Ножевые навыки

Они не говорят об этом ни в следующий раз, ни в после-следующий, ни в после-после-следующий. Каким-то образом, Баки понятия не имеет как, они действительно становятся друзьями. У них есть постоянное место и время встречи — по понедельникам Баки заканчивает работу (Сэм почти всегда не занят), и они идут в один и тот же бар, так часто, что бармен знает их по именам. Баки слегка напоминает самому себе лягушку, которую варят в воде, и с каждой неделей её жёсткая кожа немного размягчается, и в итоге к концу лета она становится неузнаваемой даже для самой себя. Он улыбается, он смеётся, он становится тем человеком, который говорит: «Эй, Диего рассказал мне хорошую шутку: как называют людей, которые ездят в отпуск в Асгард?» Он неохотно становится тем человеком, который освоил смс-этикет: он не оставляет Сэма непрочитанным, если только это не мемы, и пишет, если собирается опоздать. Медленно, но верно он становится тем человеком, которого кто-то считает другом. Он слушает, когда Сэм говорит о Вдове и когда рассказывает новости о Стиве. Он не спрашивает новостей о Стиве с тех пор, как они впервые встретились, но Сэм рассказывает немного при каждой встрече, нравится ему это или нет. Стив опозорился, когда светская львица приставала к нему на одном из благотворительных мероприятий Пеппер, Стив упал с лестницы и сломал свой диван, Стив возмущался ценами, когда Сэм привёл его в Restoration Hardware за новым, и настоял на том, чтобы они вместо этого пошли в Ikea, Стива ранили ножом во время миссии, и он как обычно ведёт себя стоически. Сэму кажется, что Стиву не становится хуже, но ему и не лучше, а это совсем не хорошо. Наконец, в конце августа Сэм прямо спрашивает его об этом. Они сидят в баре в своей любимой кабинке, и каждый из них потягивает какой-то напиток недели. Пиво неплохое, но на вкус Баки слишком горьковато-кислое, как пористая белая мякоть свежего лимона. Первое, что делает Сэм, — кладёт руки на стол, по обе стороны от запотевшего пивного бокала. — Ладно, — говорит он, а затем просто смотрит на Баки. — Что. — Мы знакомы уже три месяца, верно? — Да-а-а? — тянет Баки, неуверенный, к чему это приведет, но абсолютно уверенный, что ему это не понравится. — Ты собираешься попросить меня об одолжении? Нужно кого-то убить? Сэм морщится. — Нет, для этого у меня есть Нат. А теперь заткнись и дай мне договорить. — Баки лишь приподнимает бровь, и Сэм продолжает: — Итак, мы дружим уже почти три месяца… — На самом деле всего два, ну может, два и неделю, — душно перебивает Баки. Сэм сжимает кулаки и слегка ударяет по столу. — Заткнись, придурок. Я тебя ненавижу. Баки только ухмыляется в свое пиво. — В любом случае, я хотел сказать, что мы давние друзья, и я думаю, что мне достаточно комфортно, чтобы спросить тебя о том, о чём я собирался спросить… уже два месяца. Ты не обязан отвечать, и это не моё дело, но мне правда любопытно. — Всё в порядке, Сэм, у меня не проколоты соски, — серьёзно говорит Баки. — Я знаю, что тебе было интересно. Сэм прищуривается, и его лицо искажается от отвращения и раздражения, граничащих с яростью, прежде чем он заметно расслабляется и говорит: — Ладно, Джейми, ладно. Это не то, что я хотел узнать, но я рад, что ты мне рассказал. Спасибо, что поделился с классом. Баки слегка наклоняется вперёд, изображая поклон, и взмахивает рукой в перчатке. — Мой настоящий вопрос, — быстро говорит Сэм, чтобы Баки не успел вставить и слово, — в том, почему ты не хочешь общаться со Стивом? О. Баки смотрит на кружку с пивом, стоящую на мокром деревянном столе, поворачивает пальцами на несколько градусов и думает о том, как бы ускользнуть от этого вопроса, будто коварной змее. Он ненавидит этот вопрос, он чувствует, как от одной мысли о нём внутренности сжимаются в комок, но какая-то часть его хочет ответить. Это — та же часть его, которая заставила его пойти на ту первую совместную попойку с Сэмом, которая не позволила ему сбежать через заднюю дверь «Воронки № 9» и раствориться в ночи, которая дала Сэму его номер телефона и снова и снова повторяла: «Увидимся в понедельник». Поэтому он говорит: — Хорошо, — а затем поднимает руку, когда Сэм выглядит удивлённым. — Но ты должен дать мне договорить, не перебивай. Он снова опускает взгляд на свою кружку, ожидая неизбежной