За гранью чёрного стекла

Башни городской тюрьмы угрюмо возвышались на фоне серого неба. То был один из тех дней, когда тучи грозят разразиться ливнем, но дождь всё никак не начинается. Всё тонет в дымчатом тусклом свете, и тяжело дышать от духоты. Себастьян Морглайд, верховный судья Мидстренда, старался шагать уверенно, не выдавая тревоги. Когда он приблизился к тяжёлым закрытым воротам, стражник, дежуривший подле, слегка прищурился. Судье не понравился этот взгляд, за которым читалось осуждение и отчётливый незаданный вопрос. Глядя на стражника с высоты прожитых лет, он отчеканил: — Он в камере? — Да где ж ему ещё быть, поганцу, — собеседник сморщился, будто собирался сплюнуть, но в последний момент удержался. — Сидит в цепях. Мы на него лучшие кандалы надели, что нашлись. Второй раз не выскочит. Это звучало успокаивающе, но всё же Себастьян обернулся к своей дочери, тенью следующей по пятам. — Милая, ты уверена, что хочешь туда войти? — судья говорил заботливо, но втайне надеялся, что сейчас Иветта согласится отступить и вернётся домой, в безопасность родных стен. Меньше всего ему хотелось, чтобы заключённый, недавно устроивший в стенах тюрьмы настоящую бойню, пересекался с его дочерью. Но немая девушка упрямо нахмурилась, выражая решимость, схожую с отцовской. Волнение выдавало лишь то, как глубоко она прятала руки в широкие рукава платья. — Хорошо. Откройте. Мне нужно побеседовать... С ним. Стражник нехотя поднял засов на боковой двери и посторонился. Себастьян прошёл внутрь, как можно шире расправляя плечи. Шепотки, преследовавшие его уже второй день, вонзались в его напряжённую спину. О, он представлял, как никто другой, сколь радостно сейчас его противникам. Почти видел, как почтенные горожане собираются кружком и сладострастно перемывают ему кости. Их шокировала случившаяся трагедия, безусловно. Но одновременно, что было куда приятнее для жестокой, алчущей крови толпы, она доказывала их правоту. Величаво и строго проплывая по лестницам и коридорам, ведущим к камере, Себастьян с тоской размышлял о своей многолетней работе. Кажется, целая вечность минула с того дня, когда он, ещё юный помощник прежнего судьи, воочию узрел, что обитателям Мидстренда представлялось под "справедливостью". В памяти его тянулась бесконечная вереница висельных петель и висельников, вздёрнутых без разбора: одних прежде забивали до смерти, и это считалось милосердием. Виновные, невинные — толпе слишком часто нет дела. Достаточно пары убедительных слов, и вот уже на расправу волокут случайных несчастных. О, видят Близнецы, он боролся! Вот только куда сложнее, чем вымуштровать стражу, оказалось убедить народ в необходимости милосердия. Себастьян и горожане словно говорили на разных языках, не способные понять друг друга. Как это — нельзя решить спор, зарубив дурного соседа? Это что же — ограничивать себя не только в действиях, но и в помыслах? Но Себастьян, стиснув зубы, терпел и повторял себе, что перемены не приходят сами — их свершает народ. Он призывал себе в свидетели умолкших богов, он учился звериной простоте консервативных стариков, и всё с единственной целью: выучить горожан доверять своим властям в достаточной мере, чтобы не брать справедливость в свои руки. Судья Морглайд призывал к здравомыслию, к торжеству закона столь совершенного, что позавидовали бы древние хранители Арк-Амрита. Учил: преступники — тоже люди, пусть даже заблудшие и сломленные. Их нужно научить, помочь исправиться, и совершенно недопустимо, ни при каких обстоятельствах, вешать их или рубить головы. Стены живут дольше, чем люди, строившие их: стёртые ступени, по которым спускался Себастьян, совершенно не изменились со времён его юности. Такой же была и камера. Судья Морглайд, как прежде, слышал голос со дна памяти, принадлежавший юноше, почти подростку. Тощий, нескладный, вечно недоедавший. Но свидетели, как один, утверждали: именно этот мальчишка нанёс смертельный удар во время массовой драки. Старик помнил то грязное лицо в мелких оспинках, руки, сложенные на груди, и насмешку над милосердием — каменный лик прежнего верховного судьи, без колебаний утвердившего смертный приговор. Звякнули ключи. Тень несчастного мальчика, так и не дождавшегося справедливости и сострадания, развеялась. Теперь на его месте был другой, по-хозяйски откинувшийся на стену. Щетинистый полуорк нагло усмехался, держа скованные руки на весу. Он точно пытался продемонстрировать, что даже самые тяжёлые кандалы — не помеха яростной силе, напитывающей его мышцы. Мясник Перекрёстков. Чудовище. Убийца. — Откройте камеру, — приказал Себастьян, и голос его не дрогнул, хотя стражница, стоявшая у клетки, посмотрела на него с ужасом и сомнением. — Вы уверены, господин Морглайд? Этот зверь убил пять человек, и это только из числа заключённых! Ухмылка полуорка стала шире: верхняя губа поползла вверх, и торчащие наружу бивни показались ещё больше и острее. Заключённый, так и не назвавший настоящее имя, наслаждался страхом своей тюремщицы, и в беспросветно-чёрных