Ножевые навыки

После окончания занятия Баки выпроваживает трёх студентов за дверь и говорит с тем, который хочет спросить, какие ножи лучше покупать — немецкие или японские. Всякий раз, когда в классе появляется похожий на финансиста белый парень с неудачной стрижкой, в семи случаях из десяти после занятия он захочет поспорить о рекомендуемом списке ножей. Баки научился слушать так, чтобы люди чувствовали себя услышанными, но при этом выпроваживал за дверь меньше чем за две минуты. Пока он говорит, Сокол делает вид, что возится с чем-то на своём столе, а затем, когда Баки всё ещё увлечён разговором, собирает разделочные доски и остатки еды и относит их в раковину. У Баки волосы встают дыбом, когда Сокол начинает обходить каждый стол и собирать ножи в охапку, как острый и смертоносный букет. Практически вытолкнув финансиста за дверь, он разворачивается. — Положил! — рявкает он. Сокол выглядит испуганным, но просто поднимает свободную руку ладонью вперёд в знак мира и медленно кладёт букет ножей на стол рядом с собой. — Прости, чувак, не хотел тебя напугать, просто пытался помочь, — говорит он извиняющимся тоном. — Ты меня не напугал, — почти рычит Баки. — Но если будешь так швырять ножи, то испортишь лезвия, и потом мне понадобятся часы, чтобы их нормально заточить. — О. Хм, — задумчиво произносит Сокол, когда Баки поворачивается к нему спиной, аккуратно собирает ножи и относит их к раковине, чтобы помыть. Он больше ничего не говорит, но Баки чувствует на себе его взгляд, и от этого плечи невольно напрягаются. Он затыкает слив в нижней части раковины и наливает немного горячей воды, затем берёт мыло и тряпку для мытья посуды и начинает мыть ножи один за другим, проверяя каждый на наличие царапин или зазубрин, а затем раскладывает их на сухой тряпке рядом с раковиной. — Чего ты хочешь, Сокол? — говорит он через минуту ровным голосом, не агрессивным, но абсолютно точно и не дружелюбным. Парень-Сокол на самом деле смеётся. Голос звучит непринуждённо, будто он не находится один на один с Зимним Солдатом и двумя дюжинами ножей в комнате, которая за полминуты может превратиться в импровизированную бойню. — Сэм, — говорит он. — Меня зовут Сэм Уилсон. Я знаю, что в прошлый раз мы не очень хорошо поладили, — и тут Баки фыркает, потому что в прошлый раз, когда они встретились, он сбросил Сокола с гелликариера над Потомаком, — но я просто хочу поговорить с тобой. По-дружески поболтать, вот и всё. Узнать, как у тебя дела. Но я думаю, что тебе некомфортно, так что, может, я подожду снаружи с твоими ребятами, пока ты закончишь? Баки заканчивает мыть последний нож и берёт ещё одну тряпку для посуды, затем начинает тщательно вытирать каждый нож и класть его на место в специальный ящик для ножей. Он по-прежнему не смотрит на Сокола, но немного поворачивается в его сторону, чтобы видеть боковым зрением. Его поза открытая и дружелюбная, он скрестил руки на груди, но кисти лежат на бицепсах. Он выглядит как парень, который просто хочет по-дружески поболтать с другом своего друга. — Ты здесь, чтобы поговорить о Стиве? — спрашивает Баки, даже не задумываясь об этом, и внутри всё кипит от слов, которые только что вылетели из его чёртова рта без его чёртова разрешения. Сокол, однако, не выглядит удивленным, не меняет позы, не чувствует себя неловко и не защищается. Он просто говорит: — Только если хочешь. Я серьезно, я просто хочу поболтать. На самом деле, я просто пришёл научиться правильно нарезать лук, но ты уже научил меня этому, так что теперь — просто поболтать. Баки уклончиво хмыкает. А затем, потому что всегда может