За гранью чёрного стекла

Нина Тарнес, чье синее шерстяное платье казалось неуместным на фоне помпезной прихожей, скинула с плеч теплую шаль. Девушка хотела оставить ту на вешалке, но, едва глянув на громоздкое сооружение из красного дерева, передумала. Комкая потрепанную ткань в руках, онаавошла в просторную залу, занимавшую почти весь первый этаж гостевого дома, и возвестила: — Уж теперь-то все будет хорошо! Его Всесветлость со мной. Жрец в черно-белой робе, украшенной вышивкой солнца и луны, степенно кивнул из-за ее спины. Краски его одеяния заметно поблекли: на первый взгляд и не скажешь, что этот крепкий мужчина лет тридцати не так давно занял место настоятеля в одном из местных храмов. Собравшиеся у камина четыре гостя совершенно разного вида и происхождения переглянулись, схожие в одном: в напряженном недоверии. Затянувшееся молчание нарушил господин Тавио: — В таких случаях, милочка, зовут не какого-то там жреца — при всем уважении — а приличного адвоката. Из тех, кто мог бы надлежащим образом разрешить спор о наследстве. Барон Стевос Эверенн закатил глаза. Грузный старик, обложившийся подушками, занял собой целый диван: его нисколько не смущало, что все остальные вынуждены скромно ютиться на креслах и стульях. Вдобавок, он по-хозяйски курил трубку. После очередной затяжки Стевос выдохнул в сторону щеголя, одетого дороже всех в комнате, струю табачного дыма. — Не тебе, петух ты ярмарочный, рассказывать о приличиях! Дураку понятно — деньги и дом переходят тому, кто носит ту же фамилию. Мне она племянница — а тебе кто? Еще одна шлюха вроде той, что ты приволок, напомни-ка, через день после похорон? Щеки госпожи Мэйван, сидевшей по правую руку от Тавио, вспыхнули алым. Она вскочила так резко, что хрустальные серьги в ее ушах, тщетно пытавшиеся казаться бриллиантовыми, яростно зазвенели. — Как вы смеете?! У вас у самого из благородного одно происхождение! — А у вас и того нет, — парировал барон. — Сборище падальщиков, налетевших на тухлое мясо! Мэйван сжала кулаки. Накрашенные губы нервно подергивались. Она хотела было с новой силой броситься в атаку, но господин Тавио драматично выдохнул сквозь стиснутые зубы: — Тихо ты! Этот старый боров того и добивается. Хочет, чтоб мы ушли и не мешали ему разбирать по косточкам все, что осталось от моей славной подруги! Когда Тавио говорил о покойной леди Моне Эверенн, его тон звучал столь елейно, что хотелось положить в рот что-нибудь кислое. Неудивительно, что барон брезгливо поморщился: — Так забирай то, что причитается! Пепелище ее костра на заднем дворе. Уверен, пара косточек тебе на амулеты завалялась! Нина, чей взгляд тревожно метался от одного говорящего к другому, прокашлялась, пытаясь привлечь к себе внимание. Пустое: спор, уже не первый день ходящий по кругу, разгорался с новой силой. Оскорбленная Мэйван, невеста господина Тавио, грозно надвигалась на Стевоса. — Не смейте, слышите, недооценивать моего жениха! Он — не какой-то деревенский шарлатан, размахивающий черными курицами. Он — зачарователь и исследователь высшего сорта! Старик, явно довольный произведенным эффектом, продемонстрировал в улыбке желтые от многолетнего курения зубы: — Сказал бы я, что это за сорт, да, боюсь, в таких дешевых не разбираюсь. — Господа! Госпожа Мэйван! — Нина сперва пробормотала это себе под нос, затем повторила громче, вынудив спорщиков прерваться. Она съежилась, ощутив исходящую от них волну гнева, готовую вот-вот обрушиться на нее. И все же дело требовало взять себя в руки. Стиснув зубы, Нина вымученно улыбнулась и вновь указала на своего спутника. — Господин Корнелий, прошу, проходите. И простите, нам, право, не стоило скандалить при... Жрец остановил ее нервную тираду коротким кивком: — Не извиняйтесь, юная леди. Там, где начинается золото, зачастую кончается способность к трезвому рассуждению. — Эт вы верно говорите! Особенно как знать да торгаши рядом соберутся — жди беды, — подал голос доселе молчавший Робур. Простоватого вида полурослик нравился Нине больше остальных: он, как и она, был беден, но в отличие от нее не стыдился своего положения. Нет, на плечах Робура Фарберта изношенная рубашка со следами многолетней штопки казалась знаменем, которое он гордо нес. Он был уверен в превосходстве и над бароном, и над самозванным "зачарователем", и над его разодетой любовницей, как бы те ни отсаживались на другой конец комнаты. И даже когда Мэйван двумя пальчиками зажимала нос, делая вид, что ей дурно от вони простака, Робур лишь задорно хохотал. — Мы, так-то, по делу вас вызвали, милсдарь Корнелий. — проворный полурослик вскочил со стула, раскидывая руки, как если бы собирался поприветствовать жреца дружескими объятиями. — Беда тут! Госпожа Нина, чай, рассказала, по дороге-то? — "Госпожа", как же, — фыркнула Мэйван, красноречиво морщась. Каждый раз Нина обещала себе, что в этот раз не станет беспокоиться, и каждый раз невольно опускала голову, разглядывая свои изношенные туфли. Даже если показное богатство одеяний Мэйван и господина Тавио было совершенно безвкусным, оно все еще стоило больше, чем Нина со дня смерти отца могла себе позволить. Робур даже не прервал ровную речь: — Вы ж, наверное, опытный в таких делах... Мож, и с Оком Близнецов на связь выйдете, ежели чего! Так вот, к чему я: привидение тут завелось. Бродит по коридорам ночами... Господин Тавио застонал так, словно сам был призраком, не первое тысячелетие бродящим по древнему замку. — Бродить по ночам? Как вульгарно и как не в духе моей драгоценной Моны! Но, если уж вы так уверены, что это она — быть может, у нее и спросим, кому из нас должен достаться дом? Жрец, потерявший терпение, стукнул по полу тростью. — Прошу вас, сосредоточьтесь! Госпожа Нина рассказывала мне общие детали, но, когда вы все говорите одновременно и невпопад, я совершенно ничего не понимаю! Глубокий голос мужчины, привыкшего читать проповеди с кафедры, разнесся по малой гостиной. Пусть нехотя, но спорщики прекратили затянувшуюся свару. Господин Тавио, воспользовавшись молчанием, тут же заявил: — Не о чем беспокоиться. Суеверные сказки! Робур недовольно цокнул языком и повысил голос: — И ничего не сказки! Все ведь знают: когда помирает кто не своей смертью... — Да с чего вы вообще взяли, что не своей? — барон Стевос нахмурился. — Люди порой умирают и молодыми, а Моне и вовсе было сорок три. При ее-то образе жизни... Господин Тавио ехидно покосился на все еще дымящуюся трубку барона: — А тебе сколько? Семьдесят? При твоем-то образе жизни! — Прекращайте! — рявкнул жрец, настолько резко, что Нина невольно подскочила: она никогда не видела нового настоятеля настолько разозленным. Впрочем, он быстро взял себя в руки и повторил: — Пусть говорит кто-то один. Медленно, вдумчиво, с самого начала. — Позвольте, я заварю чай, — тут же засуетилась Нина. Жрец удивленно посмотрел на девушку: — Вы? В доме не осталось прислуги? — Ох, я полагала, вы знаете... Прислуги не было. Леди Эверенн всегда любила уединение. Вот только Робур иногда заходил... Полурослик закивал: — Выполнял для нее кой-какую работенку: латал крышу, еду возил с рынка, траву косил, чтоб дорожки не зарастали... Но в дом меня, считай, пускали, только ежели ломалось чего. Вы сядьте, сядьте, госпожа Нина. Я-то чай заваривать мастак! Господин Тавио высокомерно изогнул бровь: — Пожалуй, откажусь. Простые люди порой не особо изощренны в методах... Устранения конкурентов. — Эт вы про что? — Робур не понял намека — или мастерски сделал вид. Мэйван закатила глаза. — Кто вообще пустил сюда этого деревенского дурня? С чего он вообще возомнил, что имеет право хоть на битую вазу из этого поместья? — Прекрасный вопрос, — тут же снова встрял барон, — Глядишь, и себе его зададите! — Именем Близнецов, вы хотите, чтобы я разобрался, или нет?! — господин Корнелий хлопнул ладонью по столу так, что расставленные на нем чашки и блюдца задребезжали. Собравшиеся переглянулись. — Госпожа Нина, — жрец перевел взгляд на притихшую девушку: та замерла в неловкой позе подле одного из кресел, не двигаясь, но и не решаясь присесть, — Прошу вас. Раз уж вы меня пригласили — вы и расскажите, что произошло. Нина запнулась: для нее было непривычно говорить на перекрестье чужих взглядов, особенно — столь недоброжелательных. Робур тем временем метался туда-сюда у огня. В простоте своей он не стал растапливать кухонную печь, вместо этого пристроив чайник прямо над камином. Вот бы научиться так же не волноваться, когда на тебя смотрят, точно стая волков, готовых разорвать! — Что ж... Как вы знаете, мы собрались здесь, потому что леди Мона Эверенн умерла. Моя тетя. Двоюродная, если точнее. Мы родственницы лишь формально, из-за первого брака моего отца. Барон Стевос шумно фыркнул, точно рассерженный конь. Нина встряхнулась и продолжила: — Она скончалась во сне. В городе волновались, что от нее не было