глазах таилось зловещее обещание. Но поддаться ужасу значило проиграть, а этого Себастьян никак не мог себе позволить. Гордость в нём звучала громче страха. Он повторил: — Отоприте дверь. Я не собираюсь вести беседу через решётку. Иветта... А ты лучше отойди. Побудь с госпожой Вэйд. Немая девушка отрицательно покачала головой. Стражница нехотя отомкнула один замок, второй, за ним третий, и, наконец, подняла засов. Полуорк наблюдал за этим, как сытый медведь за жирной оленихой. Себастьян оправил свою мантию и, придав голосу строгое звучание, шагнул через порог клетки. — Объяснись: я даю слово тебя выслушать. И тогда Мясник расхохотался. Тревожной симфонией зазвенели в такт натянувшиеся цепи, когда он наклонился вперёд и с явным весельем заявил: — А чего с тобой разговаривать, а? Что ты мне сделаешь, если откажусь? — И всё же я настаиваю. У твоих действий есть причина: я хочу её знать. — Судья Морглайд, — не выдержала госпожа Вэйд. — Вы говорите с полузверем! Вас, при всём уважении, не было здесь, когда... Иветта коснулась плеча женщины, успокаивая. Выражения их лиц сейчас были очень похожи: обеих терзала тоска и жажда покоя, в котором им раз за разом отказывали. Убийца тем временем снова откинулся к стене, сжимая и разжимая когтистые руки. Под жёлтыми когтями ещё виднелась кайма грязи и чужой крови. Свидетели утверждали, что Мясник, охотясь на жертв, не использовал оружия: он давил их, как насекомых, разрывал их голыми руками и драл зубами. — Когда я смял шлем твоего напарника, и его голову заодно, точно сырое яйцо? Себастьян видел множество преступников. Конокрады, грабители, насильники, убийцы — много их прошло сквозь коридоры мистрендской тюрьмы. Кто-то плакал в зале суда, кто-то лицемерил, моля о снисхождении, кто-то проклинал, кто-то был равнодушен. И всё же Себастьян искал путь разжечь в каждом угасшую душу. Предательский голосок шептал, что никто из них не был таким, как этот зеленокожий, полагающий себя властелином жизни и смерти. — Я не веду допрос. Я обращаюсь к тебе, как к существу, наделённому разумом. — А у тебя вот разума нет, раз лезешь, судьишка. Проведя много лет в должности судьи, привыкаешь ко всему. Преступники, полагающие, что для них нет искупления, обычно не церемонятся. Они уверены, что ты, лицо по ту сторону трибуны, не видишь в них ничего, кроме списка их грехов. Мясник свои грехи, похоже, считал величайшим достижением, отчего задорно ухмылялся, как бы спрашивая: ты знаешь, судья? Вспомни лица своих добропорядочных соседей, которых поутру находили на перекрестьях дорог разорванными на части. У всех них были выдраны глаза и откушены пальцы — судя по мучительным гримасам, ещё при жизни. Вспомни своего ассистента, глуповатого, но старательного мальчишку, ни одна из рук и ног которого не была отодрана до конца и держалась на всего паре жил. Его Мясник бросил мучительно умирать у мельничного моста, прекрасно осознавая, что ни одному жрецу не исцелить столь фатальные повреждения. Убийца жаждал признания, и высшей его наградой был ужас в чужих глазах. Именно поэтому судья Морглайд вошёл в камеру и сел рядом, на достаточно близком для удара расстоянии. — Я слушаю, потому что хочу понять. Быть может, представишься? Тело полуорка конвульсивно сотряслось в приступе оглушительного, режущего по ушам хохота. Смех исторгался из его глотки пополам с хрипом: Мясник никак не мог вдохнуть. Он смеялся и мотал головой: грязные, криво остриженные волосы хлестали его по изрубцованным щекам. Отдышавшись, он с трудом фыркнул: — Смешной ты, старикашка! — И что же тебя так рассмешило? — Впервые вижу барана, который упрашивает, чтоб его поскорее пустили на жаркое. Ни выражением лица, ни словом Себастьян не дал собеседнику понять своё внутреннее состояние. Всё тем же твёрдым непреклонным голосом он спросил: — Почему же ты считаешь, что я не осознаю, с кем разговариваю? Я прекрасно знаю, что ты совершил. Я выносил тебе приговор, если помнишь. — Сколько там? Десяток лет в заключении? Я не запоминал. Заниматься любимым делом мне ни стены, ни цепи не мешают, как видишь. Полуорк вдруг рыкнул и сделал резкий выпад. Гнилое дыхание, пахнущее смертью, коснулось лица судьи Морглайда, но он не дрогнул, оставшись на прежнем месте. Отступиться означало показать слабость, а этого он позволить себе не мог. Не тогда, когда за решёткой постепенно собирались тюремные стражники, жадно ожидающие момента, когда он покажет себя лицемером. Когда сбежит в тепло и безопасность своего кабинета, тем самым громче любых заявлений сказав: "Я не стану выносить смертных приговоров — потому что мне всё равно, скольких ещё из вас этот безумец убьёт. Пока я в безопасности, я могу наслаждаться своей высокой моралью, а что будет с вами, мне дела нет". Мясник не отстранился. Он разглядывал старого судью почти вплотную, как любопытное насекомое. Тёмные злые глаза хищника блестели в глубоких глазных впадинах. — Глупый судьишка. Вы гляньте: он же правда верит, что я его не прикончу, как всех остальных! — Я пришёл, чтобы