Ножевые навыки

Через несколько дней один из учеников снова приходит на занятие по владению ножом. Это парень по имени Мэтт, на этот раз в красной фланелевой рубашке и узких брюках цвета хаки. Выглядит он одновременно смущённым и взволнованным. Он приносит свой новый нож, который купил после прошлого занятия. Это красивый классический поварской нож Wusthof, и Баки восхищается им, обхватив пальцами правой руки рукоятку и поворачивая лезвие в разные стороны. — Хороший выбор, — говорит он с полуулыбкой, и Мэтт краснеет до корней волос и бормочет смущённое “спасибо” себе под нос, оглядывая светлую кухню так, будто пытается найти запасной выход. Чёрт возьми, снова думает Баки. Какая-то его часть чуточку гордится, но в основном он слегка раздражён и ворчливо смирен. Не то чтобы Мэтт не был красив: он довольно симпатичен, с короткими каштановыми волосами, большими карими глазами и узкими бёдрами в строгих брюках. Просто Баки никем не интересовался последние семьдесят лет, и не собирается начинать сейчас. Гидра считала любые проявления человеческих эмоций у Агента, в том числе похоть, сбоем в системе и регулярно отлаживала её с помощью бог знает каких препаратов, из-за чего член постоянно был вялым и не интересовался нюансами человеческих взаимоотношений. Это не значит, что другие агенты ни разу не пытались воспользоваться его предполагаемым послушанием, но хватило пары проведённых Гидрой кастраций (и последующего обескровливания), чтобы в специальном руководстве Зимнего Солдата написали, что любой контакт с объектом, исключая необходимые для его обслуживания, строго запрещён под страхом смерти (вероятно, от рук самого объекта). А потом, после Трискелиона, музея и мстительного турне по восточному побережью, после того, как он обосновался в Нью-Йорке и после того, как из организма вышли препараты и Баки наконец-таки начал чувствовать себя настоящим человеком с функционирующим членом, он понял, что на самом деле его никто не интересует. Никто другой. Никто, кроме Стива. Так что теперь он практически монах, если не считать дрочки. Через неделю после повторного появления Мэтта Фланнери подкарауливает Баки после последнего занятия и спрашивает, не хочет ли он преподавать что-нибудь ещё, например, «Продвинутые навыки владения ножом» или что-то вроде «Основ кулинарии» — просто базовые навыки, как приготовить ру, мисо и тому подобное. Как правильно карамелизировать лук, добавить сыр в тесто для суфле, нарезать стейк поперёк волокон. Баки не уверен, насколько эти основы на самом деле базовые — он прекрасно помнит, сколько времени ему потребовалось, чтобы научиться разбивать яйцо, когда он только стал человеком после Гидры. Воспоминание о том, как он разбивал яйцо, вернулось к нему ещё до того, как он научился это делать, и в один прекрасный день он вдруг понял, как сделать это так, чтобы в миску не попала скорлупа. Однако, как обычно, Фланнери не даёт ему возможности возразить и продолжает в том же духе. — Ты охуенно популярен, парень, тонны людей приходят к нам, звонят и шлют на мыло вопросы о том, какие ещё курсы мы предлагаем, и мне приходится говорить всем, что сейчас у нас есть только «Основы владения ножом», но приходите в июне, потому что, может быть, тогда мы будем умолять и упрашивать тебя бросить всё остальное и работать на нас полный день. Пожалуйста? Баки немного озадачен; он знал, что хорош в своём деле и что ученики уходят довольными и, что важно, нарезают лук лучше, чем раньше, но он не понимал, что они на самом деле хотят, чтобы он научил их чему-то другому. Конечно, Мэтт вернулся во второй раз, но он явно хотел залезть к Баки в штаны (или хотел, чтобы Баки залез к нему), поэтому Баки не придал этому значения. На первый взгляд, это действительно заманчивая перспектива. Он мог бы работать полный день, занимаясь тем, что ему нравится, тем, в чём он хорош, чем-то, что не связано с перерезанием глоток и снайперской стрельбой с расстояния в полкилометра. Но он говорит: — Мне нравится эта идея, но мне нужно недельку подумать, — не замечая, как лицо Фланнери слегка омрачается под неизменно весёлой улыбкой. Он не может сразу сказать «да», не обдумав всё как следует, потому что… потому что тоже подумывает о том, чтобы уехать из Нью-Йорка. Конечно, вернувшись в Бруклин и наконец найдя свою паршивую