ответной реплики, но ничего. Когда он снова поднимает взгляд, лицо Сэма как-то неуловимо меняется. Не то чтобы он выглядел как-то иначе, но его лицо стало чуть более открытым, чуть более задумчивым. Это его лицо психолога, понимает Баки — готового слушать, терпеливого и открытого. — Ладно, — снова говорит Баки. — Ты должен понимать, что я не не хочу общаться со Стивом. Дело в том, что я сделал ему очень больно, и каждый раз, когда я вижу его, какая-то часть меня вспоминает, как я ударил его по лицу, — он неосознанно сжимает левую руку в перчатке, пока кожа не скрипит, — а потом оставил умирать на берегу реки. Он, знаешь ли, воплощение доброты, милосердия и щедрости, а я… Я — это я. Сэм хмурит брови, но не пытается заговорить, и Баки продолжает: — И я знаю, что он хочет найти меня, он хочет, чтобы я вернулся, как друг, или как любовник, или как кто-то ещё, не знаю. Но это не имеет значения, потому что Стиву нужен Баки 1938 года, с его шутками, жизнелюбием и харизмой, а я больше не тот человек. Это — идеал, которому я никогда не смогу соответствовать. Я никогда больше не буду таким человеком. Что бы Стив ни думал, он будет разочарован, если когда-нибудь узнает, каков я на самом деле, а я не смогу с этим смириться. Он обмякает, сжимая правой рукой кружку, а левую пряча на коленях. Он чувствует себя опустошённым, как будто кто-то вытащил затычку из каблука правого ботинка, и весь спёртый воздух с шипением вышел из него, пока не осталось ничего, кроме его сдувшегося тела. Он даже не рассказал о том, как скучает по Стиву, как хочет протянуть руку и прикоснуться к нему каждый раз, когда видит его издалека, как, наблюдая за тем, как его ресницы касаются бледной щеки с персиковым румянцем, испытывает физическую боль в груди, словно сердце разрывается. Как иногда, лёжа ночью в одиночестве в своей постели, он думает, что жизнь без Стива — это не та жизнь, за которую он хотел бы цепляться зубами и когтями ещё восемьдесят, сто или сто пятьдесят лет. Он не сказал ничего особенного, но это слишком, и он не может заставить себя поднять взгляд и увидеть подтверждение всему этому на лице Сэма. И что ещё больше шокирует, так это когда Сэм после минуты молчания говорит: — Это чушь. Нет, это охуеть какая чушь. Баки вскидывает голову и выпрямляется так резко, что металлическая рука ударяется о нижнюю часть стола, расплескивая пиво. — Какого хера? — говорит он, потрясённый, возмущённый и обиженный. Но лицо психолога Сэма исчезло, и теперь это лицо “я устал от вашего дерьма” и “мне за такое слишком мало платят”. — Слушай, — обвиняющим тоном говорит он и тычет пальцем в центр груди Баки. — Я уже говорил это раз, два, может пять, и повторю снова. Вы со Стивом созданы друг для друга. Нет, вы заслуживаете друг друга. Потому что вы оба — страдающие от эмоционального запора, необщительные мудаки! — теперь он почти орёт, и Баки быстро оглядывает бар, но никто из одиноких посетителей не обращает на них внимания. Преимущества встречи за выпивкой в девять вечера в понедельник. Он оглядывается на Сэма, который скрестил руки на груди, опустил подбородок и стиснул зубы. Он смотрит ему прямо в глаза, и Баки видит, что это не показуха, Сэм не пытается его поддразнить; он действительно очень зол. Поэтому вместо того, чтобы выплеснуть остатки своего напитка Сэму в лицо и в ярости выбежать из бара, он стискивает зубы и говорит: — Ладно. Ладно. Не хочешь объяснить? — Да, — говорит Сэм, быстро выходя из себя. — Знаешь, что Стив мне говорит? Всё время, блядь? — Он делает лицо, которое так и кричит «самопожертвование ради мудака», и понижает голос на полтона. — Он говорит: «Я должен найти его, Сэм, это моя вина, что он упал с поезда, Сэм, я не искал его после этого, потому что мне было слишком грустно, Сэм, потом я два года не мог спасти его от Гидры после того, как очнулся в будущем, Сэм, а потом я чуть не убил его на гелликариере, Сэм, а потом я позволил ему уйти, не убедившись, что с ним всё в порядке, Сэм. Баки выдавливает из себя гортанное «Ха!» и добавляет: — Он был без сознания! Как он мог убедиться, что со мной всё в порядке, прежде чем я ушёл? Тут… тут везде одни проблемы. Сэм слишком энергично пожимает плечами. — Не спрашивай меня, блядь, чувак, я не его психотерапевт и не собираюсь им становиться, а он