получить ответ на один конкретный вопрос, и не уйду, пока ты его не дашь. Звери рвут тех, кто кричит, плачет, умоляет. Тех, кто спокоен и самоуверен, они не понимают, и оттого медлят. Полуорк цокнул языком и отодвинулся. — Это какой же? Повтори, а то запамятовал. Игнорируя явную насмешку, судья Морглайд отчеканил: — Почему ты убиваешь? Была ли это месть? Вызов? Заявление? — Говоришь, один вопрос, а задал три. С трудом двигаясь под весом железных оков, Мясник распрямился. Теперь его фигура, состоящая из одних бугров литых мышц и старых шрамов, возвышалась над сидящим судьёй почти вдвое. Полуорк показался великаном, слишком мощным для этих цепей, для этих стен, быть может, вовсе для их маленького города. Судья заставил себя не двигаться, хотя воображение ярко рисовало, как сейчас тяжёлые цепи с размаху опустятся на его голову, а кривые клыки и бивни вопьются в плоть. — Я-то отвечу. Только надо оно тебе, старикашка? Ты всё равно не поймёшь. Что, придумал уже у себя в голове слезливую сказочку? Себастьян впервые дрогнул, застигнутый врасплох. Он действительно размышлял, глядя на шрамы полуорка, что могло их оставить. Воображение рисовало пленника загнанным на цепи, и другие, безликие фигуры кололи и резали его, пока не сломили разум. Не превратили в чудовище, не мыслящее себя без крови. Он гадал, убивал ли Мясник оттого, что некогда на месте Мидстренда был древний орочий город, века назад сожжёный дотла, мстил ли за унижение своего народа. Или, быть может, за неприязнь и страх — вечных спутников существования любого полукровки? И сейчас, когда зеленокожий гигант говорил об этом так бесцеремонно, Себастьян ощущал это как вторжение в крепость своего разума, в место, как он полагал, другим недоступное. — Потому что это — одна из прекраснейших вещей в мире, старик. Держать в руках чужую жизнь и знать, что можешь её сломать, и никто тебя не остановит. — голос полуорка понизился до лихорадочного шёпота, губы растянулись в безумной улыбке. — Такие, как ты, прикидываются. Врут себе всю жизнь, лишь бы оставаться баранами в стаде. Он вдруг вскинул руки, точно цепи стали намного легче прежнего, и прикрыл глаза, словно погружался в приятные воспоминания. — Вот только бараны живут, чтобы их резали и жрали. И в этом я хорош. Ты когда-нибудь запускал руки в распоротые животы? Когда-нибудь находил ещё бьющееся сердце и выдирал его? Думаю, нет. Потому что ты и другие бараны слишком трусливы для этого удовольствия. Выдумали себе богов и книжки с правилами, хотя могли бы просто быть как я! Свободными охотниками, грызущими и рвущими друг друга. Прервав пылкую речь, Мясник посмотрел через плечо Себастьяна. Тот вздрогнул, осознав, что за спиной звучит тихий шелест платья. Иветта, наблюдавшая за беседой, вошла в камеру. Судье захотелось вскочить, выдворить её не только из помещения, но и вовсе из здания тюрьмы. К чему ей, и без того измученной несправедливостью судьбы, быть так близко к чудовищу? — Твоя девчонка, а, судья? — верхняя губа Мясника поползла вверх, как у дикого зверя, почуявшего кровь. Он прошёл мимо Себастьяна и посмотрел сверху вниз на Иветту, кажущуюся рядом с ним совсем крошечной. Судья Морглайд на чём свет стоит ругал про себя госпожу Вэйд, что позволила его дочери войти, не удержала, не предупредила, не... — Твой папаша снова меня не приговорит. Запрёт, на сколько, на ещё пару лет? А там я выйду — и порву на части тебя, как порвал двух твоих дружков. Если старик ещё не сдохнет, пожалуй, не стану выкалывать тебе глаза. Только выдеру язык — всё равно тебе он без на... То, что случилось дальше, не заняло и мгновения, но в этот миг весь мир судьи Морглайда рухнул. Миг, когда Иветта вдруг вскинула руку, и из-под широкого рукава платья сверкнула сталь. Слова застряли в горле полуорка и вырвались наружу удивлённым хрипом и бульканьем, когда тёмная кровь брызнула в стороны из его рассечённой шеи. Иветта, крепко сжимая в руках короткий меч, какие носили городские стражники, смотрела на чудовище, не отступаясь. И, что хуже всего, его дочь улыбалась. Так же нежно и светло, как она улыбалась отцу в светлые дни раннего детства, жестом прося поднять её на руки. Только теперь руки её и платье были забрызганы в крови убийцы, рухнувшего под тяжестью цепей. Он обвалился тяжело, как рушится расколотая гора, и с таким же грохотом и звоном. Резкий запах железа ясно давал понять: эта картина, безумная в своей жестокости, не сон, не страшное видение. Себастьян затравленно огляделся, и, к своему ужасу, увидел то же спокойствие и облегчение на лицах собравшихся с той стороны решётки стражников. Бульканье и хрип медленно стихали, а судья Морглайд всё ещё сидел, тупо глядя на лужу крови, растекавшуюся у его ног. Самодовольство исчезло с лица Мясника, сменившись животным ужасом — и именно эта гримаса неверия осталась с ним навечно. Тишина затянулась, и в этой тишине Себастьян пытался справиться с осознанием предательства. Всё, над чем он работал все эти годы, вся борьба, все муки и жертвы — ради того, чтобы вновь