квартиру, наконец обретя собственную кровать, собственную подушку и собственные кастрюли, он поклялся, что никогда больше не уедет. Но это было до того, как Баки узнал о том, что Стив об этом думает, до того, как услышал тот разговор на террасе в Коббл-Хилл. Ему ненавистна мысль, что Стив уедет из Нью-Йорка из-за него. Он знает, что на самом деле не прогоняет Стива — тот хочет уехать, потому что всё ещё ищет Баки, но не знает, что тот тоже тут живёт — в том же районе Нью-Йорка. Что каждую ночь он кладёт голову на подушку, которая находится всего в сорока минутах езды на поезде F. Что Баки уже почти два года бродит по тем же улицам, что и он. Баки ходил в Коббл-Хилл каждый день с тех пор, как Стив сказал, что уедет — утром, вечером или просто когда выдаётся свободное время, просто чтобы хоть минуту посмотреть на Стива. Баки не может прожить и суток, не убедившись, что Стив всё ещё не уехал. Но всё равно. Стив уезжает из Нью-Йорка, и причиной этому является чёртов Баки Барнс. Часть его задаётся вопросом, почему он так из-за этого расстроен. Если Стив так много для тебя значит, говорит эта часть, то почему бы тебе не пойти к нему? Тогда он никогда не уедет. Проблема решена. Но он не может. Просто не может. Прошло два года с тех пор, как он прорвался сквозь программу и сбежал от Гидры. Полгода с тех пор, как он поселился в нормальной квартире с остатками нормальной жизни в Грейвзенде. Прошёл год и три месяца с того утра, как он проснулся в своей постели, закутанный в лоскутное одеяло ручной работы, купленное в комиссионном магазине за сто баксов просто потому, что оно было красивым. В то утро он лежал, глядя в окно, за которым над красным кирпичным парапетом соседнего здания разлилось ясное голубое небо, и думал: «Теперь я человек». И, к его огромному удивлению, так оно и было. Стоило ему понять, что он — это он, как пришла следующая мысль — о Стиве, а потом была уже вовсе не мысль, а болезненный стон. В конце концов он просто взял мысль о Стиве и не без сожаления забросил её в бомбоубежище своего разума, закрыл дверцу, с громким жужжанием повернул засов, а затем выбросил клочок бумаги с кодом от замка в пустоту памяти. Однако это не сработало, по крайней мере в том смысле, что он не смог избавиться от плохих воспоминаний о пытках, жестокости и убийствах, заглушить их и выбросить из головы. Они оставались скрытыми и на самом деле никуда не делись, так что Баки просто не нужно было думать об этом. Но Стив, или воспоминания о Стиве, оказались отличными взломщиками сейфов, или, может, сейф просто на самом деле был сделан из бумаги цвета стали. Или, может, всё это было лишь плодом его воображения, потому что Стив продолжал возвращаться снова и снова. Баки вспомнил всё или почти всё, что было до войны. Он помнил, как целовал Стива на пожарной лестнице, и вкус крови на собственной нижней губе, напоминавший медный грош. Он помнил, как хохотал до слёз и как болезненно нежно накрывал Стива одеялом утром, чтобы сохранить накопленное за ночь тепло. Он помнил, как трахал и как трахали его, и вкус спермы Стива на языке, похожий на горькую жопку огурца. Он помнил подсолнух, купленный в цветочным магазине в пятницу, всего один, потому что только это он мог себе позволить — нежный золотистый цветок, который заставлял Стива улыбаться. Он помнил, как волосы Стива из пшенично-золотистых становились цветом выцветшей обшивки сарая, когда были влажными — только что после душа или потными от жары, липнущие к затылку непослушными прядями. Стив всегда выглядел так, будто ему нужна была стрижка, уже через две минуты после того, как Баки приводил его в порядок с помощью ножниц; задняя часть шеи Стива была для него источником постоянного раздражения и восхищения. Он помнил, как благоговейно целовал её, а затем безжалостно кусал, пока Стив извивался под ним. Он помнил, как мог обхватить её широкой ладонью, сжимая пальцами с одной стороны и давя большим пальцем с другой, как грязные белые воротнички рабочих рубашек Стива. Он вспомнил, как подумал, что если бы шея Стива была чуть меньше, а рука чуть больше, он мог бы проделать дырку в указательном пальце и пришить пуговицу к большому, и дома Стив смог бы носить его руку — аккуратный и застегнутый на все пуговицы, как подобает настоящему джентльмену. Он вспомнил Стива