Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Тишина в тренировочном зале взорвалась громом аплодисментов. Зрители, затаившие дыхание на протяжении всего поединка, разразились овациями. Но для двух команд этот гром был лишь фоном для их собственных, бурлящих мыслей. Команда «Авалон» собралась вместе, образуя живой, дышащий щит вокруг своей капитана. Воздух вокруг них гудел от возбуждения. – Невероятно! Просто невероятно! – Ричард не пытался скрыть своего восторга, его алые глаза сияли. – Артурия, ты была великолепна! Этот напор, эта сила! Но и он... Черт возьми, этот парень! Я никогда не видел ничего подобного! Это же надо, уворачиваться от твоих атак! – Сила – ничто без скорости и предвидения, – парировал Кухулин, но в его голосе не было обычной ершистости, лишь неподдельное уважение. Он смотрел на площадку, где Коджиро уже уходил в сторону своих, будто разбирая каждый их движение в голове. – Братишка, ты это видел? Он не блокировал, он... чувствовал. Как будто знал, куда она ударит, еще до того, как она это решила. – Он обернулся к Диармуйду, ища подтверждения. Диармуйд медленно кивнул, его золотистые глаза были задумчивы. –Это было похоже на танец, – произнес он тихо. – Жестокий и прекрасный одновременно. Они не сражались друг с другом. Они... дополняли друг друга. Ее мощь и его грация. Ее прямолинейность и его текучесть. – В его голосе звучал отзвук той же странной грусти, что и в его взгляде. Он видел в их поединке отражение собственного вечного противостояния – идеала и изъяна, силы и уязвимости. – Они сильны, – холодно констатировала Жанна Альтер, ее желтые глаза сузились. – Оба. Их мастерство... подлинное. В нем нет фальши. – Это было максимально возможное признание с ее стороны. – Но мастерство слепо. Оно не выбирает, на чьей стороне сражаться. Интересно, выдержит ли его «текучесть» настоящее пламя. Все взгляды обратились к Артурии. Она стояла, вытирая лицо полотенцем, ее дыхание уже выровнялось, но щеки горели румянцем. В ее зеленых глазах не было ни разочарования от ничьей, ни триумфа. Был глубокий, сосредоточенный мыслительный процесс. – Он... непостижим, – наконец произнесла она, и ее голос был тише обычного, полон искреннего изумления. – Я атаковала. Я использовала всю свою силу, всю свою технику. Но он... он не противостоял ей. Он принимал ее, обтекал ее, как вода обтекает камень. Он видел меня. Не мои движения, а... меня саму. Мои намерения. – Она посмотрела на свои руки, сжимая и разжимая кулаки. – Это был не бой. Это был диалог. И он... был достойным собеседником. В ее словах не было романтического подтекста. Было чистое, неподдельное уважение воина к равному по силе духа. Она впервые за долгое время встретила того, кто не просто мог парировать ее удар, но и понять его суть. На другой стороне зала, атмосфера в команде «Вавилон» была иной. Они не стояли кучно. Они были разбросаны, как осколки. – Ну, это было достаточно занимательно, – томно произнес Гильгамеш, посматривая на свою руку и ногти на ней. – Жаль, что представление закончилось вничью. Победа нашего скромного затворника добавила бы пикантности. Но, полагаю, для первого выхода на сцену он справился неплохо... – Его тон ясно давал понять, что он считает Коджиро не более чем диковинкой, показавшей фокус. – Занимательно? – фыркнула Медея, ее сапфировые глаза метали искры. – Это была демонстрация примитивной физической силы против элементарной физики! Ее стиль – это грубая мощь без изящества! А он... – она с раздражением махнула рукой в сторону Коджиро, – он просто уворачивался! Где инновации? Где технология? Где превосходство интеллекта? Это каменный век! – Твой интеллект не смог бы предугадать траекторию ни одного из ее ударов, Медея, – холодно заметила Рин, не глядя на нее. Ее аналитический ум уже давно прокрутил бой десятки раз. – Его реакция и пространственное мышление находятся на запредельном уровне. Это не элементарная физика. Это... искусство. Высшая форма адаптации. – В ее голосе звучало нечто похожее на профессиональную оценку, сквозь которую с трудом пробивалась личная буря, вызванная встречей с Широ. Тем временем, Коджиро отошел в сторону, прислонившись к прохладной стене. Его глаза были закрыты, лицо спокойно. Но внутри него все пело. Он не чувствовал усталости, лишь легкую, приятную мышечную усталость и ясность ума, наступающую после глубокой медитации. /Как редкий, совершенный цветок... / – пронеслось в его голове. /Ее дух... ярок и прям, как клинок. В нем нет изгибов, нет лжи. Только чистая, сфокусированная воля. Сила, которую не сломить, но можно... направить. Оседлать, как ветер./ — Он не думал о победе или поражении.Он думал о самом потоке боя, о том, как их энергии сплетались и танцевали. Он нашел в лице Артурии не противника, а родственную душу, говорящую на том же, внесловесном языке тела и духа. Это было восхитительно ново и глубоко знакомо одновременно. Джек, прячась за спиной Медузы, тихо прошептала: –Она... страшная. Как буря. Но он... он был как тень. Буря не может поймать тень. – В ее, упрощенном восприятии все было ясно и понятно. Медуза молча кивнула, ее фиолетовый взгляд был полон понимания. Она видела в их поединке метафору своей собственной жизни – как грубая сила и предвзятость мира пытались сломить ее, а она училась быть тенью, уворачиваться, выживать. И в Коджиро она увидела того, кто довел это умение до уровня абсолютного искусства.