отказывается ходить к кому-то другому, так что разум Стивена Гранта Роджерса остаётся для меня загадкой. — Это просто так, так… — Баки замолкает, не в силах выразить словами охватившее его негодование. — Я ещё не закончил, есть ещё… — тут он снова изображает голос Стива: — Я не могу перестать думать о его лице на гелликариере, Сэм, он был так растерян, я должен был постараться сильнее, Сэм, может быть, это потому, что я совсем не такой, каким он меня помнил до войны, Сэм, я ненавижу это дурацкое тело, Баки узнал бы меня, если бы я был меньше, Сэм. Баки смотрит в окно, дыша через нос. Левая рука судорожно сжимается и разжимается, скрежет зубов громко отдается в ушах. — Хотел бы я, чтобы он был здесь, я бы с удовольствием врезал этому идиоту. — Что ж, — говорит Сэм, широко разводя руки и ехидно улыбаясь. — Есть очень простое решение этой проблемы. Баки не отрывает взгляда от окна, но заставляет себя разжать руку и положить её на стол. Он делает глубокий вдох через нос, дышит грудью, пока не чувствует, как пуговицы на рубашке натягиваются от давления, а затем медленно выдыхает. — Как бы мне ни было тяжело это говорить, — произносит он и краем глаза видит, как ещё одна улыбка, настоящая, медленно расползается по лицу Сэма, — возможно, ты прав. Сэм теперь открыто улыбается, демонстрируя ослепительно белые зубы. — Но мне нужно ещё немного времени, — говорит Баки, наконец-то глядя ему в глаза. Сэм снова разводит руками, на этот раз великодушно, и говорит: — Это всё, о чём я прошу, Джейми. Всё, о чём я прошу. *** Ему действительно нужно больше времени, но он не знает, зачем. Может, чтобы привыкнуть к этой мысли, и ему определённо нужно иметь возможность сесть и как следует всё обдумать, чтобы эта мысль не ускользала от него, как обитающий на пляже краб. Он живёт своей жизнью с той же упорной решимостью и угрюмым весельем, что и всегда, но теперь его повсюду сопровождает сводящий с ума хор имени Стива. Стив? Стив. Стив? Стив, раз за разом, постоянно — это как грёбаные качели в мозгу. Он почти полностью перестаёт навещать Стива из-за внезапного, почти непреодолимого желания просто встать у него на пути и сказать: «Привет, приятель, давно не виделись», а он определённо ещё не готов к этому. Нет, сэр. Кхм. Он продолжает встречаться с Сэмом, и тот продолжает вскользь упоминать Стива, так что Баки знает, что с ним всё в порядке, пусть это не то же самое, что увидеть яркую звезду, которая притворяется его лицом. Но ему нужно, блядь, подумать, а думать о Стиве невозможно, когда в мыслях один только Стив. Идиотизм, но что есть. Он также безмерно благодарен Сэму за то, что тот поверил ему на слово, когда он сказал, что ему нужно больше времени. Сэм ведёт себя так, будто того разговора в конце августа никогда и не было, и по мере того, как август сменяется сентябрём, а лето переходит в тёплые и прохладные дни ранней осени, он продолжает не спрашивать, не давить, ничего не делать, только быть рядом. Он проходит ещё один курс у Баки, на этот раз по импровизированной кулинарии. Сэм говорит, если слишком много бываешь в поле, то лучше научиться готовить из листьев и ягод, иначе будешь страдать сильным запором, когда ты вернёшься на базу. Не то чтобы ему когда-либо приходилось есть листья и ягоды. И не то чтобы он так часто бывал в поле, по крайней мере, насколько Баки может судить. Очевидно, что бывший Кулак Гидры не имеет допуска к секретной информации, которая позволила бы ему участвовать в делах Мстителей, но иногда Сэму приходится переносить встречи или, как однажды, полностью отменять их. Неделя выдаётся на самом деле тяжёлой, и Баки списывает раздражительность и вялость на смену времён года и укоротившиеся дни, а потом понимает, что его выбило из колеи отсутствие привычной встречи с Сэмом. На следующее утро Баки идёт в «Городской ланч» в надежде, что ему просто нужно немного поболтать, но он настолько раздражён и угрюм, что Ифе в конце концов просто складывает его пончики в бумажный пакет и велит забрать их домой и приходить в другой день, когда будет больше похож на человека. Он пинает пустую банку из-под газировки через всю улицу, когда возвращается под мост, а затем проводит остаток утра на четвереньках, яростно натирая щетинной щёткой старые деревянные полы — как Золушка, если бы она была