Когда-нибудь я назову тебя Ильюшей

«Первая стадия влюблённости — когда человек теряет дар речи. Вто

рая — когда он теряет рассудок.»

***

Голос Эксайла, усиленный мегафоном, прокатился по коридорам, отскакивая от голых стен эхом: «Съемки начинается! Участники, по местам! Пять минут!» Сердце Ильы отозвалось частым, тяжелым стуком где-то в горле. Он вошел в свою «комнату» — на самом деле это был угол, отгороженный от основного пространства студии двумя фанерными стенками, окрашенными под кирпич. Внутри стоял простой деревянный стул, а на стене висел тот самый старый телефон, кремового цвета, с дисковым номеронабирателем и витым шнуром. Воздух пах пылью и свежей краской. Он сел, положил ладони на колени, чувствуя, как грубая ткань коричневой кофты трется о кожу. Из-за стен доносились приглушенные шаги, последние приготовления. И он знал. Знал абсолютно точно, что где-то там, за одной из таких же фанерных перегородок, сидит он. Даня Кашин. С его рыжими волосами и ясными, как озеро, голубыми глазами. Мысль о нем всплыла сама собой, яркая и навязчивая. Почему? Почему он постоянно о нем думает? Это была не просто симпатия к коллеге. Это было что-то другое. Теплая волна, разлившаяся от того мимолетного прикосновения к плечу, не уходила, а наоборот, с каждой минутой становилась только горячее. Он ловил себя на том, что вновь и вновь прокручивает в голове их короткий диалог, улыбку Дани, его спокойный голос. Внезапно оглушительный, пронзительный звонок разорвал тишину. Илья вздрогнул, чуть не подпрыгнув на стуле. Это звонил телефон на стене. Тот самый. Сердце заколотилось еще сильнее. Кто это? Режиссер? Эксайл? С какой-то инструкцией? Он снял трубку. Она была тяжелой, прохладной, и пахла металлом и старым пластиком. —Алло? — его голос прозвучал хрипло. В трубке послышалось легкое дыхание, а затем — тот самый, уже знакомый бархатный голос: —Это Илья? Илья почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он инстинктивно кивнул, словно собеседник мог его видеть. —Да... это я. — Привет, это Даня. Тишина повисла на секунду, густая и напряженная. Илья судорожно соображал, что сказать дальше. — Че как у тебя дела? — спросил Даня, и в его голосе слышалась легкая, непринужденная улыбка. — Хорошо, — поспешно выдавил Илья, чувствуя, как горит лицо. — А у тебя? — Отлично, вообще кайф, — расслабленно ответил Даня. — Здесь, блин, атмосферно. Чувствую себя как в каком-то старом детективе. — Ага... — Илья понимал, что отвечает какими-то деревянными односложными фразами, но мозг отказывался генерировать что-то более осмысленное. Весь его внутренний мир сузился до этого голоса в трубке. — Скоро, кстати, вроде первое задание будет. — Знаю, жду не дождусь, — сказал Даня. И снова небольшая пауза, но на этот раз она показалась Илье многозначительной. — Ладно, давай, не буду отвлекать. Удачи. — Тебе тоже. Щелчок. Короткие гудки. Даня бросил трубку. Илья медленно, будто в замедленной съемке, вернул трубку на рычаг. Его рука дрожала. Он сидел, уставившись в грязно-белую стену перед собой, но не видел ничего. В ушах стоял звон. И тогда, с предельной, пугающей ясностью, это осознание накрыло его с головой, как ледяная волна. Глупая, бессмысленная, невероятная мысль, от которой перехватило дыхание. «Я... влюбился?» Ощущение было таким острым и физическим, что у него закружилась голова. Комната поплыла. Нет, это не просто симпатия к интересному парню. Это было то самое. То самое щемящее чувство, когда ты ждешь каждого слова, когда воспоминание о мимолетной улыбке вызывает прилив тепла, когда весь мир будто сошелся на одном человеке. И тут же, следом, накатила вторая волна — паника. Холодная, рациональная, отвратительная. «Нет. Ты не гей. Че я несу? Ты просто привязался, потому что он первый проявил доброту. Это просто симпатия, как к другу. Прекрати это. Нет. НЕТ». Он сжал виски пальцами, пытаясь выдавить из головы эти мысли. Это было ошибкой. Сбой системы. Сиюминутная слабость. Он внушал себе это с такой силой, что аж заныли скулы. Его внутренний монолог был прерван скрипом открывающейся двери. В проеме стоял человек в абсурдном, безупречно белом костюме, с невозмутимым лицом клоуна. Он молча протянул Илье планшет. Илья, все еще находясь в ступоре, автоматически взял его. На экране была открыта галерея с рисунками. Яркие, кривые, сделанные явно рукой ребенка. Фломастерами. — Первое задание, — монотонно произнес человек в белом. — Угадать по этим рисункам, сделанным семилетней девочкой Машей, кто из участников на них изображен. У вас три минуты. Он развернулся и вышел, оставив Илью наедине с планшетом и с его бушующим внутренним хаосом. Илья заставил себя сконцентрироваться. Он сглотнул комок в горле и провел пальцем по экрану. Первый рисунок: какое-то рыжее облако с двумя огромными голубыми точками-глазами и широкой, до ушей, улыбкой. Рисунок был полон такой безудержной радости, что... Илья замер. Его сердце сделало болезненный, но уже совсем не от страха, толчок. Он смотрел на это рыжее облако с голубыми глазами, и все его внутренние споры, все отрицания рухнули в один миг. Потому что глядя на этот детский рисунок, он понял одну простую вещь. Ему было абсолютно все равно, что это значит, кто он и что он. Он снова и снова видел перед собой улыбку Дани, слышал его голос в трубке, чувствовал тепло его руки на своем плече. Он медленно, почти с благоговением, ткнул пальцем в рисунок и прошептал себе под нос: —Даня... Это Даня Кашин. И впервые за последние несколько минут его дыхание выровнялось. Борьба прекратилась. Осталась только эта странная, тревожная и безумно сладкая ясность. И он продолжил выполнять задание, с новой, непонятной ему самому решимостью.

