Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Воздух на площадке парка аттракционов был густым и сладким, пахнущим жареным, сахарной ватой, искусственной клубникой и машинным маслом. Огни неоновых гирлянд и ревущие динамики создавали какофонию, абсолютно чуждую тихой, упорядоченной вселенной Медеи. Она стояла у входа, ее изящные брови были сведены в легкой гримасе отвращения, а руки плотно сжали ремешок ее элегантной бархатной сумочки. Она была одета в свое привычное повседневное платье миди глубокого фиолетового оттенка, с удлиненным кардиганом и элегантными ботильонами — образ академичной элегантности, резко контрастирующий с окружающим ее ярмарочным хаосом. Ее голубые волосы, уложенные с безупречной точностью, казалось, впитывали и отражали все эти вульгарные огни. Рядом с ней Кухулин выглядел как рыба в воде. В синей джинсовой куртке, простой серой футболке, обтягивающей мускулистый торс, и поношенных джинсах, он беззастенчиво ухмылялся, впитывая энергию толпы. Его иссиня-черные волосы были слегка растрепаны, а рубиновые глаза весело сверкали, ловя ее недовольный взгляд. — Ну что, царица наук? — прокричал он через грохот музыки. — Нравится театр абсурда? Готов к главному представлению? — Это не театр, это коллективный психоз, — холодно парировала Медея, отшатываясь от пронесшейся мимо ватаги визжащих подростков. — И я все еще жду внятного объяснения, как наблюдение за примитивными физиологическими реакциями толпы на резкие ускорения и перегрузки может считаться «интересным» времяпрепровождением. — А вот щас увидишь! — Он схватил ее за руку — осторожно, но решительно. Его пальцы были теплыми и шершавыми от мозолей, непривычно грубыми на фоне ее ухоженной кожи. — Первый акт — «Американские горки». Без этого никак. Медея попыталась вырваться, но его хватка была надежной. Ее ум уже рисовал графики перегрузок, статистику травматизма и полную антисанитарию этих сидений. Она ожидала от него многого — очередной бессмысленной болтовни, попытки накормить ее чем-то жареным и жирным, но даже в самых смелых прогнозах не предполагала, что он затащит ее в это воплощение кинетической энергии и плохой санитарии. Путь к горкам показался ей вечностью. Но чем ближе они подходили, тем тише становилась ее саркастичная внутренняя монолог. Она смотрела на устремляющиеся ввысь рельсы, на стремительные падения и виражи, на лица людей, искаженные то страхом, то восторгом. И в ее аналитическом уме что-то щелкнуло — чистый, нефильтрованный выброс адреналина. Интересно. Заняв места в вагонетке, она выпрямила спину с видом королевы, восседающей на дыбе. Кухулин, сидящий рядом, весело подмигнул ей. — Главное — расслабиться и получить кайф! — поучал он, пока сопровождающий проверял перекладины безопасности. — Кайф — это химическая реакция в мозге, вызванная выбросом дофамина, — автоматически поправила она его, цепенея от того, как перекладина опустилась на ее бедра, защелкнувшись с угрожающим звуком. — Как скажешь, профессор! Вагонетка рванула с места. Первый подъем, медленный, мучительный, заставляющий смотреть на удаляющуюся землю и нарастающее чувство неизбежности. Медея вцепилась в поручень, ее костяшки побелели. Она ненавидела эту потерю контроля. — Не бойся, — его голос прозвучал странно спокойно рядом, и его рука легла поверх ее сжатых пальцев. — Я же с тобой. И затем началось падение. Мир перевернулся в вихре скорости, криков и перегрузок, вдавливающих в кресло. Первый порыв страха был острым и животным. Она зажмурилась, но затем… что-то переключилось. Ее ученый ум, всегда наблюдающий, анализирующий, вдруг отключился, уступив место чистейшему ощущению. Вихрь ветра, вырывающийся из легких не то смехом, не то криком, головокружительная свобода падения, мощь скорости, которая