большой и смертоносной грозовой тучей, — пока настроение убираться не проходит. Как раз вовремя, чтобы подготовиться к работе. И всё это время Стив. Стив? Стив. Стив? Стив сводит его с ума. В конце концов, однажды ему надоедает не знать, что делать и о чём думать, поэтому он садится на сломанный диван, достаёт с книжной полки потрёпанный старый блокнот и открывает первую попавшуюся пустую страницу. Он затачивает карандаш ножом и составляет список плюсов и минусов того, чтобы появиться на пороге Стива, как маленькому сиротке — если бы маленькие сиротки были ростом в шесть футов и смотрели так, что могли бы убить человека с десяти шагов. ПЛЮСЫ — Стив, Сэм и я могли бы потусоваться вместе. Он рассеянно вертит карандаш в пальцах и размышляет. Это единственное преимущество, которое он может придумать? Пожав плечами, он оставляет под текстом полстраницы, просто ради честности, а затем пишет: МИНУСЫ — потеря свободы. — небезопасно (Стив вряд ли когда-нибудь сам меня сдаст, но врёт он отвратительно, так что кто-то легко мог бы вытянуть из него правду). — придётся мириться с большими грустными глазами Стива. Он думает ещё минуту, затем возвращается и добавляет это к плюсам. — Стив перестанет грустить (возможно). Он знает, что не виноват в депрессии Стива, знает, потому что так сказал Сэм, не говоря уже о том, что это просто логично. Но, чёрт возьми, он испытывает большое искушение выделить это фосфоресцирующим жёлтым цветом, дважды подчеркнуть, а затем выбросить весь список, потому что если это правда, то что ещё ему нужно? Вместо этого он возвращается к минусам. — может не сработать, потому что мы слишком сильно изменились. Это очень важно. Он помнит, что сказал Сэм — но Сэм всё время что-то говорит, потому что на самом деле хочет проводить время с Баки и с нетерпением ждёт встречи с ним каждый вечер понедельника: он подходит на роль друга. Но что, если Баки просто слишком другой, и Стив слишком другой, и что, если они больше не подходят друг другу, как две половинки апельсина в одной кожуре? Что, если они как… как два морских ежа с футовыми шипами, которые могут находиться рядом друг с другом, но не вместе? Будет ещё хуже, чем раньше. Лучше он будет всю жизнь кружить вокруг Стива, чем узнает, что они превратились в колючих, несовместимых иглокожих. Поезд F проносится мимо в направлении авеню U, и дружелюбные, успокаивающие щелчки и цоканье немного расслабляют Баки. Он откидывается на спинку дивана и снова вертит карандаш в пальцах. Через мгновение он пишет под плюсами: — общий жизненный опыт. Потому что тусоваться с Сэмом — здорово, Диего с Фланнери тоже ему нравятся, но все они такие молодые, почти дети, и даже боевой опыт Сэма едва ли сравнится с тем, через что прошёл Баки. Он из другого века, из совершенно другой эпохи, и хотя он неплохо приспособился к этой, то если уж говорить начистоту, Стив — единственный человек во всём мире, который родился в двадцатом веке, но ему всё ещё за двадцать. Это важно. Баки мог бы устроить набег на дом престарелых ради друзей своего возраста, но эти люди прожили каждую секунду своей жизни — не то что он. И не то что Стив. Ещё минута размышления, и под минусами он пишет: — Стив может разозлиться, что я заставил его так долго ждать. Но потом Баки немного думает, вспоминает, что Стив сказал Сэму в тот день на террасе, и выражение его лица, когда он подумал, что увидел Баки в окне ресторана. Он возвращается к списку и перечеркивает его, потом ещё раз, и так до тех пор, пока слова под полосами карандаша не становятся едва разборчивы. Затем он пишет под плюсами: — меньше одиночества. Этим он немного удивляет сам себя. Кажется, этот вывод вылетает прежде, чем он успевает о нем подумать. Он не чувствует себя одиноким, разве нет? Очевидно, что да, у него нет социальных контактов, если не считать работы и еженедельных встреч с Сэмом, но он был грёбаным Зимним Солдатом. На протяжении многих, многих лет он был куда более одиноким, чем сейчас, во всех имеющих значение смыслах. Он был один, даже когда его окружал Страйк или медики: он был один в собственном теле, потому что успокаивающая поддержка личности была абсолютно уничтожена креслом, промыванием мозгов и дрессировкой. Сейчас в нём столько личности, что мозг — это практически многоквартирный дом, в котором