в Крайшберге и «Давайте поприветствуем Капитана Америку!», Стива в поезде, Стива на гелликариере, Стива на берегу Потомака, едва живого, и вспомнил, как оставил Стива умирать и убежал, чтобы побыть наедине со своим разбитым сердцем. Вот почему он не может вернуться к Стиву. Это кулак, и синяк, и разбитая губа, и выстрел, и «Ты — моё задание», и «Тогда закончи его». Но ещё и то, как Стив плакал над фотографией старого Баки, плакал так, словно его сердце разрывалось на части и превращалось в огромную ванну со слезами. Баки, чёрт возьми, Барнс — это не старый Баки. Это не он. Он не может быть тем, кого хочет Стив, не может быть тем, кого ищет Стив. Вот почему он не может позволить, чтобы его нашли. Вот почему он обречён вращаться вокруг Стива на расстоянии, следовать за ним по ночному небу, как Сириус следует за Орионом, бесконечно кружась вокруг небосвода. Так чем же он занимается сейчас? Ну, он работает, спит, раз в день смотрит на Стива и бродит по улицам Бруклина, а его разум беспокойно кружится по замкнутому кругу, оставляя бороздки на тонком пыльном ковре души. *** Сам Стив, кажется, работает, спит и бродит по улицам Нью-Йорка почти столько же, сколько Баки, по крайней мере, насколько он может судить. Он не выглядит так, будто собирается уходить и уже поставил чемодан у входной двери, а сам в последний раз оглядывается и пишет записку соседу, чтобы тот полил цветы. На самом деле, кажется, что вообще ничего не меняется, даже выражение его лица. В конце концов Баки говорит Фланнери, что может взять на себя больше занятий, но не каждый месяц. Фланнери выглядит немного расстроенным, но в этот момент в дверь входят двое и спрашивают Диего, могут ли они записаться на занятия в «Воронке № 9», и он наконец говорит: — Хорошо, ладно. Мне это не нравится, но если мы получим от тебя только месяц, то, думаю, этого будет достаточно, и мы всегда сможем найти кого-нибудь другого, хотя я совершенно не представляю, где мы найдём кого-то, кто будет привлекать их так же, как ты. Клянусь, ты как грёбаный уксус на дне ловушки для ос или что-то в этом роде. У меня целый список людей, которые оставили свои электронные адреса, чтобы с ними можно было связаться, если ты начнёшь преподавать что-то ещё, и это полный отстой, чувак, — говорит он раздражённо. Однажды Баки не может найти Стива все выходные и остаётся караулить на крыше через дорогу, направив оптический прицел на входную дверь. В ушах пронзительно вопит паника, а сердце колотится, как Биг-Бен. Это совершенно иррационально, он знает. Стив работает, он Мститель, у него есть задания. А Баки — грёбаный Зимний Солдат, он может выследить Стива с завязанными глазами, со связанными за спиной руками и половиной внимания, сосредоточенного на телевизоре. Он может найти Стива в Орегоне, на Западном побережье или на грёбаной Луне. Но неважно, что он говорит себе — он гребаный Зимний солдат, но он всё ещё напуган до смерти. Поздно вечером в воскресенье он, вздрогнув, просыпается, замерзший и мокрый от выпавшей на крыше росы, и видит свет в доме Стива, в окне его спальни. Длинные, крупные пальцы Стива, которые ни с чем нельзя спутать, задергивают шторы. Баки чувствует слабость от облегчения, как будто только что съехал с особенно жестоких американских горок. Он собирает обломки самого себя и, измученный, идет домой, бросив ещё один взгляд через плечо на окно спальни. Но снова видит Стива, который сидит на краю кровати, обхватив голову руками и ссутулив плечи, как будто на него свалился непосильный груз. *** На следующий день, в понедельник, он вымотан, и ему требуется слишком много времени, чтобы встать с постели. К тому моменту, как ему это наконец-то удаётся, солнце уже высоко на небе, и его лучи пробиваются сквозь щели в тяжёлых занавесках и ложатся на изножье кровати яркой флуоресцентной полосой. Небо подернуто дымкой поздней июньской синевы цвета старой рубашки, которую стирали так часто, что она стала полупрозрачной. Уже слишком жарко для пробежки. Кажется, что простыни прилипли к телу, как мокрая газета; они выглядят тонкими, но обвиваются вокруг потных ног, пытаясь утянуть обратно в глубину кровати. Наконец Баки высвобождается и, спотыкаясь, выходит на кухню. Он ставит чайник на плиту и достаёт из шкафа банку с кофе, но когда он открывает крышку, то видит