выжигала все мысли, все тревоги, оставляя только здесь и сейчас. Она не заметила, как ее ледяная хватка на поручне ослабла, а ее пальцы инстинктивно переплелись с его. Она не заметила, как сквозь свист ветра и собственное сердцебиение до нее донесся его радостный, ободряющий смех. Когда вагонетка, наконец, затормозила на платформе, ее дыхание было учащенным, щеки пылали, а в сапфировых глазах, обычно таких холодных и насмешливых, плескалось неподдельное, детское изумление. — Ну что? — Кухулин расстегнул перекладину и помог ей подняться на дрожащих ногах. Его ухмылка была самой что ни на есть самодовольной. — Как там твой дофамин? Зашкаливает? Медея несколько секунд молча смотрела на него, пытаясь вернуть себе дар речи и хоть каплю привычного достоинства. — Это… было крайне нерационально, — выдохнула она наконец, поправляя кардиган. Но голос ее звучал не осуждающе, а задумчиво, с легкой, едва уловимой дрожью. — И… статистически опаснее, чем я предполагала. Однако… эмпирический опыт… не лишен определенной… интенсивности. — Переведи на человеческий, царица! — рассмеялся он, ведя ее по трапу. — Было… страшно. А потом… интересно, — призналась она, и это прозвучало для нее самой как откровение. — Вот и славно! — Он похлопал ее по плечу, и на этот раз она не отшатнулась. — А теперь — за вознаграждением! «Вознаграждением» оказалась сладкая вата огромного размера, розовое, воздушное облако на палочке. Медея смотрела на нее с таким же скепсисом, как ранее на американские горки. — Это чистый сахар и красители. Вредно для мозга и метаболизма. — Зато вкусно для души! — Кухулин отломил огромный кусок и сунул себе в рот. — Ну же, попробуй! Хоть раз в жизни сделай что-то просто потому, что это приятно! Она сдалась. С видом ученого, проводящего рискованный эксперимент на себе, она отломила крошечный кусочек и положила на язык. Сладость, мгновенная и навязчивая, разлилась по рту. И снова — неожиданное удовольствие. Простое, примитивное, но настоящее. Они бродили по парку, и он тащил ее на все новые «аттракционы». Колесо обозрения, с которого она, преодолевая легкое головокружение, с удивлением обнаружила, что огни города, если на них смотреть издалека, складываются в строгие, красивые паттерны, похожие на схемы интегральных микросхем. Комнаты смеха, где ее отражение в кривых зеркалах — то невероятно длинное, то смешно приплюснутое — впервые за долгое время вызвало у нее не критику, а смех. Настоящий, легкий, идущий из глубины души. Она говорила больше, чем обычно. Живым, насыщенным голосом, а не тем ледяным, отстраненным тоном, который она использовала в лаборатории и на дебатах. Она рассуждала о физике маятников, о психологии страха, о химии вкусовых рецепторов, и он слушал ее с неподдельным, простодушным интересом, задавая дурацкие, но попадающие в самую точку вопросы. Он же просто наслаждался ее компанией, ее постепенным раскрепощением. И когда она, увлекшись объяснением центробежной силы на примере вращающейся чашки, вдруг залилась румянцем и смущенно замолчала, он просто улыбнулся и протянул ей новое «лабораторное оборудование» — огромное яблоко в карамели. Сумерки давно сменились ночью, когда они, уставшие, но странно оживленные, направились к выходу. Медея доедала карамельное яблоко, с изумлением осознавая, что провела несколько часов в этом царстве хаоса и не только не сошла с ума, но и получила некое подобие удовольствия. Именно у самых ворот их путь неожиданно пересекся с другой парой. Из тени, отбрасываемой тиром, вышли Рин и Арчер. Рин, безупречная, как всегда, в своей красной кожаной куртке и с идеальными двойными хвостами, с нескрываемым изумлением смотрела на них. В ее руках был огромный, довольно необычный плюшевый чертенок с нахальной ухмылкой и острыми ушами. Арчер, стоящий