выскользнуть через заднюю дверь и раствориться в ночи, если решит, что оно того не стоит, добавляет: — Иди подожди с Фланнери и Диего. Я закончу через десять минут. Сокол просто кивает ему и выходит. Как только дверь за ним захлопывается, к Баки возвращается память о тренировках. “Беги”, — говорит всё в нём, и желание просто бросить ножи, открыть заднюю дверь, взобраться по пожарной лестнице и помчаться по крышам, пока он снова не затеряется в толпе на улицах, почти непреодолимо. Это инстинкт, это то, что родилось за семьдесят с лишним лет боли, тренировок, боли, заморозки, пыток и наказаний, и даже два года, прошедшие с тех пор, как он вырвался из-под власти Гидры, не могут полностью притупить инстинктивную потребность исчезнуть. Но он упирается ногами, настоящими ногами в слишком тонких кроссовках, в раковину, а ногами своей души — в грудь, и говорит: «Нет». Потому что Баки два года прятался у всех на виду и не хотел, чтобы Стив его нашёл, но нашёл его сам. У него есть квартира, распорядок дня, любимая закусочная, работа, в которой он действительно хорош, и фиолетовые носки с бананами, и он знает, что всё это не имеет значения по сравнению с его безопасностью, выживанием и свободой. Но в то же время это не так. Это то, что делает его безопасность, выживание и свободу ценными. Он был безымянным убийцей, мстителем, бегал с мешком вещей, прятался и жил в дерьмовых мотелях, и это отстой. Это совсем не делает жизнь стоящей, если есть другой путь. Он заканчивает мыть то, что нужно мыть вручную, а затем загружает посуду в посудомоечную машину. Все пищевые отходы он складывает в пакет, который выставляет в переулке, чтобы Диего позже отнёс его на местную компостную кучу. «Последний шанс», — говорит Солдат у него в голове, когда он закрывает дверь в переулок, но он даже не замечает этого. *** Когда он выходит в главный зал магазина, Диего действительно показывает Соколу, как приготовить чашку матчи с помощью венчика для матчи. — О, привет, Джей Эр, — говорит он, — просто пытаюсь продать твоему другу, — он слегка флиртует с этим другом, но затем закатывает глаза, когда Баки бросает на него холодный взгляд, — новый венчик для матчи, очень полезный на кухне. Баки не то чтобы смеётся, но издаёт носом подобие смешка. Фланнери и Диего знают своё дело и продают всевозможные гаджеты и необычные игрушки, но они не особо в курсе, насколько большинству жителей Бруклина нужен венчик для матчи. Просто если их совсем не будет в продаже, кто-нибудь обязательно придёт и спросит. — Джей Эр? — спрашивает Сокол, приподняв бровь в сторону Баки. — Джейми Росс, это моё имя, — с вызовом говорит Баки. — Ах да, Джейми Росс, — повторяет Сокол, и Диего, который принимает это за шутку, смеётся, но Баки знает, что это вопрос. Он не отвечает. — Итак, Сэм, верно? — Спрашивает Фланнери с другой стороны комнаты, где закрывает кассу. Сокол кивает. — Итак, вы друзья с Джейми, но друзья или “друзья”? — он изображает кавычки в воздухе и демонстративно подмигивает Диего. — Как давно вы знаете друг друга? Что ты можешь рассказать нам о нём? Он невероятно загадочен, я знаю только его имя, фамилию и название банка, куда отправляю зарплату, и больше ничего, ни где он живёт, ни откуда он родом… — Коббл-Хилл, — перебивает Диего, и Баки видит, как глаза Сэма слегка расширяются от удивления. — …или чем он занимается вне работы, — продолжает Фланнери, не переводя дыхания, — или чем он не занимается, или почему он всё время носит чёрное, как какой-то невероятно сексуальный вампир; типа, ничего, чувак. Сокол мгновение молчит, а затем говорит: — Сейчас он не