Мерцание во тьме

***

      Мутный взор уже который час подряд метался от одной стороны зябкой камеры к другой, цепляясь за глубокие щели неаккуратной кирпичной кладки. Холодный воздух пробирал до костей, заставляя все тело невыносимо ломить.       Влажные стены камеры поблескивали от лунного света, падающего из крошечного окошка, которое находилось по ту сторону толстых металлических прутьев.       Не было никаких сил держать голову ровно, однако девушка упорно пыталась сопротивляться накатывающему волнами бессилию. Порывистый кашель с гулким эхом разбивался о звенящую тишину, перебиваемую лишь размеренным звуком разбивающихся о каменную гладь пола капель.       Перед глазами плыло, смазывая и без того нечеткую картину. Неровное дыхание оставляло за собой клубы пара. Головная боль давила со всех сторон, и складывалось впечатление, что именно ее заковали в металл, а не хрупкие запястья.       Каждый раз, моргая, Люмин боялась больше не открыть глаз, хотя где-то в глубине души даже надеялась на это. Собирая остатки воспаленного сознания, она изо всех сил пыталась отогнать подобные мысли, не поддаваться отчаянию, однако каждый новый день умерял ее пылкое желание выжить во что бы то ни стало.       Губы сильно потрескались, отчего она постоянно чувствовала мерзкий солоновато-металлический привкус крови. Горло саднило от постоянного кашля и недостатка воды. Не будь руки крепко скованы цепями, лишая ее возможности хоть как-то двигаться, то Люмин бы, отбросив всякую брезгливость, приложилась бледными губами к луже у самой решетки, куда стекала дождевая вода — или то был растаявший снег — ей было все равно.       Последний раз ее проверяли около двух дней назад, если она все правильно сосчитала. Не было никаких гарантий, что она не провела некоторое время в отключке, лишенная возможности следить за временем.       Однако она была почти уверена, что была права. Следы от многочисленных уколов неприятно ныли, заставляя удостовериться в том, что их ставили не сильно давно.       Первое время она искренне не понимала, почему ее путешествие по Мондштадту закончилось именно так. Очнувшись впервые, закованная цепями, она непонятливо осматривала камеру, еще даже не представляя что ждет ее впереди.       Последнее, что она помнила — людей в форме и высокую светловолосую женщину, напавшую на них прямо в черте города. Неужели никто не смог их остановить? Хотя даже если Анемо-Архонт оказался поверженным в мгновение ока, то вряд ли кто-то мог что-то сделать.       Воспоминания о беззаботном — пусть тогда так и не казалось — приключении заставляли сердце отдаваться неприятной ноющей болью. У нее только появились новые друзья, она только начала поиски брата, а теперь…       Не хватало и вечно-болтающей феи, ее заботы и легкомысленности. Наверняка даже в такой безвыходной ситуации она могла бы поднять настроение хоть немного.       Веки становились все тяжелее, а ночная тьма плотно застилала собой едва приоткрытые глаза. Девушка опустила голову, которую изо всех сил пыталась держать, и теперь она безвольно болталась.