лишь горстку молотых зёрен на дне. — Блядь, — говорит он вслух, а затем добавляет: — Бля, какого хуя, — обращаясь к пустому дому, шуму на улице и, запоздало, к поезду, который только что прогрохотал мимо. Теперь, когда график стал намного плотнее, у него выходной только по воскресеньям, и обычно Баки пользуется этим, чтобы закупиться продуктами, которые не найти в местных магазинах, — например, кофейными зёрнами, которые он покупает в специализированной обжарочной лавке, — и заняться домашними делами, например, смолоть эти самые зёрна. Но в это воскресенье он был так увлечён наблюдением за домом Стива, что совершенно забыл о покупках, и теперь ему не остаётся ничего, кроме остатков еды на завтрак, и никакого кофе. — Бля, — снова рычит он, выключая огонь под чайником. А потом он немного жалобно думает: «Стив Роджерс портит мне жизнь». Он открывает маленький холодильник, стоящий под столешницей, и угрюмо заглядывает внутрь. На завтрак только эмпанадас с говядиной, яйцом и оливками, которую он приготовил в пятницу, и, если он не хочет готовить, то придётся ограничиться этим, а Баки не в состоянии готовить без кофе. Наверное, это заговор Вселенной, а может, всему виной лишь Стив Роджерс. Баки достаёт контейнер с эмпанадой и так сильно хлопает дверцей холодильника, что всё на хлипкой столешнице дребезжит. Керамическая банка, в которой он хранит деревянные ложки, падает и опрокидывает всю посуду в раковину, и Баки приходится развернуться, очень медленно подойти к дивану, сесть и сосчитать до ста, чтобы не проломить железным кулаком что-нибудь, что потом будет трудно починить. Досчитав до ста и почувствовав себя скорее чайником на медленном огне, чем скороваркой на полном газу, он засовывает в рот одну из холодных эмпанадас и идёт одеваться. В ванной он брызгает водой в лицо, чтобы нервов хватило ещё на какое-то время, а затем надевает то, что лежит сверху в стопке белья: чёрные джинсы, чёрную льняную рубашку на пуговицах с длинными рукавами и единственную тонкую кожаную перчатку, которую всегда носит на металлической руке. Он собирает волосы в небрежный пучок, чтобы они не лезли в глаза, и чувствует, как влажные от пота пряди липнут к затылку. Даже после того, как он умылся, он всё равно чувствует себя отвратительно, но ему нужна чашка кофе и завтрак, прежде чем уровень сахара в крови упадёт настолько, что он пробьёт дыру в стене. Через дорогу от дома находится закусочная под названием «Городской ланч», маленькая забегаловка, которая выглядит так, будто её не ремонтировали сто лет. Но там чисто, и они готовят сносный кофе и более чем сносные пончики, и Баки заходит туда на завтрак или обед хотя бы раз в неделю. — Черт возьми, Джейми, — говорит девушка за стойкой, когда Баки заходит, и над дверью звенит вездесущий колокольчик. — Дерьмово выглядишь. Ифе Глисон, двадцать два года, высокая, с длинными волосами цвета меди и постоянно хмурым выражением на худом лице. Этим заведением владеет её дедушка Деклан, и она иногда помогает ему. В закусочной больше никого нет, но Баки уверен, что Деклан вернулся на кухню, поэтому он не пытается быть вежливым. — Отвали и дай кофе, Ифе. Услышав это, Ифе улыбается, и на её бледном веснушчатом лице сверкают большие белые зубы. — Вот это мой мальчик, — говорит она, а Баки бормочет в ответ: — Не веди себя как моя мама, я намного старше тебя. Это та же болтовня, которая звучала весь прошлый год, с тех пор, как Ифе бросила колледж, чтобы работать в закусочной и заниматься творчеством на фрилансе. Это привычно и успокаивающе, хотя иногда напоминает Баки о постоянных перепалках восьмидесятилетней давности между ним и сёстрами, и ему становится немного тоскливо. И есть что-то в Ифе, что напоминает ему Стива: худое острое лицо, бледная кожа родом из туманной Ирландии, острые локти и склонность при первой же возможности приглашать в переулок, чтобы надрать задницу. Ифе ставит перед ним на покрытую цинком столешницу керамическую кофейную чашку и доливает в неё немного молока, как он любит. Он часто ворчит, но втайне любит «Городской ланч». Всё здесь такое знакомое: столешница и красные кожаные барные стулья, которые вращаются в разные стороны, грязно-белая керамическая кофейная кружка, изнутри покрытая коричневыми пятнами, с изогнутыми боками в форме песочных часов. Кофе, немного