во всём чёрном. — О нет, видимо, он экспериментирует с цветами, раз уж сейчас лето и никто в здравом уме не носит чёрное, если только он не ниндзя или что-то в этом роде. Ты ниндзя? — спрашивает он Баки, который чувствует, как уголок рта непроизвольно дёргается. — Уже четверть десятого, я свободен, ты больше не мой начальник, я тебе ничего не должен, — говорит он с притворным раздражением, а затем перекидывает ремешок сумки с кофейными зёрнами через плечо и направляется к входной двери. — Ты идёшь? Он не оборачивается, но Сокол всё равно наклоняется, поднимает с пола сумку с золотым тиснением “Воронка №9” и говорит: — Э-э, да, да, большое спасибо за всё, Диего, Фланнери, уверен, что мы ещё увидимся, пока, — а затем Баки, уже пройдя по улице мимо витрины магазина, слышит, как снова звякают колокольчики, когда дверь закрывается. — Подожди, — говорит Сокол, уклоняется от мужчины в костюме, который разговаривает по телефону, догоняет Баки и идёт вровень с его с левым локтем. То ли он забыл о металлической руке, то ли ему всё равно, что это самая смертоносная его часть. Они идут в тишине с полминуты, прежде чем Баки спрашивает: — Куда идём? — Знаешь заведение на углу Корт-стрит и Пасифик-стрит? — С бильярдным столом? — Да! — говорит Сокол, немного удивившись. — Оно. Устраивает? На самом деле Баки никогда там не был, он просто заметил бильярдный стол в окне, когда проходил мимо, потому что он всё замечает и только потом вспоминает. Таков уж его стиль. — Хорошо, — тем не менее говорит он, а затем поворачивает за следующий угол. *** — Что хочешь? — спрашивает Сокол, когда они заходят в бар. — На твой вкус, — говорит Баки, потому что настолько не хочет делиться информацией, что даже не собирается говорить, что предпочитает пить. Пока Сокол подходит к бару, Баки, конечно же, выбирает самый защищённый столик в заведении, а затем садится спиной к стене, потому что, раз уж его загоняют в угол, меньшее, что может сделать Сокол, — сесть спиной к двери. Сейчас довольно поздний вечер понедельника, так что посетителей мало: за барной стойкой сидят всего пара завсегдатаев, а в углу играют в бильярд четверо мужчин средних лет. Никто из них не представляет угрозы, но Баки на всякий случай оглядывает всех. Ни у кого нет огнестрела, не похоже, что у них есть хотя бы ножи, если только они не спрятаны очень хорошо (как у него), так что Баки постепенно расслабляется, прислонившись к жёсткой деревянной спинке кабинки. Через минуту парень по имени Сокол возвращается с двумя пинтами чего-то тёмно-красного, похожего на тускло светящийся рубин, и пододвигает одну из них Баки по поцарапанной деревянной столешнице. Он смотрит на Баки, сидящего спиной к стене, затем на пустую скамейку напротив, затем на дверь и приподнимает бровь. Баки просто смотрит на него в ответ, пока тот не садится в кабинку, а затем ждёт, когда Сокол сделает глоток своего вспененного напитка, прежде чем с подозрением сделать то же самое. На вкус неплохо — как красный эль, горьковатый, но не слишком. Хорошо процежено, с хорошей пенкой, и очень холодное. Он одобрительно кивает, но мысленно; Баки не хочет, чтобы Сокол подумал, что он одобряет его вкус. — Итак, — говорит Сокол через минуту, в течение которой Баки просто смотрит на деревянную спинку стула позади него. — Давай начнём сначала. Меня зовут Сэм. Сэм Уилсон. А ты… Он протягивает руку — правую руку, и Баки смотрит на неё секунду, прежде чем протянуть свою руку для рукопожатия. Хватка у Сокола крепкая, но он не пытается пересилить Баки. Его рука тёплая и сухая, но Баки знает, что собственная ладонь холодная