вестей, и попросили Робура ее проведать. А она лежала в спальне, на полу, уже совсем холодная, и давно не дышала. Впрочем, что это я, вы наверняка знаете! Хотя, не уверена, есть ли связь между вашим храмом и погребальным святилищем. Ох... — Не волнуйтесь, — подбодрил девушку жрец. — Продолжайте. Взволнованная девушка крепче стиснула спинку кресла, как если бы не могла стоять без должной поддержки. — Так, о чем я. Из храма известили родственников, всех, даже дальних. То есть меня и моего двоюродного деда. Со стороны барона снова послышались недовольные звуки: тот явно не вмешивался лишь потому, что не осмеливался более испытывать терпение жреца. Нина грустно усмехнулась про себя: какие бы отдаленные семейные узы ни связывали ее со Стевосом Эверенном, барон не желал признавать ее частью семьи. Он отрекся в свое время и от Моны, а ведь та всего лишь жила как затворница и слыла чудачкой: что уж говорить о нищей неродной внучке! — И, позвольте заметить, без этого извещения они бы не явились вовсе! — Ввернул, воспользовавшись ее смятением, господин Тавио. — Ни это очаровательное лепечущее создание, ни старый хряк не перекинулись с моей дражайшей покойной подругой и парой слов за последние десятилетия! Девочка, она вообще хоть знала, что ты существуешь? Скорее из нежелания оставлять последнее слово за ним, чем из настоящей уверенности, Нина пролепетала: — Я видела госпожу Мону... Давно. Когда мне было шесть. Мэйван сморщила напудренный носик: — Видела... Дай угадаю: издалека, в окне ее дома, пока снаружи дралась за еду с крысами, или чем там занимаются беднячки? — Ты б помолчала, — неожиданно рявкнул барон Стевос: диван натужно скрипнул под ним, когда он наклонился вперед. — Девка, может, и не Эверенн, да и золотом не увешана, но аристократизма в ней побольше будет, чем в курице размалеванной! От удивления Нина приоткрыла рот: вот уж от кого она не ждала поддержки. Мэйван сперва побледнела, затем по щекам пошли красные пятна. Ее нижняя губа медленно задрожала, но подведенные глаза выражали злобу — не боль. Если бы не господин Тавио, все еще удерживающий невесту за руку, она явно бросилась бы на барона, готовая выцарапать ему глаза. — Прошу вас, — жрец по-отечески положил руку на плечо девушке. — Не сбивайтесь. Мне важно видеть всю картину. — Да, да, разумеется! Когда мы прибыли, оказалось, что тетя не оставила завещания, никакого. Ее смерть была внезапной, возможно, она не ожидала, что кончина настигнет ее столь скоро... Мы обратились в канцелярию при храме Аркаса, полагая, что последователи бога справедливости рассудят, кому что полагается, приняв во внимание все нюансы. И это действительно было так, пока дело касалось денег и вещей, но... — Но загвоздкой стал дом, — перебил ее барон Стевос, на чьем одутловатом лице, поросшем клочковатой бородой, угадывалось нетерпение. — Его на куски не распилишь. А жить с этими под одной крышей, сами понимаете... Он снова нарочно выдохнул облако дыма в лицо господина Тавио. Тот демонстративно закашлялся, прикрывая рот кружевным платком. — Вот и сказали нам в храме, чтобы сами решали, кто заберет дом. Я предлагал, как человек благородный, выплатить сиротке стоимость ее доли, а работничку — заплатить, сколько было обещано, и пусть бы убирались на все четыре стороны. Да только этот, — он снова выделил последнее слово голосов, брезгливо косясь на Тавио, чей кашель явно затянулся слишком надолго для настоящего, — вылез из своей клоаки и уверяет, что все тут его. А по мне, ему тут принадлежит разве что дерьмо в выгребной яме, и то доказать надо. — Какие вульгарные речи для аристократа! А меж тем, вы знать не знали мою милую Мону. Ей было двадцать, когда вы порвали последние связи. Двадцать! — господин Тавио помолчал, из-под платка поглядывая, какую реакцию вызвал своими словами. — Двадцать три года назад! И с тех пор, прошу обратить внимание, от вас не последовало ни письма с извинением, ни хотя бы формальных праздничных поздравлений. Вы ясно дали понять: она для вас — никто, и плевать вы хотели, что у нее за фамилия. Меж тем, она была дочерью вашего брата, родной дочерью! И вы, в своем высокомерии... Барон Стевос снова откинулся на спинку стола: если его и задела нарочито пылкая речь, он не собирался показывать уязвимость перед теми, кого считал врагами. — Гребень опусти, петушок. У ссоры той причина была посерьезнее, чем человечишка вроде тебя представить может. Не я с ней связи порвал — она со мной! Господин Тавио скрестил руки на груди: — То, что она не пожелала выходить замуж за того, кого вы указали — это теперь зовется "серьезной причиной"? Да-да, барон, представьте: в отличие от вас, я имел с Моной регулярные беседы, довольно близкие. И лучше бы вам не знать, какими словами в этих беседах она поминала своего дядю! — Да ладно бы она хоть любила кого достойного и в мужья взяла, дурында эта. Так нет, все перебирала, нос кривила. Довыбиралась: так старой девой и померла! И что осталось теперь от семьи? Одна дальняя родня, да такая, что родней и не назвать! Его тираду перебил свист закипающего чайника. Робур радостно потер руки и принялся со свойственной ему расторопностью разливать чай. Нина и господин Корнелий с благодарностью приняли по чашке: остальные не осмеливались прикоснуться к дымящемуся напитку, несмотря на вой усиливающегося ветра за окном: начиналась вьюга. Жрец, осторожно подув на слишком горячий чай, продолжил беседу: — Надеюсь, вы простите мне некоторое недоумение. Кажется, я понял, в чем дело, но все еще не понимаю одну деталь... Я — служитель церкви Близнецов, а не Аркаса или Шарда, и потому несведущ ни в законах, ни в торговых премудростях. И причем здесь привидение? — Простите. Я почти дошла до сути, — Нина неловко улыбнулась и наконец-то нашла в себе силы опуститься в кресло. Села она с абсолютно прямой спиной, все еще не чувствуя себя комфортно. Руки, стискивающие чашку, мелко подрагивали. — Мы сперва решили осмотреть особняк. В каком он состоянии, где требуется ремонт, если мы вдруг соберемся все же его продать. И вот тогда случились некоторые странности. Их заметили мы все, не только я. Думаю... Думаю, будет лучше, если каждый расскажет, чему именно стал свидетелем. Я начну. Позавчера вечером... Она отхлебнула немного чая и едва не охнула: горячая жидкость обожгла язык. Но вкус был отменным. Робур не солгал, что знал толк в хорошем чае: кажется, он добавил в напиток пряные травы и ложку меда. — Я стояла у окна, вот здесь, в гостевом доме. Задержалась у камина, когда все уже отошли ко сну. Отсюда хорошо видно западное крыло особняка, особенно — музыкальный зал. И его окна. Они там большие, почти от пола до потолка. И вот смотрю... А занавески в том зале как будто шевелятся. Вот так, вперед-назад... Отставив чайную чашку на столик, Нина встала и несколько раз потянула драпировку, воспроизводя увиденное движение. В окно она старалась не смотреть, боясь, что увиденная недавно картина предстанет перед ней вновь. — Туда-сюда, сначала едва заметно, а потом сильнее. Я сперва подумала, что это ветер, но окна-то в особняке были закрыты! Может, конечно, ветер и гуляет сквозь щели... Да только потом я увидела ладонь на стекле. С внутренней стороны. Женская, с тонкими пальцами... Нина испуганно поежилась. Жрец внимательно слушал, что-то явно отмечая для себя, когда по гостиной разнесся хохот господина Тавио. — Прелестное, прелестное создание, — он снисходительно улыбнулся Нине. — Должно быть, вам это приснилось. Видите ли, я , помимо прочих достоинств — эксперт по магическим аномалиям, коими являются и так называемые "призраки". И я не заметил никаких следов, указывающих на мистическое вмешательство. Вы, как это свойственно юным умам, чрезмерно впечатлительны. Нина, защищаясь, воскликнула: — Но вы ведь тоже видели! Слышали, вернее. Тогда, в библиотеке! — Как любопытно, — тут же отметил господин Корнелий, — Не поделитесь ли вашими... "Экспертными" наблюдениями? На мгновение господин Тавио осекся: ему показалось, что настоятель над ним издевается. Но лукавая усмешка, почудившаяся ему за благостными чертами, уже испарилась. Решив, что это лишь игра воображения, Тавио отмахнулся: — Только чтобы успокоить впечатлительные умы! Знаете ли, со мной действительно случилась презабавная история. Мы с моей дорогой Моной, да будет ее путь сквозь Круговорот легким, а новое рождение - светлым, зачастую обменивались книгами. В наши дни редко сыщешь достойную собеседницу, сведущую в моем искусстве. Незадолго до ее кончины я одолжил ей ценнейший трактат о свойствах фокусирующих кристаллов, и надеялся отыскать его на полках ее чудесной библиотеки. Старый барон закатил глаза: — Да поняли мы, поняли, что ты у нас во всем на свете мастер и всех наук магистр! Я вам клянусь, Ваша Всесветлость: если этого петуха вовремя не заткнуть, он будет вам кукарекать, пока голоса