подгоревший и слишком крепкий, но смягчённый цельным молоком. И свежие пончики, которые готовят каждый день. — Дай мне пару пончиков с джемом, если они свежие, — говорит он, — а потом бургер и картошку фри, ты знаешь, как я люблю. Ифе смотрит на него, затем слегка поворачивает голову и кричит через плечо: — Эй, дедушка, Джейми с той стороны улицы хочет два пончика с джемом и бургер с картошкой фри, и он хочет знать, свежие ли пончики. — На кухне что-то тихо шуршит, а затем хриплый старческий голос с сильным акцентом отвечает: — Скажи, чтобы валил к чёрту или ел то, что дают. Она с улыбкой оборачивается, и Баки улыбается в ответ. Теперь, когда у него в животе есть немного кофе, его день уже в сто раз лучше. — Ты слышал, что он сказал, — говорит она. — А теперь будь хорошим мальчиком и пей свой кофе. *** К тому времени, как Баки пересекает железнодорожные пути и взбегает по лестнице к своей входной двери, он чувствует себя намного лучше. Уже почти полдень, и он решает принять душ, надеть чистую одежду и немного побродить по окрестностям Стива, а потом забрать кофе из лавки, которая находится всего в нескольких кварталах отсюда. Выйдя из душа, он надевает тёмно-синие твидовые шорты, доходящие ему до середины бедра, и тёмно-зелёную рубашку на пуговицах с длинными рукавами. В последнее время он примеряет яркую одежду, потому что теперь у него есть деньги на новые вещи, и потому что это кажется ему правильным. Раньше он не чувствовал себя комфортно: когда он ещё охотился на Гидру, то постоянно носил чёрное, потому что это было необходимо для шпионских дел, и у него не было места для рабочей и повседневной одежды, потому что вся его жизнь помещалась в спортивной сумке. А потом, когда он снова обосновался в Нью-Йорке, то снова стал носить всё чёрное, с головы до ног, потому что не чувствовал, что заслуживает цвета. Он казался самому себе мрачным изнутри, как липкая, засасывающая смоляная яма, словно мог затянуть в себя любую ничего не подозревающую тварь, случайно подошедшую слишком близко, и задушить её в трясине своей грязной души. Он не мог носить яркую одежду, это было бы лицемерием — люди не поняли бы, что нужно держаться от него подальше, и подплыли бы слишком близко, как глубоководные креветки, приближающиеся к заманчивому свету рыбы-удильщика. Но потом, на следующий день после того, как ему впервые в этом столетии заплатили за легальную работу, он шёл от станции метро к «Воронке № 9» и мимо небольшого бутика одежды — очень хипстерского, очень бруклинского, именно такого, на который никогда раньше не обращал внимания. Но на витрине было кое-что, что привлекло его внимание: наполовину закатанные носки с расправленной подошвой, чтобы можно было рассмотреть рисунок. Там были оранжевые с арбузами, синие с ананасами, жёлтые с вишнями и фиолетовые с бананами. Какая-то маленькая, восторженная часть Баки, одна из многих частей, с которыми он каждый день имел дело, как хмурый смотритель зоопарка, велела ему пойти и купить их, и он так и сделал. Это были самые дорогие носки в его жизни. Чёрт, четыре пары вместе с красивой маленькой коробочкой, в которой они лежали, обошлись ему почти в ту же сумму, которую он обычно тратил на джинсы. Но когда он вышел из магазина с носками в коробке, которая лежала в разноцветном бумажном пакете, то почувствовал что-то, что, как он понял через час, было восторгом. И каждый раз, выходя из дома в чёрном-чёрном костюме и высоких ботинках, которые прятали под собой фиолетовые носки с бананами, он чувствовал чистый, ничем незамутненный восторг. Это было только начало, но постепенно, шаг за шагом, он уговорил самого себя купить простую зелёную рубашку, а затем тёмно-синюю рубашку с едва заметным узором из оранжевых и зелёных морковок, затем несколько пар шорт приглушённых цветов и, наконец, когда понял, что армейские ботинки не совсем подходят к шортам, пару кед в клетку. Ему пришлось привыкнуть к странному ощущению наготы, когда ноги были открыты перед загрязнениям и копотью Нью-Йорка; колени казались особенно угловатыми, будто две горсти камней, голени — безжизненными под тонким слоем незащищённой кожи, а лодыжки в низких ботинках напоминали две хрупкие машины: как швейцарские часы без задней крышки, все шестерёнки которых были выставлены напоказ, готовые