***

— Вижу, тебе очень интересно, — манерно протянул мужчина, выхватывая исписанный вдоль и поперек листок из рук собеседника, — Мне кажется, что я говорил не трогать отчеты. Тем более, что они еще не готовы.       Юноша картинно закатил глаза, откидываясь на широком кресле. Оставалось лишь наблюдать за тем как Дотторе садится за стол, вглядываясь в собственную едва различимую писанину.       Самого Скарамуччу мало интересовали все эти бумажки, которыми был полностью захламлен кабинет, однако за этим экспериментом он был готов последить воочию.       Редко когда целью изучений становился столь ценный экземпляр. Создание клонов, био-механизмов, работа с останками богов — все это казалось смертной скукой по сравнению с тем, что сейчас было в руках у второго предвестника.       Он слышал о том, что произошло в Мондштате, слышал о том, что сделала Синьорра, и теперь даже готов был ненавидеть ее совсем чуточку поменьше за то, что дала ему такую прекрасную возможность чем-то увлечься.       Бросив косой взгляд в сторону Дотторе, орудующего пером с чернилами, Сказитель подумал о том, что мужчина, должно быть, был абсолютно того же мнения. Имея в своем подчинении сотни ученых, клонов, и прочих прихвостней, он редко брался за работу самолично, но этот случай, конечно же, оказался исключением. Давно Скарамучча не видел этого зловещего маниакального блеска поехавшего ученого в глазах Доктора, и это заставляло усмехнуться. — Ты уже третьи сутки здесь торчишь, — без особого интереса бросил юноша, закинув ноги на столик.       Дотторе, как показалось, даже не услышал реплики, погруженный в какие-то расчеты, которые явно были неподвластны посредственному разуму других людей, однако завершив очередную пометку, он отложил лист бумаги в сторону. — Это какое-то странное проявление заботы или тебе больше нечем заняться? — открыв толстую книгу, тот начал лениво пробегать взглядом от строчки к строчке.       Сказитель скривился, поправив широкую шляпу. Этот тип нравился ему ничуть не больше любого другого предвестника, однако общение с ним сулило какую-никакую выгоду. Стоило бы послать его куда подальше, но где гарантии, что ему позволят сунуть сюда нос еще раз? — Мне нет дела до твоего самочувствия, но ты, кажется, совсем забыл о своем подопытном кролике, — произнес юноша, запрокидывая голову и прикрывая глаза, — Ты тут у нас ученый, но мне кажется, что без еды и воды в той дыре она долго не протянет.       Мужчина перевел взгляд с мелькающих строк на Скарамуччу, затем упер его обратно в книгу, задумчиво хмыкнув. Проверка на выносливость звучала крайне заманчиво, однако к ней стоило бы приступить, когда все основные эксперименты будут завершены. Непозволительно роскошью будет лишиться главной героини своих исследований на их пике.       Стоило бы послать туда одного из своих клонов, заодно и проверить состояние девчонки, однако сейчас это казалось несколько затруднительной задачей. Все его ипостаси были заняты не менее важными делами, чем и он сам. Позволять нишевой швали приближаться к девчонке, он тоже не видел смысла. — Полагаю, ты только за этим и притащился сюда, — без особого желания проговорил Доктор. — Не только, — недовольно пробурчал Скарамучча, закинув ногу на ногу, — Но это одна из причин. — За неимением альтернативы, позволю тебе влезть туда, где твое присутствие вовсе не приветствуется, — выудив из дубового ящика связку ключей, тот бросил их куда-то на стол, — Но это первый и последний раз, так что не питай пустых надежд.       Хмыкнув, юноша лениво поднялся с места, подтягивая к себе ключи, которые уже через пару секунд вальяжно покручивал на пальце. — Ну конечно, — язвительно ухмыльнулся Сказитель, ощущая на себе тяжесть недовольного взгляда. — На кухне подготовят поднос, если ты скажешь, что это подарок для нашей маленькой гостьи. Можешь с ней немного поболтать, — вновь взяв в руки перо, Доктор достал чистый лист, — Если она, конечно, сможет ответить хоть что-то.       Повторять Скарамучче дважды было вовсе не нужно. Он широкими шагами отправился к дверям, предвкушая всю прелесть их маленького свидания.       Он уже видел ее, как только она попала во дворец. Маленькая, бледная как смерть, с фиолетово-серыми кругами под глазами и чуть впалыми щеками. Такая хрупкая, беззащитная — ну просто идеальная жертва. Ее светлые волосы были перепачканы в запекшейся крови, свидетельствуя о том, что ее, должно быть, хорошенько приложили по голове.       Видимо у нее есть и коготки. Вряд ли пришлось бы проявлять столь грубую силу, если бы она не сопротивлялась. Как жаль, что, будучи без сознания, она прикрыла глаза. Что бы в них тогда плескалось, будь они открытыми? Страх за собственную жизнь? Злость на похитителей, что бесцеремонно прервали ее псевдо-геройства? Животный ужас?       Этого он уже не узнает, однако сейчас Сказитель наверняка сможет в них что-нибудь прочесть. И он надеется — боже, просто мечтает — что в них сейчас будет хоть капля надежды на спасение и эта стоическая тяга к жизни. Как же сладко тогда будет наблюдать за тем, как все эти иллюзии рушатся о суровую реальность. — Подожди, — глухо прозвучало, когда он оказался у самых дверей.       Черт. Неужели он выглядел слишком радостно или подозрительно, раз этот проклятый ученый решил усомниться в своем решении? Дотторе всегда был сам у себя на уме, и редко когда было понятно что на самом деле творится у него в голове.       Скарамучче даже показалось, что все внутри напряженно сжалось, когда он, придав своему лицо самый незаинтересованный вид, повернул голову в сторону говорящего. — Чайльд, кажется, тоже слоняется без дела. Пойдете вдвоем, — после подобного заявления сохранить лицо не представлялось возможным, поэтому юноша злобно сощурился, вызвав у Доктора одобрительную ухмылку, — Не хочется, чтобы ты по глупости что-то испортил.       Спорить было нелепым решением, ведь одиннадцатый предвестник по указке Дотторе мог бы отправиться и вовсе без него. Громко хлопнув дверью, тот вышел из кабинета, и, раздраженно сжимая связку ключей, направился к покоям Тартальи.

