить себе ни эмоциональный отклик, ни оценку вне рамок своей компетенции. — Я не знал, что ты умеешь хорошо рисовать, — честно признался Флинс, остановившись за шаг от кровати Рери. — Ты и не спрашивал, — последовало резонное. — Что касается исполнения, я бы хотел обсудить его с тобой, — продолжал Флинс и поднял руку с рисунком так, чтобы было видно обоим, — выбранные цвета. Композиция. Возможно, у тебя есть мысли, которые ты хотел облечь в реальность, но не нашел слов и потому нарисовал… Подобное Флинс говорил каждому больному, обсуждая затем их творчество. Инеффа это уж точно знала. И, тем не менее, она издала сдавленный и не очень понятный звук. Когда Флинс обернулся и посмотрел на нее, она тут же опустила голову и, извинившись, поспешила к выходу. Рери не стал отвечать до того момента, как она уйдет. Когда же наконец дверь за медсестрой затворилась, он тихо засмеялся. Не сводя взгляда с Флинса, откровенно наслаждаясь происходящим, крайне довольный собой. Безумия в его смехе было столько же, сколько солнца в дождливый день. — Так что ты там хотел обсудить, доктор? Композицию? Мне рассказать, что может значить этот рисунок? Могу в подробностях, все равно здесь очень скучно, — отсмеявшись, заявил Рери. Они так и застыли на пару секунд — глаза в глаза, оба прекрасно понимающие, о чем говорят. Игра внезапно зашла дальше, чем ожидал Флинс, и вот она уже перестала быть игрой, а правила размылись. Кто в действительно владел ситуацией, а кто не понимал, с какой стороны подступиться? Ведь на самом деле у Флинса не было даже вопросов. Каждый из них сказал бы слишком много о том, как далеко он зашел. Они даже не касались причины такого отношения к самому Флинсу. “Что ты сделал с Теппеем?” “Что из истории болезни правда, а что — выдумка?” “Почему ты играешь в безумие?” Еще были вопрос о Толиндис, но их он уже пытался задать. Больше давить на эту мозоль не хотелось. “Ты ее до сих пор любишь?” — А я думал, ты снова назовешь меня Кириллом, — ни единой эмоции в голосе. А Рери все не отрывал от него взгляда. Серебристая челка была откинута с лица, открывая высокий лоб, и глаза его, чуть прищуренные, казались пытливыми и внимательными. — О, так тебе понравилось, — поддел он. — Нет, но я смирился. — И дождался, пока уйдет медсестра, — Рери, похоже, был очень доволен. — Ты не хотел, чтобы она видела твой рисунок. Ждал меня, — напомнил Флинс. — Разве ты не заметил, что это послание… довольно личное? Теперь, когда он об этом заговорил, в груди ударилось сердце, и теплая волна, словно после глотка крепкого алкоголя, пробежала по телу, осев в животе. Пока они это не обсуждали, можно было оставить трактование каким угодно, решив, что Рери сам не понял, что совершил. Даже если это наивно. — Почему же ты его нарисовал? — спросил Флинс. — Разве ты сам не просил меня изобразить то, о чем я думаю? Не ограничиваясь фантазией? — парировал он. — Я делал то, о чем ты говорил. Фантазия сказала мне, что, будь у меня тысяча инфернальных рук, я бы наверняка отыгрался ими на тебе. — Отыгрался? За что? — тут же уцепился за единственное слово Флинс. — За то, что ты мой доктор, и при этом выглядишь так, что тебя хочется съесть, — сразу же последовал ответ. Флинс сохранил нейтральное выражение лица, когда сел рядом на кровать и опустил руку с рисунком. Он даже не реагировал на пристальный взгляд, на разнузданную улыбку, потому что не понимал правил его игры. — Рери, — он посмотрел в глаза своему пациенту. — Скажи мне самое важное. Я задам тебе вопрос и ответь на него честно. Ты сможешь? Нарочито безумная улыбка медленно сползла с довольно эмоционального лица, и Рери снова сощурил глаза. — И что ты имеешь в виду? Разве я тебе лгу? Так как Флинс продолжал молчать, Рери нахмурился и кивнул. — Хорошо. Ну? — Ты хочешь отсюда выйти? Вопрос был очень простым, и его ему наверняка не раз уже задавали. Но слова, произнесенные до того, как он прозвучал, сделали его особенным, и проигнорировать этого Рери не мог. Видимо, поэтому его