разлететься в разные стороны от неосторожного движения. Одежда не модная, но Баки должен признать, что она лучше прошлых готических нарядов помогает ему сливаться с добропорядочными жителями Бруклина летом. И, кроме того, ему это нравится. Да! — говорит он себе, и сердце сжимается в груди. Ему это нравится и по какой-то причине внезапно кажется правильным. *** Он садится на поезд F до остановки «Кэрролл-стрит» и проходит пару кварталов до обжарочной лавки. Он покупает кофе на два фунта, а затем некоторое время сидит в баре, потягивая напиток и наблюдая за окружающими. Обжарочная лавка — хорошая, старая, принадлежащая одной семье и издавна стоящая на одном и том же месте. Очевидно, её обновили в новом столетии, подготовив к новой породе кофейных снобов, которые теперь заполонили весь Бруклин. Интерьер в стиле «потертый шик», а в меню — такие напитки, как флэт уайт и холодный кофе. Не то чтобы Баки смотрел свысока на кофейных снобов, учитывая, что сам является одним из них, со своими свежеобжаренными зёрнами, ручной кофемолкой и аэропрессом. Но ему нравится это место, потому что здесь он может встретить как мужчину с бородой, татуировками на все руки и проколотыми ушами, так и чьего-нибудь дедушку ростом 163 сантиметра в мешковатых брюках из полиэстера и спортивной рубашке в полоску. Понаблюдав какое-то время за приходящими и уходящими людьми, Баки забирает свой пакетик кофе, выходит за дверь и идёт по Корт-стрит в район Стива. По пути он надевает маскировку «Гражданин номер один», которая очень эффективна, но состоит всего лишь из пары поддельных «Уэйфарерсов» и совершенно нового языка тела. Он сутулится, горбит плечи, выгибает спину и опускает подбородок, чтобы раздражающая жировая складка под подбородком приподнялась, округлив лицо и сделав его моложе и мягче, шею — короче и толще, а линию подбородка — менее острой. Ещё он опускает бёдра, чтобы позвоночник скривился как вопросительный знак, и немного выставляет их вперёд при ходьбе, меняя центр тяжести. Он шаркает подошвами ботинок по земле, наступая на носок правой ноги и пятку левой, хотя обычно ходит на пятках, как леопард, выслеживающий добычу. Его волосы уже собраны в высокий тугой пучок, весь пирсинг надет, а левая рука в перчатке засунута в карман. Он крутит матерчатый мешочек с кофе, так что рука раскачивается взад-вперед, как маятник, еще больше смещая центр тяжести вправо. И в качестве последнего штриха он тихо насвистывает то, что в последний раз слышал из соседней квартиры — тонко, пронзительно и ужасно фальшиво. Иногда он думает, что, наверное, мог бы пройти мимо Стива на улице, может быть, даже поздороваться, как дружелюбный сосед, и Стив бы его не заметил. Дело не в том, что Стив не ожидает увидеть его здесь — в Нью-Йорке, в Бруклине, в Коббл-Хилл, — и даже не в том, что по его мнению Баки всё ещё в Орегоне или, может быть, в Ванкувере. Дело в том, что маскировка «Гражданина номер один» очень хороша, настолько, что никакому не шпиону её не разгадать, а Стив — не шпион, каких ещё поискать. Баки не может назвать его глупым, потому что он неглуп, но да. Он чрезвычайно умён, очень хорошо рассчитывает углы и скорости, когда бросает щит, он отличный тактик, у которого была заслуженная репутация блестящего стратега во время войны, и он хладнокровен, спокоен и собран в разгар битвы. И он очень ловко орудует руками, может нарисовать Баки по памяти так, что рисунок будет похож на чёртову фотографию, может передать мельчайшую черту лица или манеру, из-за чего его нарисованное углём лицо становится живее, чем в реальности — как будто он вот-вот расхохочется и протянет руку сквозь грязную газетную бумагу, чтобы ударить тебя по голове. Но он не шпион и иногда бывает немного глуповат, и всё, что нужно Баки, — немного ссутулиться и фальшиво свистеть, и Стив не сможет отличить его от других. Так что пожалуйста, как будет угодно: он будто бы просто прогуливается по солнечным улицам облагороженного Бруклина, идёт по улице Стива и мимо его входной двери. Шторы на первом этаже распахнуты, одно из окон приоткрыто. Он слышит изнутри играющее радио— или, может, Стив обзавёлся настоящим проигрывателем, потому что Билли Холидей поёт «Жизнь может быть такой сладкой» на солнечной стороне улицы, а ещё до ушей доносится шипение и щелчки иглы, скользящей