чуть позади в своей неизменной черной косухе, смотрел на них с привычной суровостью, но в его стальных глазах мелькнула тень какого-то сложного чувства — может, удивления, может, легкой иронии. Четверо замерли на мгновение, оценивая друг друга. Первым нарушил молчание Кухулин, его взгляд скользнул с Рин на чертенка, а потом на мрачного Арчера. Широкая, наглая ухмылка расползлась по его лицу. — Ну надо же, — проворковал он с преувеличенным удивлением. — Какие люди в парке развлечений! И кто это у тебя, Тосака? Новый телохранитель? Или ты наконец-то нашла плюшевую копию своего сурового друга? Очень похоже, кстати! Тот же взгляд убийцы! Рин вспыхнула от ярости и смущения, прижимая игрушку к себе. — Это не… Он просто… — она запнулась, отстреливаясь ядовитым взглядом. — Это трофей! Доказательство того, что даже у бездушных машин бывают сбои! — она кивнула на Арчера, который лишь тяжело вздохнул, словно молясь о терпении. — Ага, конечно, трофей, — Кухулин подмигнул Арчеру. — Я вижу, «укрощение строптивой» идет полным ходом. Молодец, коллега! Это было уже слишком. Даже Медея, обычно наслаждавшаяся любым дискомфортом Тосаки, не выдержала. Из ее губ вырвался сдавленный звук, который быстро перешел в чистый, звонкий смех. Она не смеялась над Рин. Она смеялась над абсурдностью всей ситуации, над этим дурацким вечером, над тем, как этот наглый дикарь своим простодушием обезоруживал всех подряд, включая ее саму. Ее смех прозвучал неожиданно молодо и свободно. Рин и Арчер смотрели на нее с откровенным изумлением, никогда не видя «Ледяную королеву» Вавилона в таком состоянии. Кухулин же смотрел на нее с таким неподдельным восторгом, будто только что выиграл главный приз турнира. — Ладно, ладно, не задерживаем великих стратегов, — наконец, отдышавшись от смеха, сказала Медея, ее глаза все еще блестели от веселья. — Наслаждайтесь вечером. И… симпатичный трофей. С этими словами она взяла Кухулина под руку и повела прочь, оставив Рин краснеть от ярости, а Арчера — с каменным лицом, на котором, однако, играла самая что ни на есть живая тень улыбки. Когда они вышли за ворота и шум парка остался позади, воцарилась тишина, нарушаемая лишь далекими звуками города. Медея остановилась и обернулась к Кухулину. Ее лицо снова стало серьезным, но в нем не было и тени прежней холодности. — Ну что же, — произнесла она тихо, глядя куда-то мимо него. — Признаю свое поражение. Ты выиграл наш спор. Ты… удивил меня. Признать это для меня невыносимо трудно, но… это так. Она сделала паузу, подбирая слова, и в ее голосе прозвучало нечто новое — смущенная, почти робкая искренность. — Я ожидала многого. Грубого шума, дурного вкуса, примитивных развлечений. Но я не ожидала… что все это может доставлять удовольствие. Простое, ничем не обремененное удовольствие. Я не ожидала, что смогу… забыть. Хотя бы на несколько часов. Она посмотрела на него прямо, и в ее сапфировых глазах светилось странное чувство — смесь признательности, растерянности и чего-то теплого. — Так что да, Кухулин. Ты смог. Я проиграла. И… знаешь, я даже не чувствую привычной горечи от поражения. Впервые. Он смотрел на нее, и его обычная ухмылка сменилась мягкой, понимающей улыбкой. В его рубиновых глазах не было ни капли злорадства, только тихая радость. — Это потому что это не поражение, царица, — сказал он тихо. — Это ничья. Потому что я сегодня тоже узнал кое-что новое. Увидел, как ты смеешься. И это, поверь, для меня главный выигрыш. Они постояли так еще мгновение в тишине ночного города, бывшая «Ледяная королева» и «дикий спортсмен», и оба понимали, что вечер в парке аттракционов стал для них чем-то гораздо большим, чем просто выигранным спором. Это было начало чего-то нового, непонятного и по-настоящему пугающе прекрасного.