в Мидстренде осуждённого обрекли на смерть, и кто?.. Та самая девочка, которую он холил и лелеял после смерти её матери, которой раз за разом объяснял важность своей работы и недопустимость самосуда, та, кому он верил, верил столь безоговорочно, что сегодня привёл с собой... Волна отчаяния грозила захлестнуть судью, но Морглайд-старший отказался поддаваться. Нет, он — не лодка, брошенная в шторм. Он — маяк, проливающий свет и ведущий корабли навстречу спасению. Слова дались с трудом, но были столь же непреклонными и жёсткими, как прежде: — Заприте преступницу до суда. Стражники замерли, тревожно переглядываясь. Иветта, как всегда, молчала, но её взгляд стоил тысячи слов. Видят боги, девушка выглядела обиженной, преданной! Как она может? Неужели ждёт, что для родной крови самый неподкупный человек во всём Мидстренде сделает исключение?.. — Вы все знаете наши законы, — отчеканил судья Морглайд. — Каким бы ни был преступник, самосуд недопустим. — Она защищалась, — попыталась возразить госпожа Вэйд, но осеклась, увидев холодную ярость в глазах Себастьяна. — Она пронесла оружие в здание тюрьмы — а значит, имела намерение совершить убийство ещё до того, как возникла угроза. "Она". Как ни старался судья дистанцироваться от личного интереса в этом деле, воспоминания душили. Иветта, его милая светлая девочка, в жизни не державшая клинок — как она могла? Словно в одночасье явился из Зазеркалья подменивший её двойник, и выдрал с корнем эту нежную белую лилию, оставив вместо неё колючие заросли шиповника и ежевики. Себастьян хотел дотянуться до дочери, дотронуться и убедиться, что это всё ещё она. Но не мог. Не сейчас. — Я сделаю, со своей стороны, всё, чтобы суд состоялся как можно скорее, а наказание было соразмерно преступлению. Не более и не менее. "Неужели ты не видишь? — кричал и молил про себя судья Морглайд. — Я не желаю тебе зла. Я лишь хочу убедиться, что ты больше никогда, ни за что, не решишь, что убийство — решение проблемы. Лишь хочу вернуть тебя такой, какой ты была до этой минуты, сберечь и никогда не позволять злу тебя коснуться..." Он хотел сказать это вслух, сжать окровавленные ладони дочери в своих руках, но понимал, что разрыдается — а это было бы недопустимо в присутствии стражи. Они ждут его слабости. Они ждут, когда он признает их хищническую правоту, а убийство, пусть бы и чудовища, законным деянием. В чём-то, быть может, Мясник был прав: многие ждут шанса, чтобы содрать бараньи шкуры со своих внутренних волков. — Я уважаю вас, но... — госпожа Вэйд предприняла ещё одну попытку вмешаться. — Это абсурд! Вы готовы осудить собственную дочь из-за того, что она избавила мир от этого, этого... — Если вы уважаете меня, — прервал её Себастьян. — Прошу, сделайте так, как я велю. Всё ещё не уверенная до конца, госпожа Вэйд коснулась плеча Иветты. Девушка не сопротивлялась, покорно следуя за стражницей. Остальные притихли, тоже не понимая, как реагировать и на чью сторону встать. Тем временем дочь судьи жестом показала, что хочет что-то написать. Себастьян наблюдал, как она выводит буквы, ожидая, что сейчас она попытается объяснить свои действия, оправдаться. Но в записке значилось. "Прошу, принесите мне одно из моих зимних платьев. В камере очень холодно". — Разумеется, — кивнул Себастьян, передавая записку одному из стражей. — Пойдёмте. Доставите одежду обратно в тюрьму. И, кто-нибудь, прошу... Распорядитесь насчёт похорон жертвы. И вымойте как следует пол. — Это безумие! — вдруг выкрикнул один из молодых рекрутов, заглядывая в лица старших товарищей. — Никто во всём Мидстренде не станет судить госпожу Иветту! Он осёкся, когда судья Морглайд отчеканил: — Если другие откажутся, я стану, сколь бы ни было больно. Завтра же: не стоит затягивать. Подготовьте свои показания. Всю дорогу до дома он держал лицо. Держал его и тогда, когда передавал стражнику платье и отдавал команду предоставить Иветте возможность переодеться не под взглядами тюремной охраны. Но, едва за ним закрылась дверь, Себастьян разом сполз на пол, привалившись спиной к стене. Судья сидел в своей гостиной, довольно просто украшенной для человека его статуса и богатств, и пытался осознать произошедшее. А тем временем серые тучи разразились, наконец, ливнем. Себастьян Морглайд сидел, глядя в никуда, и вслушивался в стук капель по крыше, и единственным светом были яростные вспышки молний, озарявшие тёмный, молчаливый дом. После в тот вечер он много пил и плакал, пока, наконец, не забылся тяжёлым сном, даже там не находя покоя. Во сне Себастьян, бежал по улице древнего города, вымощенной белым мрамором. Судейская мантия путалась под ногами, сковывала движения. Иноземные орнаменты, запахи корицы и шафрана, горожане, скрывавшиеся от солнца под расшитыми покрывалами — всё указывало на столицу правосудия, светлый Арк-Амрит. Но любоваться величием не было времени: за ним гнались, и отчего-то никто из горожан не замечал его преследователей. А они уже наступали на пятки, искажённые чудовища, походящие на волков с человеческими