по канавке. Значит, Стив дома, это хорошо. Баки нужно идти дальше, чтобы слегка заранее оказаться на работе (если только он не пойдёт длинным путём), но в этой песне, доносящейся из окна жарким июньским днём, есть что-то такое, что заставляет его развернуться в конце улицы и пойти обратно по другой её стороне. Ещё один благословенный фургон доставки припаркован почти прямо напротив двери Стива, и Баки останавливается за ним, глядя через грязное пассажирское окно в его гостиную. Солнце, уже миновавшее зенит и опускающееся за спиной, отбрасывает блики на окна, и Баки почти ничего не видит, но ему и не нужно. Стив стоит посреди большой комнаты на вершине стремянки и тянется вверх, чтобы открутить гайку на нижней части светильника в центре потолка. Он слегка посвистывает, и Баки слышит это с другой стороны улицы. Билли поёт: «Я был бы богат, как Рокфеллер». «Идиот, — думает Баки, — ты разобьешься в лепёшку, если начнёшь танцевать на этой лестнице». Стив полностью откручивает гайку и аккуратно кладёт её в карман, придерживая одной рукой светильник, чтобы тот не упал. Но, полностью сняв его с болта, он, должно быть, не рассчитав, случайно опрокидывает светильник, и целый поток пыли и мёртвых мотыльков летит ему прямо в лицо, и Стив говорит: «Фу!» — и кашляет, и чихает, и машет рукой, как большим веером. А потом, к огромному удовольствию Баки, он спускается по лестнице, ставит прибор на низкий столик, которого Баки не видит, и стягивает футболку через голову. Баки чувствует, как у него перехватывает дыхание, и прикусывает нижнюю губу, подавляя стон, который вот-вот вырвется наружу. Стив великолепен: у него огромная грудь, мягкая, как подушка, а бицепсы такие же большие, как бёдра Баки. Он выглядит так, будто его нужно упаковать в деревянный ящик с соломой и отправить обратно в Грецию вместе с остальными «мраморами Элгина». Он смотрит, как Стив вытирает лицо футболкой, а затем отбрасывает её в сторону. Он проводит рукой по волосам, а затем потягивается, положив ладонь на грудную клетку, и этот жест настолько знаком, что Баки чувствует, как его пронзает лёгкая ностальгия и тоска. В паху у него тоже что-то слегка покалывает, но, к счастью, Стив исчезает в другой части дома, которую не видно из окна. Баки смотрит на часы, с ужасом осознавая, что опоздает на работу, если не поторопится. На работу получается попасть пораньше, и, проходя через главный зал, Баки лениво машет Диего рукой. Сегодня у него сначала «Основы кулинарии» (ру, мирпуа и так далее), а затем «Основы работы с ножом» — его самый популярный курс. Фланнери уже всё готовит: раскладывает овощи по столам рядом с разделочными досками, ножами и индивидуальными газовыми горелками. Он быстро оглядывает Баки с ног до головы и говорит: — Шикарно выглядишь, мне нравится, как ты смотришься в чёрном, но в цветном кажешься намного моложе. С пирсингом и такой причёской ты мог бы сойти за старшекурсника Нью-Йоркского университета, например. Будто бы изучаешь инженерное дело в бруклинском филиале, а твои родители — богатые мудаки, и ты можешь позволить себе одеваться так, будто живёшь на пять тысяч долларов в месяц. Баки смотрит на себя сверху вниз, а затем снова на Фланнери. — Я что, похож на богатого мудака? — с дерзкой ухмылкой спрашивает он, притворно оскорбленный. — Нет, ну, разве что чуть-чуть — ты выглядишь как сын богатого мудака, но в любом случае ты просто более яркий, чем обычно, вот и всё. — Кто бы говорил, — говорит Баки, указывая локтем в сторону Фланнери и завязывая фартук на талии. — Ты выглядишь так, будто упал в коробку с жевательной резинкой в кондитерской. Флэннери удивлённо смеётся, но затем качает головой, словно признавая, что Баки недалёк от истины. На нём солнечно-жёлтые эспадрильи, синие шорты — фасоном как у Баки, но намного ярче, и ярко-розовая футболка с единорогом, которая великолепно сочетается с его наполовину отросшими зелёными волосами. — Вот это, — говорит он, указывая на себя, — настоящая мода, настоящий вкус. Настоящая икона стиля. Почему бы мне как-нибудь не сводить тебя за покупками? Я могу показать тебе, где можно купить хорошие вещи, а не это дерьмо для богатых мудаков. Баки закатывает глаза, но втайне радуется. Тоненький голосок, очень похожий на голос его младшей сестры Бекки, тянет: «Ты нашёл