Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Прошло два дня. Два дня тишины, тяжелой и насыщенной невысказанным, как воздух перед грозой. Арчер провел их в своей комнате, отсыпаясь и пытаясь прийти в себя после эмоционального истощения. Но долго сидеть без дела он не мог. Его разум требовал занятия, точки сосредоточения, чтобы не утонуть в воспоминаниях. Поэтому он снова пришел в заброшенную мастерскую. На этот раз он принес с собой не только инструменты, но и термос с крепким кофе и два простых бутерброда, завернутых в бумагу. Глупая, иррациональная предосторожность. Но он знал. Знал, что она придет. После той исповеди избегать друг друга было бы еще более мучительно, чем встретиться. Он погрузился в работу. На столе лежали разобранные узлы какого-то старого университетского оборудования и его собственные, свежие чертежи гибридного двигателя — сложного, скорее даже прототип, чем серьезная наработка, требующего полной концентрации. Он делал расчеты, набрасывал схемы, его руки двигались уверенно, почти автоматически. Но часть его внимания всегда была прикована к двери. И вот она пришла. Дверь скрипнула. В проеме стояла Рин. Она выглядела… собранной. Ее волосы были уложены в идеальные двойные хвосты, костюм безупречен. Но в ее бирюзовых глазах читалась неуверенность, а пальцы слегка теребили край ее блейзера. — Арчер? — ее голос прозвучал тише и осторожнее, чем обычно. — Можно? Он не обернулся сразу, закончивая прочерчивать линию на схеме. Он ожидал, что скажет ей уйти. Что зарычит, как раненый зверь. Но вместо этого почувствовал странное спокойствие. Он отложил карандаш. — Дверь открыта, — произнес он, наконец поворачиваясь к ней. Его голос был нейтральным, без привычной колючей брони. Рин сделала несколько шагов внутрь, озираясь. Мастерская пахла машинным маслом, горячим металлом и кофе. Это был его мир. Она чувствовала себя здесь чужой. — Я… я не могла не прийти, — начала она, подбирая слова. — После того, что ты мне рассказал… мне нужно было время. Чтобы переварить. — Она замолчала, глядя на него, ища в его стальных глазах хоть что-то знакомое. — Это было… ужасно. То, через что тебе пришлось пройти. — Это было жизнь, Тосака, — поправил он ее, откручивая крышку термоса. — Нехорошая, несправедливая, но жизнь. Кофе будешь? Его спокойствие сбило ее с толку. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Он налил кофе в вторую крышку-стаканчик и протянул ей. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Она взяла чашку, чувствуя исходящее от нее тепло. — Я не жду жалости, — сказал он, отпивая из термоса. — И не прошу прощения за то, кем стал. — Я и не жду извинений, — ответила она, и в ее голосе впервые прозвучала твердость. — Я пришла… потому что хочу понять. Не того мальчика. Тебя. Арчера. И… — она сделала глубокий вдох, — и я хочу попробовать. Попробовать начать все заново. Собрать эти осколки, как ты сказал. Если… если ты тоже этого хочешь. Он смотрел на нее поверх чашки, его взгляд был тяжелым и оценивающим. — Это будет трудный путь, Рин. Очень трудный. И тернистый. Я не тот наивный дурак, каким был раньше. Я колючий, я циничный, я могу ранить тебя снова, даже не желая этого. А ты… — он усмехнулся, — ты вся из принципов и правил. Сможешь ли ты принять мир, в котором нет идеальных схем? — Мои схемы уже дали сбой, — горько улыбнулась она. — Я просчитала все, кроме человеческого сердца. Своего и… твоего. Готовность к ошибкам — это тоже часть роста, не так ли? Они говорили долго. Говорили о прошлом без прикрас, о боли, которая все еще была свежа, о стенах, которые каждый выстроил вокруг себя. Это не был примирительный разговор — он был полон старых обид и новых, едких замечаний. Но в нем также была и робкая надежда. Желание если не вернуть утраченное, то построить что-то новое на руинах. В пылу разговора Рин, жестикулируя, нечаянно оперлась ладонью о край верстака — прямо рядом с раскаленным паяльником, который Арчер отложил в сторону. Резкий, обжигающий удар боли пронзил ее. Она с тихим вскриком отдернула руку, на ее нежной коже уже проступало красное, болезненное пятно. — Ай! Черт! И тут, совершенно неожиданно для них обоих, из груди Арчера вырвалось фраза, произнесенная таким знакомым, почти забытым тоном — полным досады, но и безотчетной заботы: — Ну вот, опять! Все такая же неумеха, Тосака?! Повисла тишина. Рин замерла, широко раскрыв глаза от боли и шока. Арчер смотрел на нее, и на его лице отразилось такое же изумление. Он не планировал этого говорить. Это вырвалось само, словно эхо из другой жизни. Затем он тихо, сдавленно рассмеялся. Это был не тот его циничный, горький смех. Это был сбитый с толку, почти неловкий звук. — Кажется, некоторые привычки умирают последними, — пробормотал он, отводя взгляд. Но он уже двигался, открывая старую металлическую аптечку, висевшую на стене. Достал антисептик, мазь от ожогов, бинт. — Давай сюда свою неловкую руку. Рин молча протянула ему обожженную ладонь. Его пальцы, обычно такие грубые и уверенные в работе с металлом, сейчас были на удивление нежны и аккуратны. Он обработал ожог, его прикосновения были точными и профессиональными. Она смотрела на его склоненную голову, на его сконцентрированное лицо, и в ее горле встал ком. В этом жесте, в этой мимолетной вспышке старой заботы она увидела того самого мальчика. Не того, что погиб в огне, а того, что выжил, спрятавшись где-то очень глубоко внутри. Несколько предательских слез скатились по ее щекам, но на ее губах играла улыбка — дрожащая, но настоящая. — Прости… — прошептала она, и ее голос дрогнул. — Я всегда была такой неловкой рядом с тобой, правда? Он закончил накладывать повязку и посмотрел на нее. И в его взгляде уже не было прежней стены. Была усталость, осторожность, но и что-то теплое, почти неуловимое. — Да уж, — выдохнул он, но беззлобно. — Это твоя фирменная черта. Он отпустил ее руку, но не отошел. — Слушай, раз уж мы тут пытаемся собирать эти чертовы осколки… — он запнулся, подбирая слова. — Может, в эти выходные… куда-нибудь сходим? Не на свидание, — поспешно добавил он, увидев ее удивленный взгляд. — Просто… развеяться. Попробовать поговорить без паяльников и воспоминаний о кровавом прошлом. Рин смотрела на него, на эту новую, хрупкую надежду в его глазах, на аккуратную повязку на своей руке — символ того, что он все еще может заботиться. И ее улыбка стала чуть шире, чуть увереннее. — Да, — согласилась она тихо. — Я думаю… я думаю, это хорошая идея. Попробуем. Он кивнул, наконец отпуская ее руку. — Хорошо. Тогда… договорились. Он повернулся обратно к своим чертежам, но уже не видел их. А Рин стояла рядом, сжимая в здоровой руке свою перебинтованную ладонь, чувствуя не боль, а странное, теплое покалывание надежды. Путь предстоял долгий и трудный. Но это было начало. И для нее, и для него.