улыбками. Они стекались к судье изо всех переулков и дверных проёмов, сочились сквозь струи фонтанов чёрной смолой. Коснётся мостовой когтистая лапа, и тотчас расцветёт на безупречном мраморе алое пятно, похожее на кровавую рану. Они смеялись, шептались, но не приближались. Монстры развлекались, загоняя Себастьяна в угол, выжидая, пока он рухнет без сил, чтобы разорвать. У некоторых были человеческие лица, натянутые поверх волчьих черепов: лицо его прежнего наставника, ворчливой мельничихи, сурового отца. Иветта теперь была там, среди них, и он не смел оглянуться, чтобы не видеть маску своей дочери, скалящуюся в спину. Дома, выстроившиеся плечом к плечу, как стражники во время смотра, расступились, и перед судьей Морглайдом открылась просторная, идеально круглая площадь. Серые статуи выстроились по её краям, каждый — символ определённого часа на гигантском циферблате. Вся центральная площадь Арк-Амрита представляла собой огромные солнечные часы. Вместо шеста по центру высилась башня, место, которое Себастьян однажды увидел в детстве на цветной гравюре и поразился его величию: Шпиль Правосудия, приют Вечных Судей. Скрываясь, Себастьян вбежал внутрь и вдруг оказался в полной темноте. Он поводил руками, стараясь нашарить стены, колонны, хоть что-то, но словно плыл сквозь туман. Что бы ни таилось здесь, внутри башни, оно уже не принадлежало привычному миру. Предательский страх закрался в сердце, но судья Морглайд не позволил ему укорениться. Ему нечего бояться. Не здесь. Он смело пошёл сквозь мглу, и вдруг перед ним вспыхнул свет. Он стоял в центре круглого зала, а над ним, за судейской трибуной, возвышались три огромные фигуры. Иссушенные руки их, выглядывающие из широких рукавов серых мантий, постукивали по трибуне в нетерпении. У фигуры справа были губы и подбородок из чистого серебра, у левой — уши из бронзы. Центральная же пристально смотрела, не видя, глазами из чистого золота. Никто из них не пошевелил губами, и всё же слова прозвенели, холодные, как лезвие топора палача. Ты пришёл изменить закон. Себастьян знал, что за ритуал явился ему во сне: он читал об этом в сказаниях о далёких землях. Там, в Арк-Амрите, переписать закон можно лишь одним путём: вырвав своё сердце и позволив Вечным Судьям вынести вердикт, взвесив его на весах. Всевидящие, всезнающие создания, древнее, чем нынешние очертания континентов, рождённые, быть может, ещё в Первую Эпоху, восстали перед ним с книжных страниц. — Вы не знаете, каков был закон там, откуда я родом, — дрожащим голосом произнёс судья. — Я должен... Центральная фигура взмахнула рукой, и в воздух взвилось облако вековой пыли, образовав картину: звери, сброшенные в яму, жрут друг друга, пока не останется только один. Себастьян приободрился: — Тогда вы понимаете. Вы так же, как и я, пришли это остановить. Медленно, точно движения давались им с трудом, все три фигуры кивнули. Но и ты знаешь правила. — Верно, — сдавленно кивнул судья Морглайд. — Знаю. Судьи, что желают быть бесстрастной рукой закона, вырезают свои сердца — и Себастьян теперь понимал, почему. Как велик соблазн поддаться слабости, найти лазейку, солгать, в конце концов, объявив совершённое Иветтой убийство самозащитой! Но это обманчивый путь, путь в никуда. Как жить потом, зная, что предал те принципы, что проповедовал десятилетиями, как успокоить совесть? Быть может, и стоит истинному судье быть по-настоящему бессердечным. Фигуры ждали, как ждали появившиеся из ниоткуда нож и весы. Не позволяя себе отступить, Себастьян протянул руку к кинжалу, занёс его, чтобы разрезать свою грудь, и проснулся. За окном его спальни в Мидстренде было ещё темно, но заснуть снова терзаемый противоречиями судья не сумел. В зал, куда он тысячи раз входил прежде, он явился раньше всех. Помощники и другие городские судьи расступались, точно боялись его ненароком коснуться. И всё же Себастьян знал: это — последний рывок, последнее доказательство его решимости. Если судья способен непредвзято, строго следуя букве закона, приговорить собственное любимое дитя, разве посмеет хоть один подонок обвинить его в лицемерии? Быть может, уговаривал себя судья Морглайд, когда нервная помощница подготавливалась бумагу, перья и чернила для записи протокола, это не лучший путь убедить горожан в твёрдости своих принципов, но единственный, что Иветта своим неразумным поступком ему оставила. Просторный зал с высокими потолками, со стен которого сурово взирали портреты прежних верховных судей, показался Себастьяну невыносимо душным и тёмным. Он сжался до размеров тюремной клетки: нынешнему верховному судье Мидстренда казалось, что предшественники тоже скалятся, как чудовища в его сне, и ждут. "Давай же, — шипели они. — Сломайся. Признай, что убийство было допустимым. Стань таким, как мы!"       