***

Объявление о перерыве и начале следующих этапов на следующий день застало команды в разной степени готовности. «Авалон» провел остаток дня в своем временном штабе – уютной общей гостиной, выделенной им в кампусе. Они вместе анализировали записи боя, Ричард настаивал на немедленном разборе полетов, делились впечатлениями, строили планы. Артурия, хотя и была поглощена образом Коджиро, четко распределяла обязанности, готовясь к интеллектуальным и командным испытаниям. Было чувство единства, взаимной поддержки. «Вавилон»... разбрелся. Гильгамеш удалился в свои личные апартаменты, предоставленные семьей, явно считая, что его роль на сегодня выполнена. Медея заперлась в лаборатории, яростно что-то конструируя, пытаясь доказать превосходство разума над «грубой мышечной силой». Рин пыталась собрать их для стратегической сессии, но ее попытки разбивались о стену равнодушия и собственных амбиций. В итоге она с раздражением удалилась в библиотеку, чтобы работать в одиночку. Коджиро уединился в одном из внутренних садов кампуса, находя покой в медитации. Медуза ушла проверять, все ли в порядке с ее сестрами, которых тоже привезли на турнир. Джек бесследно исчезла.

***

Именно в этот час перед закатом, когда солнце уже не палило, а лишь ласково золотило старые кирпичные стены кампуса, Рин вышла подышать воздухом. Она шла быстрым, решительным шагом, пытаясь прогнать навязчивые мысли о белых волосах и стальных глазах, прокручивая в голове тактические схемы. Она свернула в тихий переулок между корпусами, где росли старые дубы и стояли скамейки. И там, на одной из скамеек, спиной к ней, сидел он. Он сидел, ссутулившись, уставившись в свои руки, лежащие на коленях. Его черный блейзер был снят и брошен рядом. В этом немом образе одиночества и усталости было что-то такое бесконечно знакомое и одновременно чужое, что у Рин перехватило дыхание. Она остановилась как вкопанная. Сердце снова застучало где-то в горле. Все ее тело напряглось. Годы обиды, боли, недосказанности поднялись комом к горлу. – Эмия, – вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать. Голос прозвучал хрипло и резче, чем она хотела. Его плечи вздрогнули. Он медленно, очень медленно обернулся. Его стальные глаза встретились с ее бирюзовыми. В них не было ни удивления, ни страха. Лишь та же неизбывная усталость и тихая готовность принять удар. – Тосака, – произнес он тихо. Его голос был глубже, чем она помнила, и в нем не осталось и следа от того наивного мальчика. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Воздух между ними трещал от напряжения десяти лет разлуки. – Где ты был? – наконец сорвалось у Рин, и ее голос дрогнул, выдав всю накопленную боль. – Все эти годы. Почему ты просто... исчез? Он отвел взгляд, снова уставившись в свои руки. –Были дела, – его ответ прозвучал глухо, отстраненно, как отговорка. – «Были дела»? – она сделала шаг вперед, и ее голос зазвучал острее. – Ты исчез после... после того, что случилось с твоей семьей. После пожара. Все думали, что ты... – она не договорила, сжав кулаки. – А ты просто взял и появился здесь? Среди них? В «Авалоне»? Ты даже не написал! Ни строчки! Он молчал. Его молчание злило ее еще больше. – Что с тобой случилось, Широ? – в ее голосе уже слышались слезы ярости и обиды, которые она отчаянно пыталась сдержать. – Кто ты теперь? Этот... этот «Арчер» как тебя записали? Что это вообще значит? Ты что, решил забыть все? Забыть... – она запнулась. – Забыть что, Рин? – наконец поднял он на нее глаза, и в его взгляде вдруг вспыхнул огонь. Не злобы, а той же боли, что гложила ее. – Забыть как мой отец сошел с ума от жажды справедливости и сгорел заживо? Забыть как меня потом перебрасывали из одной приемной семьи в другую? Забыть как мир рушится и от тебя ничего не зависит? Или забыть тебя? – Последняя фраза прозвучала тише, но оттого еще больнее. Рин отшатнулась, словно от удара. Она видела боль в его глазах, настоящую, взрослую, измотавшую его боль. Ее собственная обида на мгновение отступила, уступив место шоку и... страху. – Я... я не знала, – прошептала она. – Я пыталась найти тебя. Но потом... потом мне сказали, что тебя нигде нет. Что лучше не