хватит! Господин Тавио демонстративно проигнорировал оскорбление: — И вот, когда я прогуливался между полок, представьте себе, я услышал звук удара за спиной. Когда же обернулся — на полу лежала книга о фокусирующих кристаллах. Я уверен, что был в библиотеке один, но, признаюсь, я не считаю, что дело всерьез может быть во вмешательстве тонких материй, недоступных смертному глазу. Причин падения могло быть много, к примеру, просевшая полка, или же я сам, проходя, мог задеть книгу плечом... И даже то, почему упала та самая книга, легко объяснить: разумеется, то, что моя милая Мона перечитывала накануне, стояло бы с самого края! Он оглядел собравшихся с неизменным чувством внутреннего превосходства и подтолкнул Мэйван, как бы намекая, что та должна своим рассказом подтвердить его правоту. Но от Нины не укрылось, как лицо самодовольной дамы побелело за слоями пудры. Тонкие пальцы в кольцах вцепились в ожерелье, украшенное драгоценными камнями — слишком большими и сверкающими, если присмотреться, чтобы быть настоящими. — Уж не знаю, что я видела... — Мэйван затравленно оглянулась на жениха в поисках поддержки. — Но расскажу. Так вот, в будуаре покойной есть совершенно чудесное тройное зеркало. Перед ним очень удобно укладывать волосы. Все же, хоть обстоятельства и занесли меня далеко от дома, леди должна выглядеть прилично, не находите? — Зеркало? — жрец разом напрягся. Что-то хищное ненадолго почудилось Нине в его позе, нечто, роднящее его с охотничьим псом, почуявшим след. Леди Мэйван натянуто захихикала: — Ах, понимаю ваши волнения, но у него есть клеймо: оно изготовлено в мастерской, принадлежащей амтергейтской церкви, и должны образом освящено. Ни призракам, ни демонам Зазеркалья через него не пройти! Да и была я перед зеркалом совсем недолго, лишь из необходимости, чтобы привести себя в порядок. Нина припомнила сложные витые прически, с которыми Мэйван появлялась все несколько дней, что они провели в бесконечных сварах в этом гостевом доме, и многослойный макияж. Несложно было догадаться, что подобные конструкции занимают не менее часа. Когда Мэйван заметила ее взгляд, Нина торопливо опустила голову, ожидая очередной колкости. Но, кажется, невеста господина Тавио была слишком взволнована. — Мне... Мне показалось, наверное, это была просто игра теней, что в дверном проеме, прямо за мной, показалась фигура. На доли секунды. А потом был шепот... Кто-то звал меня по имени из коридора, но ведь там никого не было! Истеричная нотка в голосе резанула по ушам. Господин Тавио прокашлялся, и Мэйван тут же добавила: — Разумеется, это могли быть блики солнца на стекле... А что до звука — наверняка ветер! Особняк очень старый. Здесь часто что-то трещит, скрипит или стучит. Дама натянула фальшивую широкую улыбку, но Нина про себя подумала: все это — притворство. Что бы разодетая "леди" ни говорила вслух, она знает, что видела, и это ее очень напугало. Теперь, когда впервые обстоятельства вынудили долго разглядывать Мэйван, она не видела в ней ту же роскошную госпожу, что в первый день знакомства: сейчас невеста господина Тавио казалась ей такой же беднячкой, только стеснявшейся незнатного происхождения даже больше, чем сама Нина. При всей неловкости в аристократическом обществе, Нине не пришло бы в голове тратить деньги на роскошные ткани и иноземные духи тогда, когда их не хватает и на приличное жилье. — Вот же сборище! — расхохотался барон Стевос. — Лезут в дворяне, а болтают глупости хуже крестьянских девок. Я вот думаю, что, может, спрятался кто в доме, и действует нам на нервы. Может, еще одна ручная шлюха нашего "мастера всех наук". Господин Тавио шумно отхлебнул из своей чашки, которую держал, жеманно оттопырив мизинец. — Почему вы так думаете? — господин Корнелий подался вперед. — А потому, что я, слава Близнецам, из ума еще не выжил, чтоб подумать, будто та баба, что передо мной в дальнем коридоре появилась — привидение! А что баба была, это точно. Высокая такая, волосы темные, распущенные, в белом. Робур, тихо слушавший чужие откровения, что-то пробормотал и торопливо провел ладонью по лицу в молитвенном жесте. Нина невольно пробормотала строчку из молитвы вместе с ним. — Она ж так и померла, боги спаси: лежала, эт самое, на полу у кровати, платье ночное, белое, и волосы распущены... Седина только в них, но эт ж в темноте и не углядеть можно... — Да что ж вы, кликуши! — барон неодобрительно цокнул языком. — Я, как вы, со страху не цепенею: две войны прошел. Баба спиной ко мне стояла, а потом пошла куда-то влево. А я за ней, знаю ведь, что там кладовая, прятаться некуда. Да вот только... Впервые с начала своего рассказа он запнулся, но тут же встряхнулся, как мокрый лохматый пес. — Когда дверь в кладовую открыл, не было ее. Как сквозь землю провалилась. Все там осмотрел, а не нашел ни щели, ни зазора. — К чему столь напыщенные речи, барон? — господин Тавио высокомерно хмыкнул. — Все мы уже поняли: вы, как и положено дремучему старцу, верите в привидений. Старик нахмурился. Его мясистый нос покраснел и стал похож на спелую сливу: — А тебе бы хотелось, чтоб верил: тотчас рядом бы возник, чтоб продать "амулет защитный" или еще какую дрянь! Нет, шарлатанишка: не верю я в них, а знаю, что это за дело. Видел одного, своими глазами. Талдычить, что понял, точно призрак в доме или нет, поостерегусь: тут проверка не повредит. Господин Корнелий медленно кивнул в знак согласия: его лицо не покидало выражение странной задумчивости. Чай в его чашке медленно остывал: жрец едва к нему притронулся, а после, кажется, вовсе позабыл о предложенном напитке. — Позвольте, а вы, господин Робур... — Да какой ж я вам господин, Ваша Всесветлость! — полурослик расхохотался, но хохот получился напряженным. — Так, по мелочи... Ух, знали бы вы, что за жуть повидал, перепужался так, что думал, тут и помру! У нас-то в деревне все знают, что в доме, где мертвяк, жди беды. Я ж попервой и лезть не хотел, да только оплату мне госпожа Мона задолжала, все говорила, позже отдаст. Мне по справедливости, выходит, участвовать в разделе надобно. Простоватое рябое лицо расплылось в жалобной улыбке. — Пошел я, значится, в погреб. Я тама помогал госпоже, незадолго до, ну, этого всего — дверь сломалась, петли было надобно поправить, чтоб не перекашивало. Ну и заработался, инструмент свой оставил. Пошел искать. Со стороны дивана снова донесся ворчливый бас барона: — Инструмент, как же! Так и скажи: прихватить что из хозяйских запасов! — А ежели и да, то что с того? — Робур с вызовом вздернул подбородок, украшенный заостренной бородкой. — Пища госпоже ныне без надобности, а покуда вопросы порешаем — пропадет ведь! Я, господа хорошие, не как вы — хорошей едой разбрасываться привычки не имею. Золота, драгоценностей — не взял бы, покуда не мое, а хлеб — это ж дело совсем другое! Хлеб-то я с деревни вот этими руками в особняк носил. Барон не нашелся, что ответить на столь бесхитростную тираду. Полурослик отвернулся к господину Корнелию и поежился, как если бы в натопленной гостиной вдруг ощутил отголосок зимней стужи. — И вот спускаюся по лестнице, а она там ух крутая, ступени высоченные! Под хозяев-людей все ж строили. Ну и шел я, понятное дело, медленно. А по спине мурашки, и сердце-то колотится, вот так, бух-бух! — Робур постучал себя по груди. — Иду я, значится, иду, иду... По залу разнесся протяжный недовольный вздох. Господин Тавио закатил глаза, показывая всем видом пренебрежение к чужой болтовне. А вот Мэйван замерла, вцепившись в подлокотники: длинные ногти, того и гляди, оставили бы на старом дереве царапины. Она подскочила, когда Робур с размаху ударил по стене. — И тут дверь за спиной ка-ак хлопнет! С размаху так. А она ж старая, помню, что клинило. Не могла она сама так, от ветра! Тяжеленная ведь, я ее, когда открывал, еле ворочал. Стучу-стучу, а она не сдвигается. И темнотища жуткая! Показалось даже, что дышит кто-то. Вот так, рядышком совсем, ровно за плечом. Перепуганный полурослик вытаращил глаза и вытянул правую руку . — Я тогда-то руки в кольцо сложил, вот такое. Бабуля учила — это жизни и смерти круг, от призраков сбережет. И сразу оно как-то тише и спокойней стало. Да токмо дверь так и не открывалась, покуда госпожа Нина, спасибо ей, снаружи не подсобила. — То есть, — подытожил рассказ Робура господин Тавио, — ты ничего не видел, просто дверь погреба захлопнулась за твоей спиной, а ты в темноте так перепугался, что нафантазировал себе, смешно сказать, дыхание? Стоит ли мне говорить, мой неотесанный друг, что дверь мог закрыть кто угодно по случайности, а мертвым дышать несвойственно? Стекла задребезжали под особо яростным порывом ветра. Точно завороженный, Робур глядел на заметавшийся огонь в камине. — Видали, как клонится? Это значит — здесь она, душа несчастная... — Довольно этих глупостей! Господин Корнелий, как видите, дело вряд