***

Следующие рисунки плыли перед глазами как в тумане, но мозг, привыкший к монтажу и визуальному анализу, по инерции продолжал работать. Вот рисунок, где человек был изображен в виде гитары с глазами — наверное, тот музыкант, что сидел в углу во время брифинга. Вот кто-то с фиолетовыми волосами — одна из девушек-участниц. А вот... он сам. Узнал себя с трудом: вишневый огурец на палочке, утыканный спицами-антеннами, и подпись корявым детским почерком: «ИЛЯ СИКО». Он даже хмыкнул. «Сико». Почти угадала. Он тыкал в экран, заносил ответы, но все это было каким-то автоматическим, фоновым процессом. Главное бушевало внутри. Эта мысль, как только он переставал концентрироваться на задании, тут же выплывала на поверхность, огромная, как айсберг, и переворачивала все с ног на голову. «Влюбился. В парня. В Данилу Кашина». Фраза звучала настолько чужой и нелепой, будто ее произносил кто-то другой. Он ловил себя на том, что в сотый раз прокручивает их телефонный разговор, и по телу снова разливалось это дурацкое, предательское тепло. И тут, словно по заказу его воспаленного сознания, телефон на стене снова заливался пронзительным трезвоном. Илья вздрогнул так, что чуть не уронил планшет. Сердце провалилось куда-то в пятки, а потом рванулось в горло, отчаянно колотясь. Он сдернул трубку. — А-алло? — Ну что, вишневый, ты сделал задание? — в трубке звучал тот самый, уже до боли знакомый голос. Нежный. Бархатный. Илья почувствовал, как по спине бегут мурашки. — Ага, — выдавил он, пытаясь придать своему голосу хоть каплю небрежности. Получилось скрипуче и неестественно. — Справился вроде. А ты? Даня засмеялся. Смех был легким, словно щекотка где-то глубоко в ухе. —В основном да. Хотя тебя, честно, не узнал. Там какой-то красный огурец с рожками. Это что, твой образ? Илья фыркнул, и это на секунду сняло напряжение. —Ну да, это я, в своем соку. — Круто, — в голосе Дани слышалась улыбка. — Забавное задание. Они помолчали. Илья слышал в трубке свое собственное предательское дыхание и представлял, как Даня там, в своей кабинке, тоже сидит, прислушивается к этой тишине. — Ладно, — наконец сказал Даня. — Удачи. — И тебе. Он положил трубку и обнаружил, что ладонь у него мокрая. Он вытер ее о грубую ткань коричневой кофты. «Ты сделал задание?» Обычный вопрос. Ничего такого. Так почему же от этих простых слов щемило в груди и кружилась голова? Вскоре мегафон Эксайла возвестил о втором задании. Человек в белом костюме, все такой же безэмоциональный, принес новый лист с ребусами. «Ладно, уже второе задание», — пробормотал Илья себе под нос, пытаясь сосредоточиться. Это было спасением. Головоломки, шифры, последовательности цифр — все это требовало полной концентрации, выжигало из мозга всю эту дурь. Он впивался глазами в задания, водил пальцем по листу, шептал решения. Найди лишнее. Разгадай анаграмму. Какое число следующее? Логика брала верх над хаосом чувств, и это было невероятным облегчением. Он щелкал ребусы как орехи, с каким-то почти злым упоением, чувствуя, как холодная ясность мысли возвращается. Но как только он поставил галочку у последнего задания и отложил ручку, все нахлынуло обратно. С удесятеренной силой. И не только в голове. Сначала он почувствовал легкую тошноту, подкатившую к горлу. Потом слабость в коленях, будто из них вынули все кости. И знакомое, ненавистное давление в висках. Та самая головная боль, что мучила его вчера, возвращалась, тупая и навязчивая. Он сидел, пытаясь разобраться в этом клубке ощущений. Голова болела — это точно. Реально, физически болела. Но была ли это та самая боль? Или это было... другое? Смесь паники, непонимания себя, этого дурацкого, сладкого и одновременно мучительного чувства, которое сжимало горло и заставляло сердце бешено колотиться? Одно накладывалось на другое, создавая невыносимый гул во всем существе. Ему было душно. Эти фанерные стены будто сдвигались, готовясь раздавить его. «Надо выйти. Просто выйти. Сделать глоток воздуха. Очухаться». Он поднялся, пошатнувшись, и толкнул дверь своей кабинки. В коридоре было прохладнее. Он прошел мимо других таких же дверей, за которыми кипела своя, неведомая ему жизнь, и направился к табличке «WC». Зайдя в кабинку, он щелкнул замком и прислонился лбом к прохладной металлической двери. Дышал тяжело, с присвистом. Он закрыл глаза. «Что со мной происходит?» — этот вопрос бился в его висках в такт пульсу. Голова болела. Точка. Это был медицинский факт. Он мог это измерить, пощупать, описать. Давящая боль в затылке и висках. Но параллельно с этим, сквозь боль, пробивалось что-то еще. Яркие вспышки — улыбка Дани, его голос, тепло его руки. И от этих вспышек становилось то жарко, то холодно, и тошнота подкатывала с новой силой, и голова кружилась еще сильнее. Он уставился на свою бледную, испуганную физиономию в зеркале над раковиной. Вишневые волосы, уложенные с таким старанием утром, теперь казались ему клоунским париком. — Ты не гей, — прошептал он своему отражению, пытаясь вцепиться в эту мысль как в спасательный круг. — Ты просто... переволновался. Понервничал. Это все нервы. Но отражение молчало. И в его собственных глазах, помимо боли и паники, читалась какая-то иная, новая, пугающая правда. Все таки он влюбился в парня...