искать. – И ты послушалась, – констатировал он, и в его голосе снова появилась знакомая ей упрямая, глупая прямота, смешанная с горечью. – Ты всегда слушалась правил, Рин. Всегда шла по проторенной дорожке. Идиллическая семья, идеальные оценки, идеальное будущее. А я... я стал обломком. Мне не было места в твоем идеальном мире. Да и в любом другом тоже. – Это не правда! – выкрикнула она, но в ее голосе уже не было прежней уверенности. Его слова били точно в цель, задевая ее собственные страхи и сомнения. Она видела, во что превратился ее мальчик. В этого замкнутого, израненного, циничного человека с глазами старика. И часть ее понимала, что ее гнев – это лишь ширма для других чувств: вины, растерянности, страха потерять его снова и... чего-то еще, давно похороненного. – Почему ты в «Авалоне»? – спросила она уже тише, меняя тактику. – Потому что они дали шанс. Не спросили о прошлом. Просто... дали возможность. Дали кров. – Он пожал плечами. – Это больше, чем предлагали другие. Они снова замолчали. Закат окрашивал стены кампуса в багровые тона. Тень между ними становилась все длиннее. – А ты? – наконец спросил он, и это был первый его вопрос за весь разговор. – Ты нашла то, что искала? Свой идеальный мир в «Вавилоне»? Рин задумалась. Ее идеальный мир треснул в тот день, когда исчез он, и с тех пор она просто заклеивала трещины перфекционизмом и амбициями. – Я... не знаю, – честно призналась она, и это признание далось ей нелегко. – Это сложно. Он кивнул, словно понял все без слов. Понял ее лучше, чем она сама себя. – Турнир... – начала она, не зная, что сказать дальше. – Мы будем сражаться, – закончил он за нее, его голос снова стал твердым и непроницаемым. – Я не буду поддаваться. – Я тоже, – ответила она, поднимая подбородок. Старая гордость вернулась к ней. Он встал, взял свой блейзер. –Тогда до завтра, Тосака. – До завтра, Эмия, – ответила она, все еще не в силах назвать его «Арчером». Он кивнул и пошел прочь, его фигура растворялась в сгущающихся сумерках. Рин смотрела ему вслед, и в ее сердце бушевала буря из старых обид, новой боли, миллиона вопросов и щемящего чувства потери, которое вдруг стало еще острее от этой встречи. Их дуэль только начиналась. И на кону было нечто гораздо большее, чем Кубок «Святого Грааля».

***

...Разбор полетов с командой закончился. Планы на завтрашний день были составлены, обязанности распределены. Команда «Авалона» постепенно разошлась по своим комнатам, унося с собой возбуждение и обсуждения. Но для Артурии день не закончился. Она осталась одна в тишине своей скромной комнаты в общежитии кампуса. Безупречная маска капитана, которую она носила перед всеми, наконец упала. Она стояла посреди комнаты, и перед ее внутренним взором снова и снова проносились мгновения того поединка. Свист клинка. Невесомое движение. Полная невозмутимость. Она мысленно прокручивала каждый свой удар,каждое его парирование. Не для того, чтобы найти ошибку, а чтобы... понять. Понять его. Того спокойного, отрешенного человека с глазами цвета глубокой ночи. Она была сильна. Она знала это. Ее стиль был проверен временем, отточен до блеска. Он был прямым, честным, неумолимым, как удар молота. Но он... он был подобен воде. Ее молот обрушивался в океан, и океан принимал его, поглощал, не оставляя и следа. Он не боролся с ее силой. Он ее принимал. И в этом приеме была такая мощь, которая заставляла ее чувствовать себя... неуклюжей. Не слабой. Никогда. Но... ограниченной. Закованной в собственные доспехи. /Он видел меня. Не технику. Не стойку. Меня./ — Эта мысль была одновременно тревожной и завораживающей.