и влажная от того, что он сжимает стакан с пивом, покрытый каплями конденсата. Сокол не вздрагивает, просто сжимает его руку и отпускает. — Джейми, — наконец произносит Баки. — Значит, не... — Кто мы друг другу, друзья? Только мои друзья называют меня как-то иначе, — резко говорит Баки, испытывая желание огрызнуться, но не желая показывать, что раздражён. Сокол просто смеётся. — Ладно, чувак, конечно, я понимаю. Мы не совсем друзья, пока что нет. — Пока что? — недоверчиво спрашивает Баки. — Я оторвал тебе крыло и сбросил с гелликариера, Сокол. — Да ладно! Сээээээм. — Это полустон-полусмех, растянувшийся на целых пять секунд. — Ради всего святого, зови меня Сэмом. Я не на службе, я не Сокол. — Он делает глоток пива и слизывает пену с верхней губы. — И ещё ты вырвал руль из моей машины. Баки морщится; ничего не может с собой поделать. Он забыл о руле и был готов к тому, что ему припомнят именно бросок с гелликариера. — Прости, — говорит он, а затем, почти против своей воли, — Сэм. — Вот это уже больше похоже на дело. — Сэм откидывается на спинку стула и складывает руки на груди, но держит их на виду, как и на кухне «Воронки № 9». — Как у тебя дела, Джейми? Мы давно не виделись. — Два года, — говорит Баки, чтобы выиграть немного времени. Он не хочет злить Сокола — Сэма, не хочет злить Сэма, но ещё он не хочет, чтобы тот ушёл отсюда, думая, что они с Баки друзья, или что они снова увидятся, или что об этом нужно а) рассказать или б) упомянуть в разговоре со Стивом. Парня нужно просто немного успокоить, дать немного информации для осмысления, а потом убедиться, что он знает, что на работе Баки ему больше не рады. — Послушай, — говорит Сэм и наклоняется вперёд, упираясь локтями в стол. — Я понимаю, что тебе очень некомфортно. И я хочу сказать, что очень ценю то, что ты нашел время поговорить со мной, даже если я вижу, что ты вот-вот вылетишь в окно и исчезнешь в ночи. — Баки заставляет себя немного расслабиться, просто чтобы позлить его. — И я хочу, чтобы ты знал, потому что подозреваю, что вся проблема в этом: я никогда не расскажу Стиву ничего из того, что ты мне расскажешь. Я даже не скажу ему, что видел тебя, если ты сам этого не захочешь. Баки стискивает зубы так, что они скрипят, как сверчки. Это действительно проблема. Он знает, что сделает Стив, если узнает, что Баки в Нью-Йорке, даже в том же районе: он перевернёт всё вверх дном, пока не найдёт его. Стив никогда не умел вовремя остановиться: ни когда был ростом метр пятьдесят в мешковатых штанах, ни когда был ростом метр восемьдесят в рваной кожаной куртке поверх обтягивающего трико. Стив Роджерс вцепляется во что-нибудь зубами, и приходится чуть ли не убивать его, чтобы разжать челюсти; он голубоглазый светловолосый боевой пёс. Баки знает это, знает, какой он упорный, знает, каким человеком должен быть Сэм Уилсон, чтобы Стив так часто с ним общался, доверял ему свою жизнь. Он знает, что лезет не в своё дело, знает, что, вероятно, совершает серьёзную ошибку, но рот открывается сам: — Как он? — спрашивает он. Затем так сильно сжимает зубы, что они щёлкают; он уже слишком много выдал, задав этот вопрос. Сэм, наверное, знает об этом, но просто делает ещё один глоток пива и смотрит в окно на сумерки и пешеходов, идущих по Пасифик-авеню. — Неплохо, — говорит он. — Работает, много волонтёрит, участвует в безумных проектах по благоустройству дома, которые мне приходится заканчивать за него, потому что он всегда слишком увлекается. Баки почти улыбается, но потом вспоминает лицо Стива, пустоту в его глазах, идеальную, незапятнанную чистую доску, которая, как