Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Ночь после дебатов была не просто победной — она была опьяняющей. Гильгамеш и Жанна Альтер вышли из здания кампуса, и холодный ночной воздух словно закипал вокруг них от напряжения и взаимного торжества. Фонари отбрасывали длинные, искаженные тени, превращая знакомые улицы в декорации для их частного, мрачного праздника. — Видел их рожи? — Жанна шла рядом с ним, ее шаги были резкими, порывистыми. Ее голос, хриплый от сдерживаемого возбуждения, резал тишину. — Этот глупый рыцарь с его разбитым сердцем… Эта никчемная девчонка, которая чуть не расплавилась от стыда… Идиоты. Все они — слепые, слюнявые идиоты, играющие в свои жалкие игры! Гильгамеш шел неторопливо, с королевской снисходительностью победителя, наблюдающего за триумфом из своей ложи. — Они — статисты, моя дорогая, — его бархатный голос был полон самодовольства. — Фон для нашего величия. Их страдания — всего лишь специи, подчеркивающие вкус победы. Ты была великолепна. Абсолютное, неукротимое пламя, спалившее их жалкие моральные устои дотла. — Они сами себя обманывают! — выкрикнула Жанна, и в ее глазах пылал тот самый огонь, что когда-то испепелил ее саму. — Они цепляются за свои «идеалы», как утопающие за соломинку, лишь бы не видеть, что мир — это грязь, боль и сила! А мы… мы показали им правду! — Мы показали им нашу правду, — поправил он, и его рука легла на ее плечо, властно и обладающе. — Силу, которой они никогда не обладали и не поймут. Ты и я… мы не такие, как они. Мы выше. Мы — реальность, которая рано или поздно настигает все их иллюзии. Они остановились под светом уличного фонаря. Его пальцы скользнули с ее плеча к шее, к подбородку, заставляя ее поднять на него взгляд. В его темно-красных глазах плясали отблески того самого адского пламени, что горело в ней. — Помнишь? — прошептал он, и его голос стал низким, интимным, опасным. — Помнишь, как я нашел тебя? Не эту бледную, сломленную тень, прячущуюся в «Авалоне»… А ту самую… Яростную, прекрасную, сгорающую от ненависти ко всему миру. Ту, что никто другой не смог бы приручить. Ту, что стала жемчужиной моей коллекции. Жанна замерла, ее дыхание перехватило. Воспоминания нахлынули на нее — боль, ярость, одиночество… и он. Его появление. Его слова, которые не утешали, а оправдывали ее гнев. Его сила, которая не подавляла, а делала ее своей частью. Он не спасал ее. Он признал ее истинное «я» и забрал его себе, как величайшее сокровище. — Я помню, — выдохнула она, и ее голос дрогнул, но не от страха, а от пробудившейся жажды. — Ты… ты взял меня. — Я забрал то, что по праву должно было принадлежать мне, — поправил он, его пальцы коснулись ее губ. — И сейчас я вижу ту же самую ярость. То же самое, нетронутое, великолепное пламя. Оно горит еще ярче. Он не стал ждать ее ответа. Его захват на ее подбородке усилился, и он наклонился, чтобы поймать ее губы в поцелуе. Но это был не нежный поцелуй. Это было столкновение, битва, слияние двух бурь. Его поцелуй был властным, требовательным, полным непоколебимой уверенности в своем праве обладать. Ее ответ был таким же яростным, голодным, она впивалась пальцами в его дорогую куртку, притягивая его ближе, отвечая ему той же дикой страстью. Они не дошли до его апартаментов — они почти ворвались в них. Дверь с грохотом захлопнулась. Он прижал ее к холодной стене своих апартаментов, и его губы нашли ее шею — властно, без просьбы на разрешение. Дыхание Жанны участилось, смешавшись с низким, довольным рычанием Гильгамеша. Его пальцы впились в ее бедра, резко приподнимая ее, заставляя обвить его талию ногами. Ткань ее одежды оказалась слабой преградой — он сорвал ее с яростью, достойной своего имени, обнажая кожу, покрытую тонкой испариной и старыми шрамами. — Никаких слов, — прошипел он ей в ухо, пока она пыталась отдышаться, ее