***

      Рыжеволосый парень шел позади, толкая противно скрипящую тележку. Их уж точно нельзя было назвать друзьями, однако двенадцатому предвестнику это не мешало без умолку задавать вопросы, большинство из которых так и оставались без ответа. — Подумать только, я вечером вернулся, а уже новое задание, — воодушевленно проговорил Тарталья, приподнимая тележку, дабы ее легче было провести по лестнице.       Скарамучча раздраженно скривился. Он уже даже не удивлялся этому абсолютно глупому энтузиазму. Парнишка настолько упивался восторгом от того, что на него скидывали всю низкосортную работу, что это просто не могло не злить Сказителя.       Тарталья почти физически излучал предвкушение от встречи с таинственным врагом, которого удалось заполучить в руки Фатуи. И это заставляло Сказителя, даже не видевшего его радостного лица, презрительно хмуриться.       Он и сам желал этой встречи, однако их ожидания никак нельзя было назвать схожими. Недалекий парнишка понятия не имел о том, кем действительно была эта девушка, и в каких условиях она находилась.       Он хотел лишь воочию увидеть физическое доказательство могущества Снежной, в то время как Скарамучча преследовал иные цели. Чайльд, без сомнений, не смог бы даже приблизиться к понимаю всех тех эмоций, которые плескались в нем по мере приближения к темнице.       Кончики пальцев слегка покалывало, а волнение нарастало с каждой пройденной ступенькой. Они совсем скоро увидят ее. Беспомощную, закованную в кандалы, такую чертовски жалкую.       Скарамучче нравилось рассуждать о том как сильно ее должен сломать переход от «героини» к «пленнице». Хотелось, чтобы он прошел не слишком быстро, иначе она самолично разрушит все то волшебство, которое он так трепетно оберегает внутри себя.       Пока Дотторе мучает ее экспериментами, он просто обязан быть где-то неподалеку, чтобы успеть провести и свои. Ее сила его вовсе не волнует, нет. Ни потенциал, ни тактическое использование во имя получения новых возможностей, ни усиление Снежной — ни до одного из этих пунктов Сказителю нет никакого дела.       Ему нужна исключительно ее душа. Скарамучче просто необходимо с придирчивым вниманием изучить этот ужасающе-волнительный процесс разрушения всей ее личности. Он хочет своими глазами увидеть что происходит с людьми, которых резким рывком опустили с небес на землю. Ему любопытно чем она окажется в сухом остатке. — Ты не собираешься открывать? — нетерпеливо произносит Чайльд, вырывая его из хаотичных размышлений, — Мне не очень-то удобно держать эту тел… — Ты можешь хоть на минуту заткнуться? — рычит Сказитель и, дрожащими руками, пытается просунуть нужный ключ в замочную скважину.       Тарталья ничего не отвечает, недовольно хмыкнув. Ему неохота даже ссориться, ведь о тяжелом характере шестого предвестника говорят все кому не лень. Наконец-то пришла и его очередь удостовериться в правдивости слухов, что ходят среди Фатуи.       Металлическая дверь не хочет поддаваться. Ключ отчаянно отказывается проворачиваться, заставляя Скарамуччу все более нервозно возить им в скважине. Дрожащая ладонь дает осечку и слышится оглушительный звон упавшей связки.       Сказителю и так не хватает терпения, а глупая ситуация заставляет и вовсе обезуметь от злости. Со всей силой он бьет кулаком по двери, и удар глухим эхом отдается по пролетам лестницы. Затем он нагибается за ключами и повторяет попытки.       Чайльд следит за его действиями в молчаливой непонятливости. Он, конечно, знает, что у всех предвестников есть свои тараканы в голове, однако поведение шестого, если не пугает, то заставляет насторожиться.       Вопреки своей эталонной внешности, его глаза грязнут в такой тьме, что при редких встречах ему невольно хочется отвернуться. Казалось бы, как парень, который похож на милого младшего брата, может заставлять себя чувствовать настолько неуютно?       