Курс на Грааль: Академическая Одиссея.

Воздух на Алее был прохладным и прозрачным, наполненным ароматом свежескошенной травы и далеких цветущих садов. Сюда, на широкую пешеходную улицу, обрамленную вековыми дубами и уютными книжными, студенты приходили, чтобы отдохнуть от напряженной учебы. Для Рин и Арчера эта прогулка была не отдыхом, а скорее минным полем, каждую минуту которого приходилось прощупывать с осторожностью саперов. Он шел рядом, засунув руки в карманы своей черной косухи. Его поза была расслабленной, но Рин, знавшая его лучше многих, видела напряжение в линии его плеч, в том, как он избегал смотреть на нее прямо. Она сама чувствовала себя скованно, ее пальцы нервно теребили прядь волос, выбившуюся из безупречного хвоста. Он начал разговор. Неловко, сбивчиво, спрашивая о нейтральном — о новых правилах турнира, о лабораторном оборудовании в «Вавилоне». Она отвечала так же осторожно, поддерживая этот шаткий мостик из банальностей. Они говорили, но не слышали друг друга. Каждое слово било мимо цели, каждое предложение тонуло в звенящей пустоте между ними. Они пытались обойти острые углы, не задевать старые раны, но эта искусственность давила сильнее, чем прямой разговор о боли. Рин чувствовала, как ее сердце сжимается. Они пытались строить что-то новое, но фундаментом служили одни лишь осколки, и каждый шаг был мучительным. Она видела, как он стискивает зубы, чувствуя ту же фальшь. И тогда он внезапно остановился. Он повернулся к ней, и в его стальных глазах читалось не раздражение, а решимость. Решимость сломать этот порочный круг. — Так не пойдет, — сказал он тихо, но твердо. — Мы ходим по кругу, как призраки. Говорим ни о чем. — А о чем мы можем говорить, Эмия? — вырвалось у нее, и она тут же пожалела о своем тоне, полном отчаяния. Он не ответил. Вместо этого он неожиданно протянул руку и взял ее за запястье. Его пальцы были теплыми и шершавыми, а прикосновение — уверенным, но не грубым. Она вздрогнула от неожиданности. — Пойдем, — сказал он, и в его голосе прозвучал тот самый отзвук старого, упрямого Широ, который всегда тащил ее в какие-то авантюры. — Куда? — спросила она, пытаясь высвободить руку, но он уже повел ее прочь с Алеи, в сторону ярких, мигающих огней и нарастающего гула, который она ранее с презрением игнорировала. — Туда, где не нужно думать. Парк аттракционов. Царство, абсолютно чуждое им обоим. Для Рин — воплощение пошлого, шумного и бессмысленного времяпрепровождения. Для Арчера — место, которое он бы обошел десятой дорогой, предпочтя ему тишину мастерской или библиотеки. И все же он привел ее сюда. Их встретила какофония музыки, визга и запаха жареного масла. Рин поморщилась, инстинктивно отступая назад, но его рука на ее запястье удерживала ее на месте. — Зачем мы здесь? — спросила она, с трудом перекрывая шум. — Чтобы отвлечься, — бросил он в ответ, и его взгляд скользнул по ряду палаток с играми. — Или ты боишься, что твой идеальный образ пострадает от близости к простонародным развлечениям? Его колкость, знакомая и почти утешительная в своей предсказуемости, задела ее за живое. — Я ничего не боюсь, — фыркнула она, выпрямляясь. — Просто не вижу смысла в этом… хаосе. — В том-то и дело, что смысла нет, — парировал он и повел ее вдоль ряда ларьков. Они прошли мимо американских горок, от которых у Рин закружилась голова, мимо вращающихся чашек, вызывавших у нее приступ дурноты. Он, казалось, искал что-то конкретное. И нашел. Он остановился перед тиром. Не перед тем, где стреляли из мощных ружей по мишеням, а перед более старомодным, где нужно было сбивать металлические фигурки из пневматической винтовки с слабой пружиной. Требовалась не сила, а точность. Чистая, выверенная техника. — Ну что, стратег? — он обернулся к ней, и в его глазах вспыхнул знакомый ей азарт, тот самый, что был у мальчика, собиравшего сложные модели. — Проверим твою меткость? Или только на диаграммах ты идеальна? Он бросил вызов. И она, как всегда, не смогла отказаться. Они встали рядом у прилавка. Арчер заплатил за обойму, его движения были точными и экономичными. Он взял винтовку, прицелился — и один за другим сбил три фигурки подряд. Его поза была собранной, взгляд сконцентрированным. Это был не просто выстрел — это был расчет, доведенный до автоматизма. Затем он протянул винтовку ей. — Твоя очередь. Рин взяла оружие. Оно было неожиданно тяжелым в ее руках. Она прицелилась, пытаясь повторить его устойчивую позу, но ее пальцы дрожали от волнения. Она выстрелила — и промахнулась. Второй выстрел задел фигурку, но не сбил ее. Третий снова ушел в молоко. Она опустила винтовку, ее щеки пылали от досады и унижения. — Нечестно! У нее слишком тугой спуск и кривой прицел! — выпалила она, защищаясь. Арчер смотрел на нее, и на его губах играла едва уловимая улыбка. Не злая, а… понимающая. — Всегда вини инструмент, а не мастера, да, Тосака? — он мягко забрал у нее винтовку. — Дай-ка сюда. Он снова заплатил, снова сделал три выстрела — три