мог видеть Баки, прикрывала зияющую пустоту, словно тонкий лист пергамента. — Ты врёшь, — говорит он, снова не задумываясь. Сэм резко оглядывается на него, но, должно быть, что-то видит на лице Баки, потому что откидывается на спинку стула. Внезапно вокруг его глаз появляются морщины, которых раньше не было. Он делает ещё один глоток пива. — Ты прав. — Баки ждёт, зная, что он ещё не закончил. — У него посттравматическое стрессовое расстройство, клиническая депрессия и как минимум одно тревожное расстройство, и это только мой диагноз, я не осматривал его профессионально. Никто не осматривал его профессионально. Баки хмурит брови, и Сэм говорит: — Я не просто Сокол, знаешь ли, я ещё и психолог-консультант в ветеранском центре. Я постоянно говорю, что ему нужна помощь, но он не хочет, и это съедает его заживо. — Он смотрит на полупустую кружку и вздыхает. — Я не хотел вываливать всё это на тебя, я не поэтому пригласил тебя выпить. Он смотрит на Баки, нахмурив брови, словно говоря: “пожалуйста, поверь мне”, — и через мгновение Баки отводит взгляд. — Я знаю, — говорит он. — Я видел его. — Ты его видел? — недоверчиво спрашивает Сэм, а затем, очевидно, понимает, что Баки говорит о тайной слежке. — О, да, конечно, ты его видел. Ты следил за ним, это меня не удивляет. Как часто? Просто любопытство, я не пытаюсь узнать твоё расписание. Баки залпом выпивает сразу половину пива, давая себе время подумать. Он не должен этого говорить, не должен выдавать всю информацию — бесплатно! — этому парню, которого не знает и которому не может доверять. Но, как ранее на пустой кухне, сказав себе: «Нет», он снова чувствует ужасную усталость, непреодолимое желание перестать бежать и, может быть, перестать прятаться или хотя бы рассказать кому-нибудь, выпустить из груди это чувство, которое рычит и скулит день и ночь в слишком тесной клетке из рёбер. — Раньше я приходил раз или два в неделю, — говорит он так тихо, что Сэму приходится наклониться над столом, чтобы лучше его расслышать. — А потом… потом стало слишком тяжело, и я стал наблюдать просто так, время от времени. Просто чтобы проверить, как дела. — Он не уточняет, почему стало слишком тяжело, даже не меняет тембр голоса, но взгляд Сэма в тусклом свете бара становится чуть мягче. — Но потом, в прошлом месяце, я узнал, что он подумывает о том, чтобы уехать из Нью-Йорка, поэтому начал… проверять его каждый день. Брови Сэма взлетают к линии роста волос. — Подожди секунду, — говорит он, — откуда ты знаешь, что он собирался уехать? Баки пожимает плечами, слегка приподнимая уголок рта. — Этого ты никогда не узнаешь. Сэм качает головой, на его лице появляется многострадальная улыбка. — Ладно, ладно, неважно, как ты узнал. Но я могу тебя успокоить. Я наконец-то его отговорил. Или мы с Клинтом отговорили, и Нат, это Вдова, кажется, она пригрозила его убить, так что он решил отложить планы на Западное побережье на неопределённый срок и остаться здесь. И тогда Баки чувствует, как что-то ломается внутри, будто он проткнул воздушный шарик своего сердца карандашом, и всё напряжение и страх, которые он там хранил, вырываются наружу одним мощным потоком. И всё же он не зря был Зимним Солдатом (почти), поэтому не показывает ничего лицом, разве что слегка опускает плечи. — Это… это приятно слышать, — говорит он. Но голос жалобно дрожит, и он делает ещё один глоток пива, чтобы скрыть это. Язык тела удерживается железной хваткой, но голос — грёбаный предатель, и его нужно вывести и пристрелить. — Да, так и есть, — говорит Сэм и допивает остатки своей пинты. Баки идёт за новым пивом, потому