В его взгляде не было вызова, не было презрения или страха. Было лишь... чистое, незамутненное наблюдение. Как будто он читал книгу на неизвестном языке, полностью поглощенный ее красотой, даже не понимая смысла. Она легла в постель, но сон не шел. За закрытыми веками танцевали тени – ее собственная, резкая и четкая, и его, размытая, текучая, неосязаемая. Она ворочалась, пытаясь загнать свой ум в привычные рамки стратегии и дисциплины, но он выскальзывал, снова и снова возвращаясь к нему. К его невозмутимому лицу в момент уклонения, к едва заметному кивку головы перед началом боя, к тихому склонению головы после. Ей было непривычно это чувство – эта навязчивая, всепоглощающая заинтересованность в другом человеке. Не как в сопернике, а как в... загадке. В феномене. В конце концов, она сдалась. Тихо встала, набросила на плечи легкую куртку поверх пижамы и вышла из комнаты. Ей нужен был воздух. Пространство. Чтобы мысли могли разбежаться, не утыкаясь в стены. Ночь была тихой и прохладной. Луна освещала старые дорожки кампуса. Ноги сами понесли ее прочь от корпусов, в сторону одного из многочисленных садов – того, что с небольшим прудом и скамейками, скрытыми в зарослях. Она шла, погруженная в свои мысли, и почти не смотрела по сторонам. И потому, когда она вышла на небольшую лужайку у воды, она не сразу его заметила. Он сидел на корточках у самого края пруда, его темный силуэт почти сливался с отражением спящих деревьев. В лунном свете его лицо казалось еще более бледным и отрешенным. Он не двигался, словно был частью ночного пейзажа. Артурия замерла на месте. Первым порывом было развернуться и уйти. Быть застигнутой здесь, в таком состоянии, одной, с человеком из враждебной команды... Это было неправильно. Но он, казалось, почувствовал ее присутствие. Не оборачиваясь, он произнес тихим, спокойным голосом, который идеально гармонировал с шепотом ночи: – Беспокойные мысли тоже ищут покоя у воды? Она не ответила, все еще борясь с собой. Он медленно поднялся и обернулся. Его темно-синие глаза в лунном свете казались бездонными. В них не было ни удивления, ни неприязни, ни даже простого любопытства. Был лишь безмятежный, всепонимающий покой. – Не уходите, – сказал он. Не как просьбу, а как констатацию очевидного факта. – Ночь слишком велика для одиночества. Особенно после такого дня. Он посмотрел на нее, и его взгляд был тем же, что и во время боя – видящим насквозь. – Вы не можете уснуть, – констатировал он. – Танец сегодняшний... он отзывается эхом в крови. Заставляет думы кружиться, как опавшие листья на ветру. Артурия почувствовала, как напряжение понемногу уходит из ее плеч. В его словах и тоне не было ни капли фальши или игры. Он говорил с ней не как с противником по турниру, а как... как равный. Как кто-то, кто понимает. – Да, – выдохнула она, и это короткое слово прозвучало как признание. Она сделала несколько шагов вперед, останавливаясь на почтительном расстоянии. – Это было... необычно. – Необычно, – тихо повторил он, и уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. – Да. Это хорошее слово. Ваша сила... она подобна урагану. Прямой, ясной, не знающей преград. За ней... интересно наблюдать. Он говорил о ее силе так, как другие говорят о произведении искусства. С чистым, незамутненным восхищением. – А ваша... – начала она, подбирая слова. – Ваша техника... она нелогична. Она не следует общепринятым принципам. – Принципы – это берега для реки, – ответил он, глядя на водную гладь. – Но река не следует за берегами. Она просто течет. Ее путь – это путь наименьшего сопротивления. И наибольшей гармонии. – Он посмотрел на нее. – Сегодня я видел не берега. Я видел реку. Очень мощную и красивую. Артурия чувствовала, как что-то тает внутри нее. Все ее категории «свой-чужой», «враг-союзник» теряли смысл перед этим странным человеком и его простой, бездонной мудростью. Он помолчал, а затем мягко предложил: – Луна светит достаточно ярко. А тишина – лучший собеседник после бурного дня. Если вы не против компании... – он сделал легкий жест в сторону скамьи, скрытой в тени раскидистого дерева. Это было не приглашение противника. Это было предложение мастера – разделить тишину с другим мастером. И после секунды колебания Артурия кивнула. – Я не против. Она подошла и села на скамью. Он остался стоять неподалеку, прислонившись к стволу дерева, снова погрузившись в созерцание воды. Они не разговаривали. Не было нужды в словах. Тот диалог, что начался на площадке, продолжался здесь, в безмолвном обмене спокойствием и уважением. И для Артурии этой тихой, разделенной ночи оказалось достаточно, чтобы наконец обрести покой. Загадка не разгадалась, но перестала мучить. Она просто... была. И в этом было свое странное, глубокое утешение.