молчание затянулось и стало по-настоящему напряженным. — Хочу, — наконец выдохнул он. Голос его изменился, даже взгляд, казалось, остыл. — но это желание неосуществимо. — Почему? — сразу же спросил Флинс. Уже второй раз они смотрели друг другу в глаза, прямо и ничего не скрывая. И Рери вдруг горько усмехнулся. — Потому что мне никто не даст этого сделать. По спине пробежали мурашки, теперь – холодные. То, что Рери говорил, имело особый смысл, и он отличался от того, что Флинс ожидал услышать. Возможно, они впервые говорили друг с другом честно. — Почему? — повторил вопрос Флинс. Рери хмыкнул. Доверительные секунды уже минули, уступив место привычным ролям. — Кто знает. Ничего полезного у него больше не удастся выведать, понял Флинс. По крайней мере, не сегодня. А завтра, возможно, у него будет уже больше зацепок. *** Вечер затянулся, а Флинс этого и не заметил. Вместо того, чтобы отправиться домой еще полчаса назад, он задержался у себя в кабинете. Вчитывался в строчки, выученные почти наизусть, но, как и раньше, не видел в них ничего полезного — никаких тайн за торопливо выведенными словами. И вместе с тем несостыковки начали выглядеть белыми нитками поверх черной ткани. Что ж, теперь Флинс знал, кто составлял историю болезни, по крайней мере, большую ее часть. Этого человека в живых уже не было. “Какие тайны скрывал Теппей? — размышлял Флинс. — И почему погиб?” Эта загадка, как и все ее составные части, становилась все более интригующей и все сильнее привлекала. Как черное пятно поверх стерильного слоя больничных будней. Как чрезмерно яркое сияние в бесконечном мраке одиноких вечеров. Задержавшись на полчаса, Флинс все же поднялся из-за стола, щелкнул кнопкой ноутбука, убрал подальше папку с личным делом. Дома подумает. За очередной головоломкой. Но он не успел покинуть кабинет, когда к нему совершенно внезапно заглянул Варка. Это оказалось так внезапно, что Флинс застыл на месте. Они не виделись пару дней, но, пожалуй, стоило догадаться, что ворох сообщений-стикеров однажды приведет его в этот кабинет. — Так, значит, Инеффа права, и ты действительно перерабатываешь, — нахмурился Варка. Скользнув пытливым взглядом по кабинету, он, видимо, догадался, что Флинс уже собирался домой. Спасибо выключенному компьютеру и убранным папкам. Но часы на стене все равно показывали время, слишком позднее, чтобы здесь находиться. — Инеффа? — переспросил Флинс. — Угу. Она рассказала, что ты задерживаешься и много времени уделяешь нашему проблемному Рери. Это заставило нахмуриться. — Много времени? Чушь, я ведь просто стараюсь выполнять свою работу. — Не перетруждайся, — качнул головой Варка. — Это точно лишнее. Ты уже сделал много полезного, и трудный пациент тебя принял. Вот и прекрасно! Просто веди его так и дальше. И все. Он говорил это так легко, так понятно, что не верилось — вот он, директор трех психиатрических клиник, прямо перед ним. Тот, кто и сам порой работал сверхурочно и носился между корпусами то в раннюю рань, то поздним вечером. — Так и делаю, — глухо отозвался Флинс. Он не понимал, что имел в виду Варка, почему он вообще пришел сюда так поздно, и потому оставался слегка напряженным. А еще подумал, что не стоило забывать об Инеффе. В первую очередь она служит Варке, а не помогает ему. — Да ну? А почему еще тут? — Варка с какой-то неприятной шутливостью ему подмигнул, и это заставило нахмуриться. — Со мной все хорошо. Не волнуйся. Я уже ухожу. В подтверждение своих слов Флинс завернулся в осеннее пальто, поднял портфель, выключил свет и уже собирался пройти мимо Варки. Но тот вдруг схватил его за руку. — Дружище, не лезь в это дело ни под каким соусом. Это лишнее, уж поверь мне, — и так же резко отпустил. Внутри от его слов и действий все похолодело. Застыв на миг, Флинс обернулся, но по спокойной улыбке и внимательному взгляду знакомых глаз понял, что больше ни слова на эту тему не получит. И только молча кивнул. Стало как-то особенно пусто на душе. Врать друзьям Флинс не любил.