Постепенно занимали места и городские зеваки. Судья Морглайд поначалу не обращал на них внимания, прекрасно зная, что увидит: людей жадных, невежественных и насмешливых, что приходят сюда, как на театральную постановку. Но затем заметил: сегодня толпа была непривычно молчалива и напряжена. Они чувствовали вес ситуации, и впервые за долгие годы, казалось, смотрели на него как на настоящего судью, а не блаженного чудака в мантии. Ещё бы. Для них авторитет имеет лишь тот, кто жесток. — Где прокурор? — поинтересовался судья у помощницы. Та неловко отвела взгляд и пробормотала: — Она не придёт. Госпожа Карленн отказалась, и остальные тоже... Быть может, стоило бы перенести или отменить заседание, или обсудить это, прежде чем... — Что говорит об этом закон? — строго прервал девушку Себастьян. — Если вы забыли, извольте, я напомню: в исключительных случаях, при отсутствии прокурора, один из помощников судьи берёт его роль в заседании на себя. Мне это доставляет не более удовольствия, чем всем им, но суд должен состояться сегодня. Или вы желаете выступить в качестве прокурора?       Сегодня — потому что иначе по капле утечёт всё решимость, одолеют тёплые воспоминания, и судья сдастся, не в силах навредить своей маленькой лилии. Все бессонные часы накануне он репетировал каждое действие, от слов до выражения лица, и не мог позволить мучительной подготовке пропасть. Когда помощница вернулась в сопровождении пожилой дамы с плотно сжатыми губами, которая нарочито хмурилась, он снова уточнил: — Адвокат у обвиняемой будет, я надеюсь? Помощница смутилась. — С этим, мм, тоже были сложности. Обратного характера. Её желали защищать все до единого... За день и ночь было несколько посетителей. — Что ж, надеюсь, всех должным образом опросили и зафиксировали их личность. — Разумеется, судья Морглайд, а как иначе, — впервые подала голос госпожа Карленн, прежде чем вновь погрузилась в молчание. Забавно, но и она казалась расстроенной, хотя Себастьян не понимал, чем именно. Хотя его извечная оппонентка и никогда не позволяла личному отношению влиять на объективность её работы, она была одной из тех, кто всегда выступала за самое жестокое наказание из возможных. Так что же изменилось теперь? — А потом, — продолжила помощница, — После одного из визитов, госпожа Иветта отказалась от адвоката и попросила лишь позволить ей иметь при себе человека, что станет говорить за неё. Я имею в виду, простого человека... Кого-то из горожан или из стражи.       Голос судьи Морглайда зазвенел, как натянутая до предела струна: — Учитывая сложное положение обвиняемой, не вижу причин ей отказывать.       Он повторял себе, что справится с этим: Себастьян привык к непониманию в чужих глазах, к неприязни, к сплетням о его чудаковатой доброте, которую многие принимали за слабость. Что ж, сегодня они увидят, что свойственны ему в равной мере и сила, и милосердие, и приверженность закону.       И всё же, когда двери открылись, судье показалось, что его сердце, что было, вопреки сну, всё ещё на месте, сейчас выпрыгнет из груди. Он с трудом заставил себя поднять голову от бумаг и посмотреть на Иветту, идущую к позорной скамье. Девушка была одета в лёгкое платье, в котором была накануне — то самое, с окровавленными рукавами. Рядом, на некотором отдалении, шла госпожа Вэйд: стражница была без форменных доспехов, в простых одеждах горожанки, и казалась более робкой, чем обычно. Она держала руки за спиной, тревожно косясь то на Иветту, то на судью.       В том, как держалась его дочь, какими уверенными казались её шаги, судья Морглайд нашёл странное спокойствие. Девушка там, у подножия его трибуны, издали едва ли была похожа на его робкую Иветту, и оттого он мог представить, что перед ним чужачка, заслуживающая как снисходительности, так и справедливого наказания. Он прокашлялся, и глубокий бесстрастный голос подхватило эхо: — Сегодня слушается дело об убийстве, совершённом накануне госпожой Иветтой Морглайд в присутствии множества свидетелей, включая меня самого. Мне жаль, что ни один городской судья, кроме меня, не имел смелости стоять сегодня здесь, что вынудило меня пойти на нарушение общепринятого порядка. Прошу, сторона обвинения... Начинайте.       Странный это был суд. Без присутствия других судей, с прокурором, вяло зачитывающим законы, согласно которым убийство без прямой угрозы, даже если таковая была высказана словесно, всё ещё не может признаваться самозащитой, с короткими вставками госпожи Вэйд, озвучивающей слова, что торопливо писала Иветта. Из-за нежелания многих участвовать в суде над той, кого они считали правой, происходящее напоминало фарс. Нелепую насмешку над законом, над милосердием, над самим судьёй Морглайдом. Столь явное неуважение злило его тем сильнее, что молчала толпа. Для несчастного отца всё плыло, как в тумане. Вереницей проходили другие свидетели, выступала то госпожа Карленн, то госпожа Вэйд. Себастьян слышал лишь отдельные фразы, не замечая, кому они принадлежат. — Стоит учитывать, что жертве прежде случалось убивать, а потому у обвиняемой были основания предполагать, что угроза будет претворена в жизнь... — Да вы сдурели?! Это ж был Мясник, туда ему и дорога! — Жертва ранее убила двоих близких друзей обвиняемой. Быть может, речь идёт о мести... — Обвиняемая просит учесть, господа и дамы...       