ногти впивались в его плечи, оставляя красные полосы. — Никаких оправданий. Только это. Он вошел в нее резко, без предупреждения, заполняя ее целиком, заставляя ее вскрикнуть — не от боли, а от шока, от сокрушительной интенсивности ощущения. Ее голова откинулась назад, ударившись о стену, но она даже не почувствовала этого. Весь мир сузился до точки, где их тела встречались в яростном, неистовом ритме. — Да... вот так... — его голос был хриплым, полным животной удовлетворенности. Он держал ее на весу, его руки сжимали ее ягодицы, помогая ей двигаться в такт его яростным толчкам. — Моя... Вся моя... Моя ярость... мое сокровище... Жанна не могла говорить. Она могла только стонать, ее дыхание рвалось прерывистыми, хриплыми выкриками. Ее тело, всегда напряженное и готовое к бою, теперь содрогалось от совершенно иной битвы — битвы, в которой она с радостью терпела поражение. Она обвивала его шею руками, притягивая его еще ближе, глубже, встречая каждый его толчок ответным движением бедер. Его губы снова нашли ее грудь, жадно и почти болезненно захватывая кожу, оставляя на ней темные, багровые отметины — знаки собственности, которые она носила бы с гордостью. Он говорил ей на ухо, его слова были смесью хвалы и повелений, похабных обещаний и цитат из древних поэм — все сплелось в один нескончаемый, опьяняющий поток, вознося ее все выше. Она чувствовала, как внутри нее нарастает знакомое, неумолимое давление — горячее, острое, готовое разорвать ее на части. Она попыталась сжать его сильнее, заставить его почувствовать то же самое, но он только засмеялся — низко, глубоко, чувственно. — Нет... не сдерживай... — прошептал он, его дыхание обжигало ее кожу. — Дай мне все. Всю свою ярость. Весь свой огонь. Я вынесу это. Я единственный, кто может это вынести. И она сдалась. С громким, срывающимся криком ее тело вздрогнуло в мощной, долгой кульминации. Волны удовольствия прокатились по ней, такие же интенсивные и всесокрушающие, как и она сама. Она впилась зубами в его плечо, заглушая свой собственный крик, чувствуя соленый вкус его кожи на языке. Он не остановился. Его движения стали еще более неистовыми, яростными, почти болезненными, выжимая из нее остатки чувств, пока она дрожала и стонала в его объятиях. И тогда, с низким, победным рыком, он достиг своего пика, заполняя ее горячим потоком, его собственное тело содрогнулось в последнем, мощном толчке. Они замерли, прижавшись друг к другу, их тяжелое дыхание было единственным звуком в комнате. Он все еще держал ее прижатой к стене, его лоб уткнулся в ее плечо. Она чувствовала, как его сердце бешено колотится в унисон с ее собственным. Через несколько мгновений он наконец ослабил хватку, позволив ей сползти по стене вниз, но не отпуская совсем. Его руки скользнули по ее бокам, словно проверяя, цела ли она. — Видишь? — прошептал он, его голос снова стал бархатным, довольным. — Никакой фарфор. Только золото и сталь. И все это... мое. Он не дал ей ответить, снова поймав ее губы в поцелуе — на этот раз более медленном, глубоком, но не менее властном. Затем он без предупреждения подхватил ее на руки — легко, как перышко, — и понес через роскошные апартаменты в сторону спальни. — Но мы еще не закончили, — заявил он, его глаза горели алым огнем в полумраке зала. — Я лишь доказал свою точку. Теперь пришло время насладиться трофеем. Он бросил ее на огромную кровать с шелковыми простынями. Захлестнутая волной его властной страсти, Жанна Альтер выгнулась в его руки, ее ногти впились в его спину, оставляя красные полосы на идеальной коже. Ее собственное дыхание было прерывистым, горячим, как печь, в груди. — Ты… ты всегда… должен всем обладать… — выдохнула она, ее голос сорвался на стоне, когда его пальцы впились в ее бедра, прижимая ее к себе еще плотнее, еще глубже. — Молчи, — его приказ прозвучал не как просьба, а как констатация факта, низкий рык прямо у ее уха. — Ты уже моя. С самого начала. Просто наконец-то это признала. Его губы обжигали ее кожу, перемещаясь с шеи на ключицы, оставляя на пути новые темные, вишневые отметины — знаки его абсолютного владения. Он не просто целовал — он присваивал, помечал, как дикий зверь метит свою территорию. Каждое прикосновение было заявкой на собственность, и Жанна отвечала на это не сопротивлением, а таким же яростным, животным принятием. Он с силой перевернул ее, прижав лицом к прохладной шелковой простыне. Его вес обрушился на нее, подавляющий и доминирующий, но она не ощущала себя раздавленной — лишь заключенной в тиски той самой силы, которую сама же обожествляла. Его рука снова оказалась на ее шее — не душащая, а просто лежащая там, тяжелая и напоминающая, кто здесь хозяин. — Никто… никто не видел тебя такой, — прошептал он, его голос был густым, как мед, и таким же сладким ядом. — Никто не видел, как «королева» склонила голову. Только я. Ее ответом был приглушенный стон, когда он вошел в нее снова, на этот раз сзади, его движения стали еще более неистовыми, еще более властными. Она вжалась лицом в подушку, ее тело вздрагивало от каждого толчка, каждый мускул был напряжен до предела, отзываясь на его яростный ритм. — Твое пламя… — он наклонился к ее уху, его дыхание обжигало кожу. — Твое проклятие… твоя ненависть… все это горит только для меня. Прекрасно… Она не могла говорить. Мир сузился до простыней, сбитых под их телами, до запаха его кожи, дорогого парфюма и пота, до невыносимого, нарастающего напряжения внизу живота. Она была сломлена, подчинена, взята штурмом — и никогда еще не чувствовала себя такой… цельной. И когда ее тело наконец затряслось в немом крике, поглощенном тканью подушки, она не просто испытала оргазм. Она сгорела. Сгорела в том самом огне, который всегда носилa внутри, и он сжег ее дотла, оставив лишь пепел и абсолютную, пустую ясность. Гильгамеш почувствовал, как ее внутренние мускулы судорожно сжали его, и это стало его последним триггером. С низким, победным стоном, больше похожим на рык, он излился в нее, заполняя ее горячим потоком своей сущности, своего доминирования, заявляя свои права на нее на самом глубоком, биологическом уровне. Он не рухнул на нее, а остался наверху, все еще внутри, его тяжелое дыхание было ей в затылок. Его рука ослабила хватку на ее шее, лишь чтобы провести ладонью по ее боку — собственнически, почти нежно. — Видишь? — прошептал он, и в его голосе звучала неподдельная, животная удовлетворенность. — Вот где твое место. Здесь. Со мной. В огне. Жанна не ответила. Она лежала, беспомощная и опустошенная, ее тело все еще мелко дрожало от отголосков пережитого. Но сквозь опустошение пробивалось странное, извращенное чувство… дома. Он был ее проклятием, ее тюрьмой и ее единственным пристанищем. И в этом не было никакого смысла. Была только безумная, всепоглощающая правда. Он медленно вышел из нее, и она почувствовала, как по ее внутренней стороне бедра потекла теплая струйка его семени. Он перевернул ее на спину, его темно-красные глаза с удовлетворением скользнули по ее заплаканному, раскрасневшемуся лицу, по ее разметанным по подушке серебристым волосам, по ее абсолютно покорному телу. — Совершенство, — констатировал он, его палец проследил по линии ее скулы. — Абсолютное, выкованное в ненависти и огне совершенство. И оно все мое. Он не предлагал ей уйти. Не спрашивал, все ли в порядке. Он просто лег рядом, притянул ее к себе, прижав ее спиной к своей груди, его руки сомкнулись вокруг нее, как самые надежные и самые прочные цепи на свете. И Жанна Альтер — сгоревшая идеалистка, та, что сожгла свою душу дотла, закрыла глаза и впервые за долгое время… заснула глубоким, безмятежным сном в объятиях своего короля.