ли стоит вашего внимания. Глупости и мелочи! К удивлению господина Тавио, жрец не рассмеялся — напротив, слегка нахмурился. — Не сочтите за пренебрежение вашим, хм, "экспертным" мнением, однако же в делах, связанных с потусторонним, следует быть осторожными. По отдельности эти случаи, быть может, ничего не стоят, но все вместе вызывают тревогу. Вы ничего не потеряете, если позволите мне как следует осмотреть дом. Черты лица самозванного "эксперта" слегка заострились, и почти сразу разгладились. Губы широко растянулись в слащавом оскале. — Осмотреть дом... Вот оно что! А стоило ли оно такого спектакля? — Прошу прощения? — Достаточно, достаточно: уж я-то все понимаю! Ах, и лучшим из нас случается обманываться мнимой невинностью. Моя славная Нина кажется такой простушкой, а меж тем нашла прекрасный способ завладеть сокровищем! — Сокровищем? — переспросил, все еще явно недоумевая, господин Корнелий. Барон Стевос коротко хохотнул: — Байка для дурней! В окрестностях ходят слухи, будто бы прятала Мона что-то очень-очень ценное. Здесь, в особняке. Но я в это не верю. Одни говорят, что украшение какое, другие — что книгу, третьи — священный меч, никакого согласия. Сходятся разве что в том, что штука древняя, много поколений в семье. Но откуда бы деревенским знать? Из них в доме бывал разве что этот коротышка. Жрец медленно склонил голову набок, как любопытная птица. — Что ж, интересно и, вероятно, может быть связано с моим делом, но, уверяю вас, я не желаю что-либо присваивать в этом доме. Более того — настаиваю, чтобы во время осмотра все вы находились со мной, чтобы исключить более приземленные объяснения. Я буду у вас на виду, а вы — у меня. Господин Тавио застонал, как от зубной боли: — Помилуйте, вы тут все рехнулись! Да что вы вообще знаете о призраках? Она ведь умерла совсем недавно! Даже если вдруг — вдруг! — моя драгоценная подруга с чего-то приняла решение обернуться блуждающей тенью, на то, чтобы обратиться в опасного духа, у нее ушло бы... — Не менее года, — перехватил инициативу господин Корнелий. — В обычных обстоятельствах, ваше суждение верно. Однако существуют досадные и пугающие исключения. Робур, все еще держащий большой палец и мизинец замкнутым кольцом, затрясся: — Верно, верно говорите! Бывает, обозлится на чтой-то, или обидел кто, а они и померли так, со злобой, с болью. Тогда сразу, почитай, злым духом восстанет: говорят, в случаях таких надобно соли в погребальный костер, и жечь, покуда кровь всю не выпаришь. А ежели останется след где, так освященным гвоздем его к полу приколотить, шоб душу поймать, а после и изгонять можно... Вежливо выслушав бормотания полурослика, Его Всесветлость улыбнулся: кажется, его наивные речи простоватого деревенщины забавляли. А вот барон Стевос с тяжелым вздохом и протяжным скрипом поднялся с дивана: — Мона, конечно, та еще дуреха была. Но если и злилась на кого, так на вон того болвана! Господин Тавио фыркнул. — Я, грешным делом, подумывал... — Робур опасливо постучал по груди, словно успокаивал колотящееся сердце. — Знаете, дело ж такое... Уж очень внезапно получилось все... Она ж и не болела ничем, и была, ну, как всегда. Три дня, считай, ее не видел, а потом прихожу, и... — Я тоже об этом думала, — через силу подала голос Нина: она не решилась бы заговорить о страшных подозрениях, но сейчас, когда прозвучали намеки другого, это уже не казалось столь же неуместным, — Что вдруг... Ну... Она замялась, и Робур кое-как пробормотал: — Убил ее кто. Вот и ярится теперь, уходить не хочет. Впервые с начала встречи, замолкли абсолютно все. Барон Стевос тревожно покусывал мундштук давно погасшей трубки. Нина закусила губу и посмотрела в пол, молясь, чтобы не разразилась очередная буря. Робур, прежде уверенный, вдруг сделал вид, что заинтересовался стенной панелью, и принялся увлеченно ковырять старое дерево ногтем. Господин Тавио замер, приоткрыв рот, точно выброшенная на берег рыба. Его невеста, кажется, готова была то ли бежать, то ли рухнуть в обморок. Господин Корнелий смотрел строго и задумчиво. А за окнами гостевого домика завывала, заставляя надсадно трещать стволы дряхлых вязов, метель. За ее пеленой особняк леди Моны Эверенн был едва различим — черное громоздкое чудовище в вихре ослепительной белизны. Причина их собрания — и виновник затаившегося кошмара. Огонь в камине ежился, тревожно подрагивал, как от незримого ветра, и хлипкие стены уже не казались спасением. Скорее из желания стряхнуть неприятное чувство, чем из действительной уверенности, Мэйван взвизгнула: — Убили? Если у кого и была возможность, так у тебя! Кого еще пускали в дом? Робур насупился: — Это уж вы зря! Я работник честный, не убивец какой! — А кто еще тогда, а? А?! — маска благовоспитанности, и без того дурно державшаяся на ярко накрашенном личике, слетела окончательно. — Ее не зарезали, не пробили голову — если и убили, то, выходит, отравили! А кто ей продукты носил? Кто мог, пока из деревни добирался, сотню раз подсыпать яду так, что никто бы и не увидел?! С каждым обвинительным тычком в свою сторону Робур все стремительнее бледнел. Наконец, он забормотал: — Это что ж вы, господа?! На меня думаете? Я ж не дурной, сам об том заговаривать, ежели убил бы! Да и на кой-то мне! Барон Стевос почесал всклокоченную бороду. — А кто вас, простаков, разберет? Сам говорил, за язык никто не тянул: ты к ней со всей душой, а она оплату оттягивала. Вот и... — Прибил, шоб ни гроша с того уж точно не поиметь?! — огрызнулся Робур: постоянные нападки высокородных начинали действовать ему на нервы. Тут рассмеялся липким, неприятным смехом господин Тавио: — А не вы ли, мой малорослый друг, хвастались по всем предместьям, будто бы дом, считай, уже ваш? Нина удивленно покосилась на Робура, который выглядел смущенным. Под взглядом девушки он еще больше съежился, как будто от ее молчания ему было даже хуже, чем от чужих подозрений. — Так я то спьяну болтал! Говорила госпожа Мона, чтоб я семью свою сюда перевез: мол, я одинокая, а вас-то много, толпа целая, разом поместье в порядок приведете, а я уж приплачу, справимся как-нибудь! Она ж не справлялась, госпожа, в последние-то года: ноги у ней болели страшно. А особняк — он вона какой! Не на одну, чай, даму строился. Токмо не про завещания энти ваши речи велись, не про смерти! — Да вы на него взгляните. Он же дубина дубиной! — неожиданно рыкнул барон Стевос. — Не додумался бы такой до отравы: с лестницы бы дурынду спихнул или с окна. Нет, тут если и действовал он, то по незнанию, по дурости. Я смертей немало повидал, самых разных. И уж если кто из нас именно отравить вздумал... Все взгляды устремились на этот раз к господину Тавио и маячившей близ него Мэйван. Робур, вдохновленный поддержкой, приободрился: — А ведь верно! Всякое говорят. Слыхал я, что ругались вы, чуть не до драки. В деньгах дело было! Вы ж у нее, госпожа говорила, постоянно брали, на дело новое! Вот токмо что взаправду приключилось — того не знаю. — Да что тут думать, — с большим чувством собственного превосходства процедил барон Стевос. — Наверняка узнала глупая Мона про его шлюший легион. Ну и пригрозила, что, если деньги ей не вернет, под суд пойдет как миленький за свои дела, и лавочка его "волшебная" тут же и прикроется. А он в ответ... — Я попрошу оставить ваши мерзкие инсинуации! — господин Тавио взвизгнул так уязвленно, что его голос в самом деле напомнил петушиный крик. — Сердце моей драгоценной Моны разорвалось бы, если бы... — Ой, да не прикидывайся, будто было тебе дело до ее сердца. Может, и правда не ты. Может, девка твоя. Во что бы ни рядилась, а нутро не спрячешь. Видал я и прежде одну базарную бабу, что любовницу жениха траванула — сунула ей трав ядовитых в пирог... — Это уже чересчур! — Мэйван вскочила и направилась к дверям. — Я в этом фарсе больше не участвую! Господин Тавио, покраснев, рявкнул: — Сядь, идиотка! Тут, в кого ни плюнь, один лучше другого, и не нам смущаться. Вот эта девчонка, например, что все молчит и в углу жмется: думает, не знает никто, что ее папаша до смерти еще все по ветру пустил. Ей теперь либо наследство, либо ночлежка! Да-да, представь себе, Мона мне жаловалась на твои письма. Нина прикусила губу так сильно, что почувствовала привкус крови. Она подсознательно ждала момента, когда собравшиеся обо всем узнают, но все равно ощущала себя так, словно ее голой выволокли на площадь и тычут палками под ребра, оценивая, как свиную тушу. — Я этого не скрывала. Я просила тетушку о помощи, но отказать было ее правом. — Ай, да хватит играть в благородство! Все вы тут, на кого ни глянь, строите из себя благолепных святых. Старый кабан нафарширован аристократизмом, мелкий дурень мнит себя честным, завтрашняя бродяжка — благородной, и все ж таки все мы здесь, и у всех цель одна: заполучить для себя побольше! Почему бы, в самом деле, нам честно это