Всё, что видел судья Морглайд, была Иветта, его Иветта. Эти поспешные записки с оправданиями, написанные тем же неровным почерком, каким она когда-то писала: "Я люблю тебя, папа". Каждая вонзалась ему в сердце тысячей ножей, но он запретил себе чувствовать. Поздно отступать тогда, когда выбрал путь ещё до её рождения.       И вот настало время выносить вердикт. Судья Морглайд уже знал, что скажет. Ему хотелось быть милосердным, но назначить наказание меньшее, чем полагалось за убийство, он не мог. Подобное не отрабатывают трудом на благо общества, и уж тем более не отделываются публичными извинениями. Правила ясны и высечены в камне: за такое положено тюремное заключение, не менее двух лет. — Что ж, принимая во внимание всё высказанное, полагаю, я готов огласить приговор. Если вы, обвиняемая, не желаете сказать что-то ещё в свою защиту.       Стандартная формулировка звучала насмешкой над немотой его дочери. Какая буря ни бушевала бы сейчас в душе той, что казалось такой маленькой с вершины трибуны, она не сможет излить и малой части. Себастьян ждал дольше положенного, моля, чтобы кто-то дал ему причину, настоящую причину, чтобы передумать, которая не имела бы ничего общего с любовью к дочери или признанием правоты хищников, жаждущих пыток и казней. Иветта тем временем поднялась со скамьи и шагнула вперёд, отстраняя госпожу Вэйд. — Мне есть, что сказать.       Незнакомый женский голос, ясный и твёрдый, разнёсся под сводами зала. Замерло время, затихло в едином порыве дыхание толпы. Себастьян даже не понял, откуда доносится звук, пока губы его Иветты, немой с ранних лет, не разомкнулись снова, и тот же голос не продолжил: — Я знаю вас, судья, ближе и больше, чем кто-либо из собравшихся в этом зале. Вы учили меня читать и писать, чтобы я могла выразить всё, что на душе. И вы научили меня, что такое добро и зло.       Она говорила, и судья Морглайд, оробев, не смел прервать. Старик замер с прямой спиной и слегка приоткрытым в удивлении ртом. — Я не жалею о совершённом, ведь я убивала не затем, чтобы отомстить, как бы ни болело моё сердце за несчастных, чьи жизни отнял тот монстр. Я убила потому, что душа моя пылает состраданием ко всем ним, к каждому семейству, что вынуждено было оплакать своих родных. Я убила его, чтобы ни в одном доме больше не готовили прежде срока погребальные костры, и не раздавались рыдания невинных. Потому, что я знала: ты, отец, чувствуешь то же — но никогда не позволишь себе признать, что не все преступники избирают свой путь оттого, что несчастны и нуждаются в спасении. — Ты говоришь, — потрясённо пробормотал судья, затем повторил это громче. — Иветта, милая, ты говоришь...       Вслед за ним подхватила поражённая толпа, и ненадолго зал заполнился возбуждённым гулом, вскриками и возгласами. Один голос прорезался сквозь гомон народа, удивительно отчётливый, словно Иветта не молчала всю жизнь, а прослужила годы уличной проповедницей: — К сожалению, есть и другие: множество других. Те, кто убивает из зависти, из-за чувства превосходства, из-за внушённых ложных идеалов. А ещё есть те, кто принимают удар на себя. Кто готовы понести наказание, которое суд сочтёт нужным, чтобы спасти будущих жертв. Завершая речь, Иветта шагнула ближе к трибуне, вплотную к барьеру, отделявшему обвиняемую от судей. Взгляд, всегда прежде тихий и покорный, метал молнии. — Ты прав: многие преступники могут исправиться, могут заслужить прощение. Но ты должен смотреть на них, действительно смотреть, и видеть в их истинном уродстве. Лишь признав его, ты поймёшь цену, которую придётся уплатить за их искупление. Увы, порой она измеряется в невинных жизнях — и это та грань, которую я не позволю тебе перейти. Я убила того монстра, и, явись он предо мной живым, убила бы снова. Если того требует твоя справедливость, накажи меня, научи, как поступить иначе. Покажи мне свет, каким видишь его, объясни, как я должна была поступить. Люди взывали, но ты не слушал, и вновь пролилась невинная кровь. Я не видела иного пути: и больше мне нечего сказать. Всем известно, что боги замолчали на стыке второй и третьей эпох. Но сейчас что-то иное, непреклонное и жёсткое, говорило губами его дочери, и в бреду судье показалось, что не иначе сам Аркас, Первый Судья, явился перед ним. Всё стало невыносимо ясным: как со стороны, увидел Себастьян Морглайд себя, высокомерно возвышающегося над залом, человека, что вновь, подобно прежним верховным судьям, потерял прежние ориентиры. Такую же тень в чёрной мантии, мнящую себя лучше, умнее, добрее, чем каждый из них. Давно ли он стал таким? Как мог он, в погоне за убеждениями, забыть, что привело его на этот путь? Мир закружился в глазах, и судья Морглайд рухнул на колени, испустив горестный крик.       