что теперь его очередь, и, удивительно, и он не хочет признаваться в этом даже самому себе, но… на самом деле он не хочет идти домой. “У тебя есть друг”, — во второй раз за день поёт в голове голос младшей сестры. Баки стоит у барной стойки, глядя на пыльную полку с бутылками спиртного и бармена, который наливает пиво, и вдруг у него начинает чесаться в носу, как будто он вот-вот чихнёт. Но он не чихает, и когда он украдкой трёт нос, чтобы унять щекотку, оказывается, что ему вообще не нужно чихать; на самом деле он вот-вот расплачется. Это открытие настолько шокирует, что слёзы пересыхают в глазах, и Баки так и застывает, слегка зажав кончик носа между большим и указательным пальцами живой руки и приоткрыв рот. Он не может прийти в себя, пока бармен не возвращается с двумя пинтами пива и не ставит их перед ним, разбрызгивая пену по барной стойке и ставя маленькое мокрое пятнышко размером с десятицентовую монету на локте рубашки Баки, который опирается на стойку. Он незаметно вздрагивает и расплачивается, а затем относит кружки обратно к столу. Вернувшись на своё место, он смотрит на свои руки, обхватившие кружку, на неизменную кожаную перчатку на левой, а затем поднимает взгляд на Сэма, который смотрит в окно, давая ему немного личного пространства. На улице уже стемнело, и сейчас не лучшее время сидеть перед большим панорамным окном бара в нескольких минутах ходьбы от дома Стива, но он пока не хочет уходить. Чувство становится сильнее, и он понимает, что это такое. На каком-то уровне это вызывает у него отвращение, но другая, более рациональная часть говорит: “Тебе это нужно. Ты слишком долго обходился без базового человеческого взаимодействия, необходимого для психического и эмоционального благополучия”. Другая его часть усмехается — какое ещё психическое и эмоциональное благополучие? Но это просто обезьянки, снова ссорящиеся в своей клетке, на них легко не обращать внимания. Он делает глубокий вдох, и Сэм отворачивается от окна. Его лицо открыто и искренне, на губах играет лёгкая улыбка. — Итак… — говорит Баки и замолкает. Сэм просто ждёт. Через минуту Баки откашливается и пытается снова. — Итак… Сэм Уилсон. Расскажи мне о себе. Когда они уходят, Сэм клянется своими крыльями, что Стив никогда не узнает об этом. — Я психолог, чувак, — говорит он, когда они проходят через грязную стеклянную дверь. — Я обучен уносить всё с собой в могилу. Солнце зашло, и воздух снаружи прохладный и немного влажный. Баки думает, что мог бы пройти весь путь домой пешком. Сейчас идеальная ночь для этого, и расстояние всего семь миль; он может сделать это в мгновение ока. — Спасибо, — говорит Баки, и он искренен. Они немного неловко стоят перед баром. Сэм засунул руки глубоко в карманы шорт, а Баки покачивает в руках пакет с кофейными зёрнами. — Могу я, э-э, узнать твой номер? — говорит Сэм. Он выглядит по-настоящему смущенным, поэтому Баки расплывается в самой широкой улыбке за вечер, обнажая белые зубы, и говорит: — В чём дело, Сэм Уилсон? Стесняешься, что пытаешься залезть ко мне в штаны? Всё, что тебе нужно сделать — это попросить. Сэм строит возмущённое лицо. — Отвали, я тут пытаюсь быть дружелюбным, а ты ко мне пристаёшь. — Он качает головой и укоризненно цокает языком. — Моя мама всегда говорила, что я слишком красивый. Баки смеётся — совсем чуть-чуть, но это настоящий смех. — Не волнуйся, я позвоню тебе, — говорит он, а затем разворачивается и идёт по улице. — У тебя нет моего номера! — кричит ему вслед Сэм, а Баки оборачивается и, пятясь, говорит: — Ты уверен? На самом деле нет, но это не должно быть так уж сложно.