не признать, чтобы, наконец, сдвинуться с мертвой точки?! Продолжая нервную тираду, господин Тавио вскочил, едва не опрокинув стол. Теперь он метался по комнате туда-сюда и разглядывал других наследников Моны Эверенн из-под выгнутой подщипанной брови, уже не пытаясь изобразить благодушие. — Все вы хотите дом целиком, потому что только так надеетесь найти сокровище. Того же хочу и я. Но только вы все пали достаточно низко, чтобы выдумывать то убийства, то призраков. Я признаюсь — меня эти споры и сказочки изрядно утомили! По помещению снова разнесся предупреждающий кашель. Его Всесветлость, не принимавший участия в ожесточенном споре, провозгласил: — Поймите правильно: я — жрец Близнецов, а не детектив, — на миг Нине показалось, что глаза настоятеля как-то особенно хитро блеснули. — Обстоятельства смерти несчастной мне неизвестны, и, признаюсь, подобными вещами лучше бы заниматься городской страже. Я же, в свою очередь, работаю с душами. Позволите ли вы мне проделать мою работу, прежде чем я покину дом и предоставлю вам возможность решать свои дела столь долго, сколь заблагорассудится? Если даже присутствие священнослужителя не заставляет вас взять себя в руки, то, вероятно, мне стоит... — Нет-нет, прошу вас, господин Корнелий, останьтесь! — Нина бросилась к уже шагнувшему к дверям настоятелю и удержала его за рукав робы. — Пойдемте. Я провожу вас по комнатам. — Как я понял из ваших, весьма путанных, надо сказать, рассказов, особый интерес для меня представляют: музыкальный зал, спальня — и зеркало в ней, библиотека, лестница в погреб, а также — дальний коридор, ведущий в кладовую. Я ничего не упустил? Собравшиеся закивали, невольно проникнувшись к наблюдательности жреца уважением. Тот побарабанил пальцами по дверному косяку, словно о чем-то размышляя, а затем напомнил: — Все за мной, в особняк. Прошу, держитесь на виду. Если что-то пойдет не так — это для вашей же безопасности. Накиньте что-нибудь: на улице очень морозно, а в особняке давно не зажигали огня. Кто последним заходил туда? — Я, — подала голос Нина. — Вчера. Но после все заперла, а ключ всего один. Вот он, видите? Висел около входа. Я решила, что лучше забрать его сюда, к нам. Вдруг явятся воры, или кто похуже. Уставшие от долгого сидения и охрипшие от споров, наследники постепенно засобирались. Робур осторожно притушил огонь, так, чтобы остались лишь тлеющие угольки. Метель уже стихла. Когда дверь гостевого домика открылась, в замкнутый мирок вторгся холод. Небо постепенно темнело. За плотными тучами угадывался закат — мрачный, багровый, из-за чего небо над особняком напоминало еще свежее, но постепенно засыхающее кровавое пятно. Никто не испытывал энтузиазма от мысли, что прямо сейчас придется вновь войти. Даже господин Тавио, рассуждавший о призраках с видимым пренебрежением, слегка поежился. Мэйван, очевидно, не сбежала лишь потому, что ее сразу же цепко ухватили за талию и потянули за собой. — Я думала, мы успеем засветло, — виновато пробормотала Нина, но господин Корнелий покачал головой: — Ночь — время тьмы, дитя мое. Не каждая заблудшая душа явит себя при свете дня. Так даже лучше, хоть и, лгать не стану, куда опаснее. Ключ повернулся в замке со скрежетом: Нине пришлось слегка надавить, чтобы он вошел в скважину. — Странно, — пробормотала она, — в прошлый раз не было никаких проблем. Как будто дом не хочет, чтобы мы входили. — Или замок, который дряхлее многоуважаемого барона, сломался, — недовольно ввернул господин Тавио. Тяжелая дубовая дверь, выкрашенная облупившейся зеленой краской, нехотя отворилась. Девушка невольно подумала: до чего же неуютный дом. То ли дело было в стенах, чей некогда коричневый цвет стал от времени почти серым, то ли в пустых глазницах окон, то ли в холодке, забиравшемся в давно прохудившиеся туфли. Стоя посреди прихожей, еще более помпезной, чем в гостевом доме, Нина представила, как при жизни Мона Эверенн днями и ночами бродила здесь. Вот отшельница блуждает из одной залы в другую: волосы растрепаны, как воронье гнездо, шлейф вышедшего из моды платья весь в зацепках от многочисленных сколов и трещин на половицах. О чем она думала, эта одинокая дама? Чего боялась, о чем мечтала? Чем вообще можно заниматься, когда ты — владелица столь огромного поместья, без семьи, без даже настоящих близких друзей? Как ни возмущало Нину поведение барона и господина Тавио с невестой, впервые она порадовалась, что они рядом. Чем больше людей, тем меньше боишься. В подсвечниках не было ни свеч, ни даже огарков, зато на полу осталось несколько пятен красного воска. Быть может, дела у ее тети шли не так хорошо, как представлялось издалека. Или она была жадна и экономила на всем? Или, быть может, она боялась пожара? Или... Входная дверь громыхнула так оглушительно, что Нина дернулась и зацепила подсвечник. Раздался жуткий грохот, но, что куда страшнее — наступила полная темнота. — Что за глупые шутки?! — господин Тавио замер: его рука взметнулась к груди, словно он хотел схватиться за сердце, но замерла на полпути. — Кто ее закрыл?! Кто был рядом с дверью?! — Есть тут у вас свет? Хоть какой-то! — пискнула Мэйван, из-за невозможности уйти спрятавшаяся на всякий случай за спину своего тощего жениха. Она подобрала подол шитого мехом платья и съежилась так, словно надеялась, что темные силы ее не заметят. И тут прихожая озарилась слабым сиянием. Нина не успела испугаться, когда заметила зажженную свечу в руках господина Корнелия. Лицо жреца, подсвеченное снизу, выглядело зловеще, несмотря на успокаивающую полуулыбку. — Не волнуйтесь. Держитесь поближе ко мне. — А отчего бы не зажечь побольше свечей? Скажем, по одной на каждого? — как ни храбрился барон Стевос, Нина заметила, как нервно тот вцепился в свою трость: того гляди, занесет для удара, готовый противостоять любой угрозе. Господин Корнелий кивнул, раскрывая сумку: — Вы правы. Тем более так я смогу видеть вас всех. Буду уверен, что никто не отстал. Вскоре прихожая стала чуть светлее, хотя высокие потолки и дальняя часть помещения все еще тонули в сгущающемся мраке. Процессия тех, кто еще недавно готовы были разорвать друг друга в жарких спорах, теперь сбилась в кучу. То и дело барон Стевос бормотал ругательства под нос, наступая на подол платья Мэйван или натыкаясь на беспрестанно бормочущего Робура. Нина могла различить отдельные строки: — Ступай от чужих ворот, да прямо в Круговорот, живому живое, мертвому покоя, ступай по кольцу, от начала к концу... — Тише ты! — шикнул господин Тавио, чьи нервы ощутимо сдали. Тем временем господин Корнелий вопросительно обернулся: — Раз вы, без сомнения, храбрейший из собравшихся, так, быть может, покажете мне, куда идти? Мужчина потерял дар речи: ненадолго ему показалось, что жрец упрекает его в трусости. С вызовом задрав подбородок, господин Тавио вышел вперед: — Попрошу за мной, Ваша Всесветлость, раз так настаиваете: вот сюда, на второй этаж. Прежде прочего стоит осмотреть место, где нашли тело, вы согласны? — Безусловно, — кивнул настоятель. — Так проще всего обнаружить сокрытые следы. Но никакие сокрытые следы искать не потребовалось. Следы ярко и бесстыдно демонстрировали себя — в осколках разбитого зеркала, усеивавших пол. Точно в паучьих глазках, в них отражались огоньки свечей, придавая пыльному будуару совсем уж жуткий вид. Несколько крупных обломков, точно клыки, скалилось из опустевшей рамы. Робур забормотал заговоры уже в голос, Нина поежилась, а барон Стевос резко хохотнул и хлопнул Мэйван между лопаток так, что та едва не выронила свечу: — Помнится, говорил я, что нет в тебе ничего знатного? Ну, гордись: знатно перепугаться тебе удалось! Совершенно белая дама принялась кусать губы: за время их осмотра она уже сжевала почти всю яркую помаду. Теперь губы были бледными, словно Мэйван и сама была привидением: некогда роскошный макияж размазался и напоминал трупные пятна. — Я его не разбивала, — пролепетала она, как маленькая девочка, заведомо знающая, что ей не поверят. — Я убежала, только и всего! Клянусь, я... Господин Корнелий положил широкую ладонь испуганной девушке на плечо. — Не бойтесь: пока я с вами, я сделаю все возможное, чтобы уберечь вас от зла. Быть может, кто-то заходил в спальню после вас? Все присутствующие дружно замотали головами. Нина шумно вздохнула, и в этот момент различила странные звуки где-то вдалеке. Она сказала себе, что ей чудится, что от напряжения голова кругом, вот и выдумывает то, чего нет. Но тут барон Стевос рявкнул: — Тихо вы. Слышали?! — Ничего я не слышал, — господин Тавио демонстративно перешагнул через осколки, по-хозяйски прогуливаясь по будуару. — У вас, стариков, вечно в ушах зве... Мэйван всхлипнула: — Я тоже слышу! Ох, сохрани свет мою душу! Поет кто-то. Там, вдалеке. — Или воет, — просипел Робур, — Плачет как будто... Господин Корнелий сосредоточенно кивнул: — Держитесь за мной. Я вижу много тревожных знаков. Лучше никому не отставать. — Вы же защитите нас? Если вдруг... Если госпожа Мона... — Нина молитвенно провела по лицу ребром ладони. Жрец одарил ее еще одним важным кивком, но без следа прежней улыбки. А странный звук то стихал, то раздавался снова. Тонкий, похожий то ли на попытки как следует распеться, то ли на скулеж, то ли на рыдания. Господин Тавио нарочито громко топал, заглушая его, и говорил так же, все повышая и повышая тон: — Этот дом, господа и прелестные дамы, очень стар, и, уж скажу прямо, неухожен. Здесь наверняка полно щелей, в которые задувает ветер и создает сию прелюбопытную звуковую аномалию. — Н-наверное, — отбивая зубами барабанную дробь, Мэйван крепче сжала свечу. — Но, дорогой, помнишь, в прошлый раз, когда мы ходили здесь, такого не было! Ее жених, нервно дергающий ус, поморщился: — Ох, не говори, что тебе эти легковерные глупцы задурили голову. Верно, мы не слышали подобного: но прежде не было и столь сильного ветра! Когда открывалась дверь музыкального зала, Нина даже зажмурилась, почти уверенная, что нечто, наблюдавшее с той стороны затворенных окон, все еще там, рядом с пыльным роялем, чьих клавиш давно не касалась ничья рука. Но помещение пустовало, и она почти успела выдохнуть, когда барон Стевос воскликнул: — Что за демонские уловки! Почему открыты окна? Только сейчас она заметила, что нижние створки некоторых окон приподняты над полом и зафиксированы — совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы занавески слегка покачивались. Господин Тавио тут же издал торжествующий возглас: — Видите? А я говорил! Стоило бы подуть ветру, они тотчас бы начали колыхаться. Что же до, ммм, какой-то женской руки на стекле... Милочка, можете ли вы поручиться, что она вам не привиделась на нервной почве? — Не знаю уж, что вы говорили, — рыкнул барон, разволновавшийся пуще прежнего. — Но эти окна я сам закрывал! Недолгое облегчение вновь сменилось тревогой и предчувствием беды. Сердце Нины сжалось до размеров булавочной головки. В этот момент господин Корнелий, осматривавший окна поближе, вдруг удивленно вскрикнул. — Что там?! — хором спросили Мэйван и Робур. Жрец перевел дух, а затем посторонился, указывая на след своего дыхания на стекле. Там явно проступил отпечаток ладони. Ненадолго господин Тавио лишился дара речи, а затем воззрился на настоятеля с подозрением. — Зрелищно, ничего не сказать: но я уверен, вы только что сами его и оставили! — Каким образом? — осведомился господин Корнелий, прикладывая свою ладонь рядом с отпечатком. Не нужно было долго присматриваться, чтобы заметить: его рука была куда крупнее и шире. — Эй, вы двое, и, пожалуй, малорослый этот: подите сюда! — по-военному скомандовал барон Стевос. — Сейчас-то и сравним. Меньше всего Нине хотелось оказываться рядом со стеклом: она уже готова была бежать, лишь бы остаться в целости и сохранности, в простом, понятном материальном мире. Но пришлось подчиниться. Ее рука оказалась чуть мельче, чем та, что оставила след. Натруженная ладонь Робура подходила по размеру, но не по ширине. Больше всего сходства со следом обнаружилось у изящной руки Мэйван, но и то не было идеальным: пальцы той, кто коснулась стекла, были чуть длиннее. Тем не менее, барон многозначительно покосился на господина Тавио и поднес свечу к самому его носу. — Не желаешь ли поведать о своих планах, сэр шарлатан? Но во вранье ты хорош: даже я почти поверил тебе и твоей шлюхе! — Не было меня тут! — Мэйван всхлипнула, чуть не плача. — Знаете, катись оно все — я расскажу, как есть, пожалуйста, поверьте! — Ну давай, только побыстрее. Дрянное это местечко... Не хочу задерживаться. Даром он мне не сдался, этот домишко. У меня есть чудесный особняк в Золотом Квартале и довольно средств для обеспеченной старости. Все эти проклятья, призраки, копание в прошлом — не по мне! — Мэйв, только попробуй... — угрожающе начал господин Тавио, но невеста уже не собиралась его слушать. — Он действительно нравился ей. Хозяйке дома. Как-то раз он и попросил, чтоб она подарила ему свое сокровище — якобы для изучения. Но госпожа М... — Мэйван поперхнулась, словно не решаясь громко произнести имя покойницы в темном зале. — В общем, она сказала, что сокровище передаст только по наследству, а пока оно нужно ей самой! Господин Тавио тут же ощетинился. От дыхания пламя его свечи тревожно заметалось: — Если б вы ее слышали тогда, вы бы так на меня не смотрели! Такой уж была Мона — мед пополам с ядом. Когда она расхохоталась, я тут же понял, что поверил болтовне деревенщин, что нет никакого сокровища! Вы бы знали, каким дураком я себя почувствовал — а она еще посмеивалась, когда вела речи о наследстве. — Т-тут он не врет, — шмыгнула носом Мэйван. — Госпожа всегда была, простите, боги, что плохо о мертвой — взбалмошной, и редко когда говорила прямо. Она любила подшутить над всем, что о ней сочиняют селяне... До того она говорила Тавио, что она — самая настоящая чернокнижница, и ест младенцев, и ровно с той же насмешкой! — Может, и не брешет, — барон Стевос нахмурился. — А только полностью в сокровище верить не перестал, раз возомнил, что мы тут все за ним явились. — А как было заново не поверить? Когда все вы настаивали, что желаете заполучить дом целиком, а не часть от продажи, я понял, что, может, была в слухах и доля истины. Иначе с чего бы тебе, старик, тянуть лапы к этому дому? Ты и без того богат! — Я прошу вас, давайте позже! — взмолилась Нина, когда издалека вновь послышался полувой-полуплач. — Когда уйдем отсюда... Никакого дома мне не нужно: на своей доле денег уж как-нибудь продержусь! — Да и мне куда с проклятьями разбираться-то! Отплатят мне пусть только, что по счету не уплочено, и пойду! — простонал Робур, уже охрипший от бесконечного бормотания народных заговоров. Мэйван с надеждой обернулась на жениха, но тот уже восстановил свой привычный высокомерно-брезгливый вид. — Мы здесь, кажется, вместе со жрецом. Который, надо полагать, вполне в состоянии избавить дом от проклятий, призраков, подвальных гномов, разумных блох и прочей ерунды! Ваш вердикт, господин Корнелий? — Место и впрямь неспокойное. Словно дыхание смерти витает в этих стенах. Что-то злое, чуждое... Но точно сказать я смогу только по окончании осмотра. И после проведения ритуала. — Да-да, все это очень увлекательно. Нельзя ли ускориться? Моя милая невеста, сдается мне, вот-вот рухнет в обморок, молчу уж о девочке и простофиле. Не ответив, господин Корнелий ускорил шаг. Он мельком оглядывал темные углы и дверные косяки. Нина то и дело вздрагивала: из-за темноты огоньки их свечей все время отражались в стеклах, и оттого казалось, что их гораздо больше, чем шестеро. Как любопытные духи, отражения крались за ними, то ли наблюдая, то ли готовясь к нападению. Господин Тавио же непрерывно вещал: — О, я не раз сталкивался с тем, что в простонародье зовется "призраками", и, уж поверьте профессионалу, в большинстве случаев это лишь игры воспаленного разума. Порой — немного магии, дыма и зеркал. Разумеется, я не оспариваю существование духов как таковых, однако же важно понимать, что паттерны явления их весьма предсказуемы. И в данном случае... Замерев, он принюхался. — Это еще что? — Розами пахнет, — пробормотала Нина. Господин Корнелий, оторвавшись от дверного косяка, который внимательно изучал, заглянул в библиотеку. В самом деле: во всем помещении витал удивительно свежий, до головной боли дурманящий аромат розового масла. — Пф! Если я что и знал о Моне, так это то, что она терпеть не могла розы. Ее призрак, если бы таковой вдруг существовал, уж точно предпочел бы более экзотичный и сложный аромат. — Зато у нее розы в саду росли, — ввернул Робур, не переступавший порога библиотеки. — Я, значится, подстригал. Год назад, и прошлой весной-то... — Ваша Всесветлость, а что это? — сдавленно пискнула Мэйван. Сейчас она уже походила на испуганного растрепанного кролика. Господин Корнелий посторонился, указывая на странный символ, выцарапанный над самым полом. — Я заметил уже несколько таких знаков прежде. Один мог бы быть совпадением, но три... Темный сигил, знак злого колдовства. Откуда бы ему здесь взяться? Он нахмурился. Его лицо, подсвеченное снизу, напоминало статую, вытесанную из грубой горной породы. — Если нечто подобное, противное богам, оставил кто-то из вас... Наследники, не сговариваясь, побледнели. Лишь господин Тавио, скорее из упрямства, упер свободную руку в бок. Вот только его хитрые, сочившиеся прежде притворным благодушием глазки так и бегали из стороны в сторону. Сложно было не встревожиться от резкой стальной нотки, несвойственной всегда доброму и открытому настоятелю. Господин Корнелий, стоящий спиной у лестницы, вдруг вздрогнул. Свеча в его руках погасла, и все услышали хриплый женский шепот: — Убирайся! Завязалась неловкая возня: Робур