Щелчок. Дверь все же открывается, заполняя сырое пространство металлическим скрежетом. Он такой громкий, что ему удается успешно скрыть облегченно-удовлетворенный вздох Скарамуччи, который — с неприсущей ему до этого — плавностью, вошел в комнату.       Поставив тележку на скользкий подмерзший пол, Тарталья озадачено оглядывается, не заметив чьего-либо присутствия сквозь мрак, однако слышит уверенные шаги Сказителя и следует за ним.       Скарамучча останавливается у одной из решеток так резко, что Чайльд чуть было не сбивает его тележкой, которой почти невозможно управлять из-за скользящего пола. Он уже готовиться выслушать очередной поток оскорблений, однако юноша, будто и не замечает этого.       Он возится с замасленным факелом, стараясь как можно скорее разжечь его. Получается достаточно быстро, несмотря на необъяснимо дикую нервозность шестого, и крохотная камера озаряется ярким светом.       Напрочь забыв о тележке, Чайльд с щенячьим восторгом бросается ближе к прутьям, дабы посмотреть на того бугая, которого удалось захватить, однако тут же отшатывается в сторону.       Скарамучча приторно улыбается, справившись с увесистым замком, висящем на прутьях. Он знает, что комната покрыта наледью, а за окном во всю бушует метель, однако сейчас ему безумно жарко.       Он с интересом оглядывает бессознательную девушку, обходя ее со всех сторон. Она выглядит настолько жалко, как он себе и представлял, и от этого осознания все внутри трепещет. Сказитель уже и не помнит о том, что он пришел сюда не один.       Он подносит факел ближе к ее лицу, дабы оценить насколько она бледная, однако картину портит яркий румянец на щеках. Он выглядит абсолютно нелепо, неправильно. Омрачает красоту ее почти прозрачной кожи, и это его злит. Заставляет перевести взгляд на более соблазнительную картину: место, где кандалы соприкасаются с кожей. Созерцание подобного заставляет его спешно облизнуть пересохшие губы.       Синяки выглядят на ней куда притягательнее, чем глупый румянец, а спекшаяся кровь похожа на изысканные гранатовые браслеты. Он нервно вздыхает, проходясь пальцами свободной руки по ее запястью, отчего она едва заметно дергается. Хороший знак.       Любоваться ею он может еще долго, однако это совсем не то, за чем он действительно пришел. Факел отправляется прямиком в ржавую подставку на стене, а Сказитель с трепетом касается уже ее щеки.       Он почти заботливо пару раз проводит по нежной коже, отмечая, что у нее, должно быть, поднялась температура. Это не должно быть большой проблемой, особенно когда она под пристальным изучением Доктора. Он справится с жаром, точно так же легко, как и со всеми этими синяками — физически не останется ни единого следа, но Скарамучче хочется видеть какие следы это оставит на ее психике.       Двумя пальцами он вальяжно обхватывает ее подбородок, запрокидывая голову назад. Она никак не реагирует, и это начинает выводить его из себя. Сказитель сильнее сжимает пальцы, с некоторым удовольствием подмечая, что наверняка останутся следы, но и это не приводит ее в сознание.       Тарталья продолжает непонятливо всматриваться в картину, которая только что предстала перед его взором. Шестой выглядит абсолютно спокойным, будто он знал, что ждет их здесь.       Безвольно болтающаяся в цепях девушка вовсе не похожа на «свирепого врага», о котором он столько слышал, поэтому весь восторг стойко сменяется недоумением. Действия спутника и вовсе заставляют чувствовать себя каким-то злодеем, измывающимся над слабыми.       Он окончательно приходит себя только после того, как по комнате разносится оглушительный хлопок. — Какого черта ты творишь? — дергается вперед Чайльд, наблюдая за ярким пятном, расползающимся по щеке пленницы.       Сказитель удивленно оборачивается, наконец вспоминая о нелепой помехе в лице Тартальи. И тут же, лишившись к нему всякого интереса, поворачивается обратно.       