они со Стивом жили до войны, полный громких голосов, конфликтов, смеха и людей. Это раздражает, но ему это нравится. Он не один, не как раньше. И все же иногда мне до сих пор одиноко. Он вертит карандаш в руках, размышляя, пока тот наконец не летит через небольшое пространство, отделяющее диван от кухни, и не ударяется о пожелтевшие дверцы шкафчиков. Комната настолько маленькая, что Баки даже не приходится вставать — он просто наклоняется вперёд и хватает карандаш металлическими пальцами. Это ещё один плюс, думает он. У Стива большой дом. Это он тем не менее не записывает. Кажется слишком легкомысленным принимать во внимание нечто столь материальное, когда он думает о том, чтобы перевернуть с ног на голову всю чёртову жизнь. Может, Стив и не захотел бы жизнь вместе с ним. Может, он бы не захотел жить со Стивом. Может, он сейчас ставит телегу перед лошадью. Так что Баки снова откидывается на спинку дивана и смотрит на тусклую вытяжку из нержавейки над плитой с двумя конфорками — на самом деле он смотрит сквозь неё, просто позволяя мыслям бродить в голове, пока неожиданно одна из них не всплывает, как Афина, пугающий источник маленькой головной боли Зевса. — Я люблю его Он записывает это дрожащей рукой, а затем захлопывает блокнот и отбрасывает его в сторону. Тот с глухим стуком ударяется о входную дверь и падает на пол. Я люблю его?! — орёт одна часть его разума сама на себя, в то время как другая часть сгибается пополам от смеха, хлопая себя по коленям, кашляя, хрипя и каркая, как целая стая ворон. Баки кажется, что он засунул голову в большой колокол собора прямо в тот момент, когда настоятель дёрнул за верёвку. Это похоже на увертюру 1812 года, звучащую у него в голове, со всеми этими грохотами, бумами и громогласными духовыми инструментами. Как он мог не знать? Как могло что-то настолько очевидное, что-то, что теперь кажется таким же ясным, как полуобнажённая модель на рекламном щите с подсветкой посреди Таймс-сквер, как это могло не прийти ему в голову раньше? Теперь все части головоломки встают на свои места, теперь Баки понимает, что всё это время играл в трёхмерные шахматы, и король, которого, как он думал, он держал на мушке, вместо этого держит на мушке его. Что ж, это всё решает, не так ли? Если он любит Стива, то почему не хочет быть с ним? Сэм уже мастерски разубедил Баки в том, что он не подходит Стиву, и что опасен, и что именно из заботы ему следует держаться от него подальше. Так чего же он ждёт, спрашивает какая-то его часть, а сердце в груди рвётся к двери, как нетерпеливый щенок. Он мог бы пойти прямо сейчас, мог бы надеть кроссовки и просто добежать до дома Стива, постучать в дверь, переступить порог и упасть в его объятия. Но в глубине души он знает, что ещё не готов. Ему нужно побыть с этой мыслью ещё какое-то время, привыкнуть к ней. Понять, как это сделать. Ему всё ещё нужно время. Пару недель он думает о том, как рассказать Сэму, как заручиться его помощью или советом, при этом не создавая впечатление чего-то серьёзного. Как ему это сделать? Может, просто зайти к Стиву как-нибудь? Попросить Стива прийти к нему домой? Встретиться в «Старбаксе», будто они познакомились в Tinder? Баки стоит перед плитой и размышляет об этом, помешивая тыквенное ризотто в сковороде, и на секунду замирает, оглядывая обшарпанный, сломанный диван, кровать с заметной впадиной посередине, где провисает каркас, собранный из подручных материалов, и выцветшие шкафы, которые всегда выглядят грязными, как бы часто он их ни чистил. Кому-то другому из элитного Бруклина он бы никогда не позволил увидеть, как живёт, никогда бы не впустил в эту дыру, которую осмеливается называть домом, точно зная, что его будут осуждать. Но Стив — это Стив, и он на самом деле не из элитного Бруклина, а это место намного лучше той обувной коробки, в которой они с ним жили до отправки Баки в Европу. Не говоря уже о том, что он вроде как хочет показать Стиву своё жильё, созданную своими руками жизнь, то, как раз за разом скотчем и суперклеем собирал себя по кусочкам, пока стал не просто разрозненной мозаикой, но единым, целым, настоящим человеком. Но прежде чем он успевает принять решение, вмешивается реальная жизнь: в первый четверг октября, когда он покупает молоко в магазине за углом от дома, его режут.