взвыл и бросился под стол, по пути столкнувшись с Мэйван, барон Стевос занес повыше трость, готовый ударить любого, кто приблизится, и случайно задел полку с кухонной утварью. Когда кастрюли и миски осыпались на пол, Нина выронила свечу и тут же принялась затаптывать пламя. К счастью, половицы не успели загореться. Темнота сгустилась, плотно обступила наследников и жреца. Господин Корнелий, однако, сосредоточенно скомандовал: — Держитесь здесь и разожгите кухонную печь для ритуала. Я же спущусь вниз, в погреб, и как следует осмотрюсь. Господин Тавио, сопроводите меня? Однако даже бахвалящийся шарлатан примолк в поисках причины для отказа, что звучала бы достаточно прилично. Нехотя он сделал шаг в сторону погреба, изо всех сил оттягивая неизбежное. Тут Робур подал голос из-под стола: — Вы токмо осторожней там, а то, эт самое, духи-то всякие до страха ой как охочи! Да вы соли, может, возьмете по щепотке? Помогает, говорят... — А ведь верно, верно! — воскликнул трус с огромным облегчением. — Быть может, мне не стоит спускаться. Да и кто, как не я, пронаблюдает, чтобы приготовления к изгнанию были сделаны, как надо? — Боишься, так хоть признай, — рявкнул барон Стевос. Господин Тавио оставил его упрек без внимания. Жрец, тяжело вздохнув, принялся спускаться по ступеням в одиночку. Свеча его, вновь зажженная, отбрасывала по стенам танцующие тени. Постепенно свет растаял во мраке: лестница в погреб была крутой и внизу поворачивала вправо. Нина вытянула шею, приглядываясь и прислушиваясь, пока за ее спиной Робур стучал зубами: его трясущиеся руки никак не могли высечь искру, чтобы подпалить разложенные дрова. Ей казалось, что оттуда, снизу, доносятся отголоски разговора. Двое шептали: мужчина и женщина. В мужчине она опознавала господина Корнелия, а вот второй, потусторонний, жуткий голос, холодил сердце. Невольно девушка вновь принялась молиться. И вдруг, громче прежнего, крик повторился: — Убирайся! — и то был оглушительный визг, какой не могло бы исторгнуть смертное горло. Мэйван закричала следом и бросилась к черному ходу. Как она ни дергала ручку, дверь не поддавалась: перепуганная, Мэйван тянула ее не в ту сторону. Робур, уже не скрываясь, забормотал: — Соли дам и огня, не коснешься меня, будет соль да огонь, то, что дышит — не тронь... Наконец, огонь начал разгораться, и Нина задышала чуть спокойнее. Ненадолго: когда Его Всесветлость вновь показался в дверном проеме, лицо его выражало озабоченность и тревогу. — Она не желает уходить, — прошептал он. — Не по доброй воле. Мне всякий раз жаль, когда души не могут должным образом упокоиться. Скажите, была ли она захоронена по правилам и достойно? — Разумеется, была! — барон Стевос дернул плачущую Мэйван за плечо, чтобы та перестала ломиться наружу. — Я лично распоряжался. Великолепный костер, и лучший погребальный жрец, какого можно пожелать — из тех, что есть в окрестностях. Господин Корнелий поставил сумку прямо на кухонной тумбе и принялся раскладывать что-то на столе: Нина заметила тряпичную безликую куколку, несколько загадочных порошков и железное колечко. Она про себя удивилась, сколь это похоже на те же вещицы, какими пользуются для оберегов обычные крестьяне, но не собиралась вслух ставить под сомнение методы Его Всесветлости. Последней в ряд легла расческа, на которой осталось несколько длинных женских волосков. — Госпожа Мэйван, — обратился настоятель к плачущей даме. — Вы ведь не пользовались этой расческой? Это волосы покойной? Это крайне важно для успеха ритуала. — Конечно, не пользовалась! Ничего мне от нее не нужно. Ох, говорила я Тавио, что это плохая идея... — Помолчи! Не обращая внимания на очередную склоку пары, господин Корнелий протянул каждому из собравшихся по щепотке одного из порошков. Тот источал резкий запах и напомнил Нине самый обычный толченый перец. — Если она явится — бросьте свою щепотку в нее, каждый. Надеюсь, это вас защитит. Помоги нам боги, она сильна, и сильна ее злоба. — Она злится? — пролепетала Нина. — Но на что? — Быть может, она была убита. Быть может, считает кого-то виновным в своей гибели. Но расследования — дело стражи. Я же устраню опасность, дабы в этом доме можно было находиться, не рискуя жизнью. Настоятель осторожно снял волоски с расчески и принялся, бормоча молитву, обматывать их вокруг тряпичной куколки. Робур, кажется, понимавший смысл его действий лучше прочих, одобрительно кивнул. — Нарекаю тебя Моной Эверенн, — уже громче произнес господин Корнелий, и его сильный голос подхватило эхо в залах старого особняка. — Будь проводником заблудшей души. Проведи ее сквозь пламя, чтобы душа разгорелась в новой рожденной жизни... Он почти торжественно уложил куколку на печную лопату, после чего сунул ее прямиком в огонь. Пламя коснулось брошенной тряпичной куколки, и его языки окрасились в зеленый. Наследники ахнули — все, кроме господина Тавио. — Медная стружка, должно быть, — он усмехнулся даже с некоторым уважением. — Вот уж не думал, что церковники пользуются теми же методами, что и уличные шарлатаны, Ваша Всесветлость! Не расскажете ли, как вы устроили этот трюк с го... Господин Корнелий вдруг схватился за голову и закричал. То был вопль абсолютного, совершенного ужаса, заставивший наследников броситься врассыпную. Тени метались по разгромленной кухне. А настоятель, держась за голову, цедил сквозь стиснутые зубы: — Ты сильна, но воля богов сильнее. Ступай! Несколько прядей в волосах мужчины стремительно побелели, глаза на миг поменяли цвет на ту же пронзительную зелень. Тут даже господину Тавио стало не по себе. — Отблески огня, наверняка, а на волосах... М-может, если спрятать в рукавах толченый мел... Мэйван наконец совладала с неподатливой дверью и тут же вылетела из особняка. Она поскальзывалась, падала и тут же вскакивала, не обращая внимания на порванное перепачканное платье. Следом за ней, размахивая руками, мчался Робур. Нина не бежала лишь потому, что не слушались ноги. Она замерла, как парализованная, глядя, как человек, слывший сильнейшим из светлых жрецов в окрестностях, корчится под давлением неведомой силы. — Уходи! — на исходе сил крикнул господин Корнелий, бросаясь к печи, и вдруг огонь погас. Кукла, дымящаяся, но еще целая, лежала на углях. Барон Стевос, господин Тавио и Нина, единственные из наследников оставшиеся наблюдать, замерли, боясь пошевелиться. — Проклятое место... Темная душа... — едва шевеля губами, забормотал жрец: теперь его виски сверкали сединой. — Здесь нельзя жить! Сжечь, все сжечь — дотла! Даже не обернувшись на остальных, настоятель схватил со стола сумку и бросился бежать. Лишь когда его фигура растворилась в ночи, Нина поняла, что все это время не дышала. Легкие горели. Она шумно вдохнула и почувствовала, как от прилива воздуха закружилась голова. Не сговариваясь, все трое направились к дверям. Когда они отошли на приличное расстояние, барон развернулся и погрозил особняку тростью. — Катись этот дом в пекло! Если хочет кто — забирайте, а по мне, лучше бы в самом деле сжечь, а землю — продать. От этой ненормальной вечно были одни проблемы при жизни — глупо было бы ждать, что она перестанет пятнать гордое имя нашего рода после смерти! — Настоятель поседел, вы видели? — Нина ежилась и всхлипывала, не решаясь обернуться: ей все казалось, что из окон особняка кто-то с ненавистью смотрит в спину. — Кто как, а я ему верю: нельзя здесь жить! Мэйван и Робур, когда трое вошли в гостевой дом, уже собирали вещи. Господин Тавио, бледный, но все еще отказывающийся верить, что получит вместо целого особняка в лучшем случае малую долю с продажи земли, ухватил невесту за локоть: — Дорогая, что же ты... — Как хочешь, а я тут больше не останусь! И на минуту! Сдалась тебе эта дрянь? Забирай! А я уж лучше переночую в деревне, а завтра же — назад в столицу. И только попробуй сказать, что все это розыгрыш! — И скажу! — господин Тавио окончательно потерял самообладание. — Скажу, что не видел ничего, что не мог бы устроить обученный маг! — Вы в своем уме?! — Нина, уставшая от вечерних тревог и долгой ругани, вспылила. — Я знаю настоятеля, и все в деревне тоже! Вы, верно, забыли, что чародеев к церковному служению за пределами церкви Торис не допускают? — Правду говорит, зуб даю! — простонал Робур, уже сложивший в узелок нехитрые пожитки. Он огляделся, убеждаясь, что ничего не забыл, после чего поспешил наружу, к вытоптанной тропе, ведущей к далеким огонькам других домов. — Он же, почитай, с послушника тут служит, и ни разочка не было, чтоб колдунством занимался, ни единого. Эх, пойду я! А все, что госпожа задолжала, прощаю, что ж я, дурной, на проклятое зариться! Э, нет, так дела не делаются. Я вот что предлагаю: встретимся назавтра у храма Аркаса, тама и сговоримся, как бы и пожар устроить, и землю после запродать. Чтоб засвидетельствовали: нету тут ничего, ушло... — Хоть