Девушка слабо стонет, а после хрипло кашляет. Ее глаза подрагивают, будто она прикладывает усилие, чтобы их открыть, однако никак не выходит. — Доброе утро, солнышко. У тебя был хороший сон? — расплываясь в улыбке, произносит Сказитель, когда ей удается кое-как приоткрыть глаза. — Что… — осипшим голосом отзывается девушка, не успевшая понять что произошло, — Что вам надо…? — Пришли проверить как ты тут, — мягко отвечает Скарамучча, приглаживая кончиками пальцев горящую от удара щеку.       Люмин ничего не отвечает, чувствуя как снова проваливается в небытие, однако как только она позволяет себе прикрыть глаза, тут же чувствует жгучую боль, разливающуюся уже по другой щеке. Девушка даже пытается вскрикнуть, однако из нее вырывается только болезненное шипение.       Тарталья дергает Скарамуччу за руку, заставляя пошатнуться и отвлекая от общения с человеком, ради которого тот сюда пришел, поэтому закономерно получает кулаком куда-то в грудь.       Скривившись, тот рвано вздыхает, складываясь пополам. Вряд ли такой удар мог застать его врасплох в обычное время, однако будучи в подобной ситуации, Чайльд никак не ожидал, что шестой решит драться с ним. — Да ты сумасшедший, — выдавливает из себя Тарталья, выпрямляясь.       Сказителю, похоже, эти слова приходятся по нраву, ведь он расплывается в довольной ухмылке, вглядываясь в искривленное болью лицо спутника. — Она не в себе. Я прямо сейчас расскажу обо всем Дотторе, — бегло оглядывая девушку, произносит Чайльд, стирая самодовольство с лица Сказителя, — Мы расскажем.       Это явно не лучшее развитие событий, подмечает про себя Скарамучча, с толикой грусти глядя на вновь поникшее тело девушки. Такими темпами они действительно не поговорят. Вскоре и удары не смогут привести ее в чувство, а значит свои исследования он провести уже никак не сможет.       Тарталья смотрит на него со жгучей неприязнью в глазах, и Скарамучче искренне хочется избить его прямо здесь, оставив валяться в этой промерзлой камере, однако за такое его по головке не погладят. И плевать он хотел на то, что ему предъявят за нападение на своего «коллегу», однако поступи он так, Доктор точно не даст ему крутиться рядом.       Стоило бы послушать дурака на побегушках, и оповестить второго о плохом самочувствии его подопытного кролика, однако Чайльд может сболтнуть лишнего, и с этим надо что-то делать.       Все происходит так быстро, что Тарталья едва ли понимает как оказался прижат к обледеневшей стенке. Вокруг со звенящим треском скачут фиолетовые раскаты, а шестой прожигает его взглядом, полным презрения. — Я иду к Дотторе и рассказываю ему о том, что его драгоценный экземпляр в опасности, а ты тащишься в свои покои и помалкиваешь, — Чайльд раздраженно хмурится, сбрасывая с себя чужие руки и хочет возразить, однако Сказитель продолжает, — Иначе нашей чудесной пленнице не жить, уж поверь мне. А когда это случится, то будь готов попрощаться со своей жизнью и жизнями своей жалкой семейки. Я позабочусь о том, чтобы все узнали, что это сделал именно ты.       Тарталья готов драться, однако упоминание семьи болезненным страхом отдается где-то внутри, сея сомнение. — С чего бы им верить тебе? — несмотря на внутреннее смятение, произносит Чайльд, сжимая ладони в кулаки. — С того, что ты — расходный материал. Одиннадцатый предвестник, которого заменить — раз плюнуть, — ядовито выплевывает Сказитель, делая шаг назад, — Не сложно догадаться у кого из нас больше влияния.       Чайльд ничего не отвечает, понимая, что это не просто блеф. Он слишком хорошо знает о том, как обстоят дела у предвестников. Даже если Скарамучче и не поверят, у него имеется слишком много способов испортить его жизнь. А если сравнивать их полезность, то выполненные в Бездне миссии Сказителя напрочь перекроют все его личные достижения. — Времени на размышления у тебя нет, — произносит напоследок юноша, двигаясь к дверям. — Гребаный псих, — шепчет Тарталья, отправляясь следом.