точных попадания. Хозяин ларька, ухмыляясь, указал на полку с призами. Арчер окинул их взглядом — дешевые плюшевые игрушки, безвкусные безделушки. И вдруг его взгляд зацепился за одного конкретного плюшевого чертенка. Он был нелепым, с огромной головой, острыми ушами и наглой, ухмыляющейся мордой. Но в его черных бусинах-глазах и в этом выражении вечного, дерзкого вызова было что-то… знакомое. Арчер повернулся к Рин. Она смотрела на ту же полку, и ее взгляд тоже был прикован к этому чертенку. В ее глазах читалось не желание обладать им, а какое-то странное, завороженное узнавание. — Этого? — спросил Арчер, его голос был низким и чуть хриплым. Рин кивнула, не в силах вымолвить слово. Арчер развернулся к стойке, поднял винтовку. Его движения стали еще более собранными, почти медитативными. Он сделал один выстрел. Попал. Второй. Попал. Третий… Фигурка качнулась, но не упала. Он не моргнув глазом, заплатил еще за один выстрел. Четвертая пуля нашла свою цель с идеальной точностью. Металлическая фигурка с грохотом упала. Хозяин ларька, впечатленный, снял с полки ухмыляющегося чертенка и протянул его Арчеру. Тот взял игрушку и медленно повернулся к Рин. Он смотрел на нее, на ее раскрасневшееся от эмоций лицо, на ее широко раскрытые, по-детски удивленные глаза. И в его груди что-то дрогнуло. Стена цинизма дала трещину, и сквозь нее прорвалось что-то теплое и неуклюжее. Он протянул ей игрушку. — На. Похож на меня, говорят, — произнес он, и в его голосе прозвучала не привычная колкость, а смущенная, почти нежная ирония. Рин взяла плюшевого чертенка. Она сжала его в руках, ощущая мягкий ворс под пальцами. Она посмотрела на его глупую ухмылку, потом на Арчера — на его суровое лицо, на белые пряди волос, спадающие на лоб, на стальные глаза, в которых вдруг появилась какая-то неуловимая мягкость. И ее собственные губы дрогнули в улыбке. — Да уж… вылитый ты, — выдохнула она, и в ее голосе прозвучал смех, смешанный со слезами. Чтобы скрыть смущение, она слегка толкнула его в плечо своим новым «трофеем». — Наглый, колючий и… неотразимый. Он фыркнул, но не стал отрицать. Они стояли так несколько мгновений, и напряжение между ними наконец растаяло, сменившись странным, новым чувством легкости и понимания. Вечер пролетел незаметно. Они бродили между палатками, ели корн-доги и сладкую вату — Рин морщилась, но ела, — и говорили. Говорили о пустяках. О книгах, которые они читали в детстве, о вкусе кофе в разных кофейнях, о глупости некоторых преподавателей. Они не касались прошлого, не говорили о боли. Они просто были двумя людьми, которые заново учились быть рядом. Именно в таком настроении они, уже в сумерках, направились к выходу и столкнулись с Кухулином и Медеей. Столкновение было недолгим, но ярким. Колкость Кухулина, смущение Рин, неожиданный, звонкий смех Медеи и ухмылка, мелькнувшая на лице Арчера, — все это стало последним аккордом этого странного и прекрасного вечера. Когда они вышли за ворота, наступила тишина, нарушаемая лишь шелестом листьев. Они шли обратно к кампусу, и плечи их почти касались друг друга. Рин прижимала к груди плюшевого чертенка, а Арчер молча смотрел вперед, но его осанка была уже не такой напряженной. Именно тогда Рин, набравшись смелости, нарушила тишину. — Эмия… — начала она, и он вздрогнул, услышав свое имя. — Можно я… можно я буду называть тебя так? Только… только когда мы одни. Только между нами. Не Арчер. Не Широ. А… Эмия. Как раньше. Он остановился и повернулся к ней. Его лицо в свете уличных фонарей было серьезным, но не суровым. Он смотрел на нее, на ее искренние, полные надежды глаза, на ее руку, все еще сжимающую глупую игрушку, которую он для нее выиграл. Он видел ее. Не идеальную Тосака Рин, не соперницу, а просто девушку с ожогом на ладони и со шрамом на сердце, которая пыталась достучаться до него сквозь толщу лет и боли. Он молчал так долго, что она уже начала бояться, что снова все испортила. Но затем он медленно кивнул. — Ладно, — тихо сказал он. — Только наедине. Только… между нами. И в этот миг она поняла, что ожог на ее ладони, тот самый, что он так аккуратно перевязал в мастерской, почти зажил. Осталась лишь небольшая розовая полоска, напоминание о боли, которая прошла. Но шрам в ее душе, шрам от его исчезновения, от его возвращения, от всей этой истории… он еще болел. Но теперь эта боль была не острой и режущей, а тупой, ноющей, но уже не безнадежной. Потому что теперь они лечили его вместе. Она улыбнулась ему, и в ее улыбке была вся благодарность, все облегчение и вся надежда, на которую она была способна. — Спасибо, Эмия. Он ничего не ответил, лишь снова кивнул и повернулся, чтобы идти дальше. Но в темноте его пальцы ненадолго коснулись ее руки — быстрый, почти невесомый, но преднамеренный жест. И этого было достаточно. Они шли дальше, плечом к плечу, поднимаясь к огням кампуса, неся с собой не решенные проблемы, но хрупкое, новое начало, скрепленное именем, смехом и взглядом плюшевого чертенка.