друга!» — Ладно, Фланнери, сделаю всё, что угодно, лишь бы ты от меня отстал, а теперь отвали, мне нужно вести урок. Первое занятие проходит хорошо, и между ним и «Навыками работы с ножом», последним занятием вечера, есть получасовой перерыв, чтобы Баки успел помыть ножи и разделочные доски и загрузить тарелки в промышленную посудомоечную машину. В подсобке немного душно, поэтому он приоткрывает дверь, подпирая её ведром для швабры, но уже через несколько минут в кухню начинает проникать вонь мочи и мусора из переулка, и он снова закрывает дверь. Когда до урока остаётся пятнадцать минут, он слышит звон колокольчика над дверью магазина и слушает, как Диего что-то тараторит, вероятно, пытаясь продать кому-то венчик для матча или что-то в этом роде. Он проверяет все ножи, затачивает те, которым нужно уделить чуть больше внимания, и раскладывает овощи по разделочным доскам. Затем, за пять минут до начала урока, слышит, как кто-то говорит рядом с дверью: — Хорошо, спасибо, чувак, отложи его, а я заберу после урока. Он сразу узнаёт голос, но мозгу требуется примерно полсекунды, чтобы сопоставить голос с именем, а имя — с лицом, и к тому времени это лицо уже протискивается в распахнутую дверь, выжидающе оглядывается и позволяет двери захлопнуться за собой. — Привет, я немного рано, надеюсь… — говорит Сокол, замерев в дверях, как будто его застали со спущенными штанами папарацци. У него красивое лицо, острый подбородок, аккуратная бородка и широкие, блестящие, как орех, глаза. Баки знает эти черты, но никогда не смотрел на них напрямую. Баки ничего не делает: стоит, напряжённый и ждущий, и вся его добродушная весёлость после хорошего урока в мгновение ока исчезает под жёсткой, непреклонной маской старой закалки. В металлической руке зажата морковка, и Баки даже думать не надо, он и так знает, что мог бы одолеть Сокола одной только ею, может, ещё завязками от фартука, Не говоря уже о десятках разбросанных по кухне ножах и тех, особенно смертоносных, что прячутся под одеждой. Он не беспокоится о том, что его могут ранить или схватить, он знает: подготовка Зимнего Солдата позаботится о нём, но на более низком уровне сознания бушует война. Солдат находится в состоянии повышенной готовности, но не участвует в борьбе. Та часть, с которой он борется, пытается заставить его бежать, распахнуть заднюю дверь и убраться подальше от Воронки № 9, даже не заходя в квартиру за вещами. Просто беги, беги, беги, уходи, исчезай, пропадай без следа, как будто тебя никогда и не было. Проходит полсекунды, и он видит, как на лице Сокола мелькает дюжина эмоций, а затем, к его удивлению, тот ухмыляется. — Ты, — говорит он, и это не обвинение, не упрёк и даже не замешательство. Это облегчение, веселье и что-то, поразительно близкое к счастью. Но тут в передней комнате раздается шум, звенит колокольчик, когда дверь в магазин снова открывается, и сквозь щель в качающейся двери доносятся новые голоса. Лицо Сокола становится серьезным, и он говорит низким и настойчивым голосом: — Следующие два часа я буду Сэмом, а ты тем, кто есть, но не уделишь ли ты мне минутку, когда мы закончим? — Баки просто смотрит на него, и глаза Сокола становятся невероятно большими, умоляющими. — Пожалуйста, — говорит он. — Всего пять минут. Пожалуйста. Баки делает глубокий вдох, наполняя лёгкие, вытесняя пыль и наполняя их свежим, чистым воздухом. Затем он кивает и поворачивается, чтобы положить морковку в ящик для овощей в холодильнике, как раз в тот момент, когда распахивается дверь и в комнату вваливаются остальные четверо учеников, давая те десять секунд, за которые Баки успевает мысленно поорать, вспомнить о тренировках Зимнего Солдата, повернуть метафорический ключ в замке, а затем проглотить его и позволить какофонии в голове утихнуть. Он чувствует, как адреналин в кончиках пальцев рассеивается, пока, наконец, не берёт себя в руки. Он оборачивается и смотрит на учеников, которые уже расселись за столами перед ним. Он смотрит на каждого из них по очереди, запоминая их лица, уделяя Соколу не больше внимания, чем остальным. Затем берёт в левую руку поварской нож и подбрасывает вверх, к потолку, так, что он вращается вокруг своей оси, как сверкающее лезвие веера, а затем ловко ловит его. — Добро пожаловать в ножевой клуб, — говорит он, и занятие начинается.