и мелкий ты, а умишко-то проворнее, чем казалось! — барон Стевос усмехнулся. — Не думаю, что господин Корнелий согласится сам сюда вернуться. — Может, и согласится, — неуверенно пробормотала Нина. Она чувствовала себя виноватой перед Его Всесветлостью, и лишь молилась про себя, чтобы причиненный жрецу вред оказался не слишком серьезным. Со старого барона слетела спесь, как облезает старая позолота. Он задумчиво закурил, а затем, решившись на что-то, хлопнул Нину по плечу. — Пошли-ка с нами в деревню, девочка. Хорош я был бы джентльмен, если бы позволил тебе блуждать одной по ночам! Вопрос-то решен. Дом — к демонам, а выручку за землю разделим. Эй, мелкий, как там тебя! Сколько, говоришь, она тебе обещала? — С чего это решен?! — взвился господин Тавио. — Не говорите так, словно спросили меня! Не нужен вам этот дом — так извольте, я заберу! Стевос Эверенн оглянулся на него, точно на мелкое насекомое, и скорее устало, чем злобно, бросил: — Значит, дурень ты, каких поискать. А затем барон, Нина и Робур удалились. За ними торопливо заковыляла Мэйван, напоследок бросив на жениха уничижительный взгляд. Дверь хлопнула, и вот господин Тавио остался в гостевом доме совершенно один. Потянулись мучительные минуты. После постоянной ругани и болтовни последних дней тишина оглушала. Примолкла даже природа: ни шума ветра, ни скрипа приоткрытой ставни. Вскоре затихли шаги и голоса. Самый упрямый и жадный из наследников словно погрузился под толщу воды, и не было ему другого собеседника, кроме его же невеселых размышлений. "Как он это все устроил? — раз за разом вопрошал господин Тавио, не находя ответа. — Этот проныра-жрец! Всех убедил, будто бы в доме обитает призрак — что за вздор!" Но, как ни старался, он не мог найти разумного объяснения всем странным совпадениям, как не мог и заставить себя вернуться в погреб, чтобы проверить: не спрятал ли, чего доброго, Его Всесветлость в подвале помогавшую ему сообщницу. Иногда господин Тавио посматривал в окно, на тропинку к крыльцу: может, та девица, что изображала дух, сейчас пройдет мимо? Однако чем дальше, тем больше и эта версия рассыпалась в прах: никто не стал бы столько времени даром торчать в холодном подвале. Может, сообщница ушла окольными путями? Да, в это можно было бы поверить, будь сейчас любое другое время года. Но зимой, после метели, когда даже основные дороги едва проглядывают в белом покрове... Вдруг что-то мелькнуло на краю поля зрения, среди чахлых одичавших вишен. Господин Тавио прищурился, пытаясь рассмотреть белое нечто, но оно уже пропало. А затем, прежде чем он успел списать это на снежный ком, сорвавшийся с ветки, раздался стук в дверь. — Что, Мэйв, уже вернулась? — скорее бахвалясь, заговорил он. Вот только колени подкашивались, когда он приближался к двери. Казалось, там, за створкой, его ожидает нечто чуждое, и, вероятно, жаждущее мести. "Глупости," — повторил господин Тавио, как молитву, и дернул дверь на себя. Женщина, стоявшая на пороге, не имела ничего общего с Мэйван. Мона Эверенн, бледная, с жутко исказившимися чертами, стояла на расстоянии вытянутой руки. Она улыбалась — и десны ее были черно-синими, как у покойницы. Бывшая хозяйка особняка была одета в то же белое ночное платье, в котором она была в момент смерти. Господин Тавио моргнул, но наваждение не исчезло. Напротив, она стояла перед ним так ясно, словно вновь обрела плоть. Руки и ноги ее были черны от сажи, а подол платья, казалось, еще тлел и дымился. Вот она протянула руку, открыла рот, готовый исторгнуть уже знакомый крик, и тогда тот, кто громче всех заливался о дружбе с ней, бросился бежать. Какое дело, что он не убивал ее, если призрак явился по его душу! Беглец, рыдающий, как дитя, не помнил, как захлопнул дверь, как разбил стулом окно и выпрыгнул в сугроб. Несколько осколков впились в руки и плечо, но его это не заботило. Оставляя за собой кровавые следы, господин Тавио бежал и кричал, кричал, как новорожденный младенец, пока не сорвал горло. Когда он примчался в деревню, всклокоченный, без зимнего плаща, он едва смог просипеть: — В пекло этот дом, сжечь его! Вскоре окрестности осветило зарево пожара. Старый особняк стоял в огне безмолвным мучеником, и каждое окно смотрело то ли с немым укором, то ли с затаенной злобой. Долгое время он отказывался поддаваться пламени, и вдруг в один момент, со скрипом, похожим на последний вздох, сложился внутрь. Крыша просела, обнажив острые обломки балок, и в этот момент ледяная рука, сжимавшая сердце Нины, наконец-то разжалась. Она прошептала заупокойную молитву, надеясь, что душа ее тети наконец-то освободилась и устремилась навстречу иному миру в клубах черного дыма. Вдруг неожиданный гость показался близ догорающего пожарища. Господин Корнелий, на чьих волосах Нина с удивлением не обнаружила и следа седины, остановился в недоумении. — Что здесь происходит? — осведомился он хорошо знакомым ей мягким тоном. Тревога, едва отступившая, вновь повисла над собравшимися тяжелым облаком. — Так вы же... — едва ворочая языком, заговорила девушка. — Вы же были с нами! Здесь, в особняке. Говорили, что госпожа Мона обернулась духом... Что дом нужно сжечь! С каждым ее словом глаза настоятеля округлялись все сильнее, пока он, наконец, не воскликнул: — Сохрани боги! Но ведь я уезжал по делам прихода: я был в столице уже целую неделю! Земля ушла из-под ног, и Нина рухнула бы в обморок, если бы ее не поддержал стоявший рядом Робур. Тут же поднялась суматоха, быстро дошедшая до деревни. Явление Его Всесветлости серьезно взбудоражило окрестности. Вдруг оказалось, что в церкви знать не знали о его якобы "возвращении". Младшие жрецы с трудом верили Нине, заявлявшей, что встретила его близ таверны, когда он подошел спросить, как идут дела с наследством, и справился, не нужна ли помощь. И каково теперь было слышать, что все это время настоятель был в столице, не только в одном дне пути, но и по другую сторону широкой судоходной реки, через которую не перебраться без ведома паромщиков! Но, кем бы ни был загадочный двойник, дом леди Моны Эверенн был сожжен — а вместе с ним погребены и его тайны. Тот же, кто притворялся Его Всесветлостью, неспешно брел по восточной дороге, избегая большого тракта. Жреческую робу он сменил на теплый дорожный плащ и элегантный камзол, а простоватое, но доброе лицо — на аристократичное, с тонким длинным носом и массивным шрамом на подбородке. Он любил добавлять такие детали к маскам, которые носил. Крупные родинки, шрамы, ожоги были отличным способом создать запоминающийся образ: каждый, описывая его, в первую очередь припомнит яркую выделяющуюся черту. Стоит ее стереть, даже оставив лицо в остальном без изменений, и тебя уже не узнать. Эти нечастные так яростно боролись за особняк! Отчасти ему было совестно — особенно перед доверчивой Ниной. Но рисковать было нельзя. Таинственный путник явился по следу культистки, прятавшей весьма опасный артефакт, и не мог знать наверняка, осведомлены ли о тайнах леди Эверенн ее окружение и наследники. Кто-то предложил бы положиться на официальную церковь, конечно. Вот только предки почтенной леди, культисты Королевы Отражений, ускользали от них вот уже столетие — с чего бы что-то изменилось теперь? Под плотными сапогами похрустывал подтаивающий лед. Путник вспоминал, как сразу же после смерти леди Моны забрался в особняк, чтобы изучить его. Как обнаружил зловещие сигилы, подтверждавшие его догадки. Как пытался отпугнуть наследников, изображая призрак. Как позже, уже нося обличье жреца, спустился в подвал и имитировал беседу на два голоса, но в то же время — осматривал тайную нишу, в которую не успел заглянуть в первый визит. И "сокровище", которое в самом деле хранила леди Эверенн, было там. След древнего зла, совращавший всех, кто им владел, на служение Имре. Осколок демонического зеркала, черного, как безлунная ночь. В его поверхности можно было различить свое лицо, но не мир за спиной. Взглянешь раз, и эта тьма будет преследовать тебя вечно, пока однажды не сгинешь — или не поддашься. Теперь этот осколок, часть страшного наследства и главной тайны рода Эверенн, покоился в полу подвала, а рухнувшие потолочные балки надежно перекрывали доступ к его последнему пристанищу. Что ж, вряд ли в таких случаях возможен лучший исход. Пусть призраки этого дома исчезнут, развеются в небытии вместе с дымом. Тогда, быть может, еще несколько душ получат шанс на новое начало, и никогда не встретятся с искушением узнать, что же там, за гранью. Странная это вещица – наследство. Кто-то получает дорогую для предка сколотую чашку, кто-то – золото и драгоценности, а кто-то – темные, потаенные секреты. Винсент Видд, детектив, меняющий лица, незаметно усмехнулся, представляя, сколько слухов поползет теперь по тихим предместьям, и ускорил шаг. Пожалуй, не всякое наследство стоит того, чтобы его получать.