Он слышал голоса, топот ног: люди приближались. Лица, в которые судья Морглайд так боялся взглянуть, собрались вокруг. Их обладатели утешающе похлопывали старика по спине, а их речи сливались в ровный, успокаивающий гул. Он ждал ядовитого смеха, презрения, но они всё не звучали. Словно впервые за много лет, тени развеялись, и сквозь них проступили настоящие лица — тёплые, сочувственные. Многие были похожи на своих родителей и дедов, но звериная жестокость, владевшая когда-то Мидстрендом, испарилась без следа. В глазах помутилось от слёз, когда один из них произнёс: — Думаю, этот случай мы можем счесть исключением. Обычно вы правы, но тот безумец...       Пухленькая молодая лавочница, весь процесс теребившая передник на задних рядах, закивала: — Верно, верно... Жаль, что бывают такие, кому как ни протягивай руку — откусят. Грустно оно, но хорошо, что нет его больше...       А судья всё плакал, и никак не мог остановиться, не мог поверить, что зловещие тени на этот раз только почудились ему. Как давно они ушли в небытие, те чудовища в человеческих масках? Как давно изменился Мидстренд? Всю свою жизнь, с ранней юности, он поливал чахлое деревце милосердной справедливости, и продолжал видеть сухую листву и ломкие ветви даже тогда, когда зелёная крона давно коснулась небес. — Друзья мои, — дрожащим голосом произнёс Себастьян, поднимая на горожан заплаканные глаза, — Этим утром я проснулся в кошмаре... А сейчас пробудился в исполнившейся мечте. Думаю... Думаю, в этом случае нам стоит дополнить наш закон. Рассмотреть вариант покаяния... Или домашнего ареста...       Он снова всхлипнул, как дитя перед строгим родителем. Тучи не расступились за окном, и всё же разжались тиски, сдавливавшие грудь. Сердце билось в ней ровно и неспешно, отдыхая от недавних волнений. Горожане расступились, и Себастьян увидел свою дочь, стоящую на фоне окна. Её фигура в ореоле тусклого света показалась ему самым прекрасным зрелищем на свете. Смаргивая вновь проступившие слёзы, он протянул к Иветте руку. — Милая, прости меня... Поговори со мной. Скажи что-нибудь ещё.       Она пожала его ладонь, осторожно, словно не до конца ещё была готова шагнуть навстречу. — Запомни этот голос. Потому что отныне я снова замолчу, как и прежде. Но ты будешь помнить, отец, не правда ли?       Не в силах выдавить и слово, судья кивнул. — Мне нужно кое-что уладить с госпожой Вэйд, если позволишь. А потом я вернусь домой. Я выслушаю тебя, обещаю. Все твои мудрые слова. Только говори со мной, даже если я не смогу больше ответить вслух.       Застарелая боль и потрясения прошедших дней всё никак не давали судье Морглайду успокоиться. Кончился абсурдный суд, и вместе с ним кончился страх, тот, что шёл всю жизнь с ним рука об руку, нашептывал на ухо небылицы, заставлял видеть в испуганных горожанах демонов и диких зверей. Больше не было гнавшейся стаи, лишь простые жители Мидстренда, и можно было остановиться после многолетнего бегства. Себастьян Морглайд кивал, плакал, опираясь на горожан, стоявших рядом, на коллег по суду, и повторял, даже когда девушка уже скрылась из виду: — Да... Возвращайся домой, милая моя. Я всё тебе расскажу, я всё объясню, обещаю, я...       Вечером в доме судьи как никогда ярко и долго горели свечи, окутывая залы уютным теплом. В окнах мелькали тени: судья рассказывал о чём-то Иветте, и она кивала, прислушивалась, писала ему что-то в ответ. Порой они плакали вместе, порой — смеялись, и всё же это была семья, где и отец, и дочь нашли в себе силы пойти навстречу друг другу.       В час же, когда Мидстренд укутало покрывало ночи, едва заметно приоткрылась задняя дверь, и наружу выскользнула фигура. Иветта, то и дело нервно озираясь, подошла к калитке. Свеча в её руках подрагивала на ветру. Но вот из мрака у дороги проступила фигура высокого мужчины в плаще. Трость, на которую он опирался при ходьбе, оставляла следы в свежей грязи. Когда он приблизился, лицо девушки тотчас озарила ясная улыбка. Она бросилась навстречу, протягивая ему мешочек с деньгами. — Не стоит, леди Морглайд. — мужчина отстранил предложенную награду мягко, но настойчиво. Тон его не терпел возражений. Дочь судьи чуть смутилась, но всё же убрала мешочек в поясную сумку и оттуда же извлекла маленький лист бумаги. Взяв его в руки, ночной гость прочёл: "Благодарю вас, господин Видд, что сочли нужным посетить меня, и что выступили за меня в суде. Если бы не вы, отец никогда бы не услышал". Винсент негромко рассмеялся и покосился на окна дома Морглайдов. Судья крепко спал: ни отсвета свечи, ни лица в окне. Для него и горожан произошедшее на суде навеки останется тайной, а, быть может, божественным чудом — если только однажды Иветта не пожелает открыться отцу. — Вы правда так думаете, миледи? Откуда-то из складок чёрного дорожного плаща он извлёк в ответ целую пачку листов, исписанных таким же быстрым, неровным почерком. Те самые, что Иветта писала ночью в тюремной камере, когда он, прикинувшийся стражником, предложил ей эту авантюру. — Прошу, не преуменьшайте собственную значимость в этом деле. Ваш отец не жесток: ему лишь нужна была помощь, чтобы увидеть истину. И, когда понадобилось убедить судью, вы были словами: а я — всего лишь голосом.