Ножевые навыки

Это один из тех ясных осенних дней, когда ярко светит солнце, а «золотой час» длится в два раза дольше обычного. После первого глубокого вдоха в такой день появляется ощущение, что лёгкие вычищают жёсткой щёткой, и холодный воздух и яркий солнечный свет выталкивают на следующем выдохе всю грязь, скопившуюся в уголках за долгое, жаркое, липкое лето. Он, как обычно, едет домой на метро после работы, но выходит на одну остановку раньше, чтобы немного пройтись, наслаждаясь прохладой, хрустящими под ногами листьями и тишиной, которая опускается на улицы, когда для прогулок становится слишком холодно. Проходя мимо винной лавки, Баки замечает, что она всё ещё открыта, и решает зайти за молоком, потому того, что осталось дома, хватит только на завтрашний утренний кофе, а со свежим пакетом он сможет приготовить настоящие французские тосты из чёрствого куска бриоши, который лежит на кухонном столе, завернутый в кухонное полотенце. Он толкает дверь — маленький электронный звонок над головой издает тихий звон — и кивает парню, дежурящему за стойкой. Он знает владельца — человека с громким смехом, который всегда машет рукой при виде пирсинга в носовой перегородке Баки и говорит: «Ты похож на быка» с сильным акцентом неопределенного происхождения. Когда он сказал это в первый раз, Баки просто сделал лицо Зимнего Солдата, но это, похоже, ничуть не отпугнуло мужчину. Он сказал это снова, когда Баки пришёл в следующий раз, и тот решил подыграть, прижав указательные пальцы к вискам. «Му-у», — сказал он самым ровным и мёртвым голосом, на который был способен, мужчина расхохотался, и с тех пор они были друг к другу дружелюбны. Однако он работает только по утрам, и всякий раз, когда Баки заходит после работы, за кассой стоит какой-то подросток. Сегодняшний парень почти не отрывается от телефона. В магазине только один посетитель — невысокий и коренастый парень в бейсболке, натянутой на уши, который роется в пакетах с чипсами у входа. Баки проходит мимо него в заднюю часть магазина, где стоят холодильные камеры, и на мгновение останавливается у полок с молоком, пытаясь решить, взять одну кварту или две. В его крошечном холодильнике не поместится две кварты, но бриошь впитывает много молока. Вообще-то если сделать хлебный пудинг вместо французских тостов, то Баки сможет начать вечером и просто оставить на столе, чтобы все пропиталось, а потом поставить в духовку, как только встанет утром с постели. Да, это определённо хорошая идея. Он засовывает две бутылки под металлическую руку и оглядывается по сторонам, лениво думая, не нужно ли ему ещё что-нибудь купить, пока он здесь, и тут он слышит голос парня у кассы. — У меня нет ключа от сейфа, чувак, и в любом случае, Амир каждый вечер его опустошает, там ничего не будет. Просто возьми то, что в кассе, и уходи, чёрт возьми! — последнее слово он выпаливает с горечью. Баки плавно разворачивается и бесшумно пробирается между полками, и ему почти хочется рассмеяться: у этого парня стальные яйца, и хорошо, что Баки здесь, потому что иначе всё могло бы закончиться ещё хуже. Он проходит мимо парня с чипсами, который теперь стоит как вкопанный и притворяется, что его не существует. Баки его не винит. Он знает, что сорвёт это ограбление только потому, что может, потому что он бывший (почти бывший) грёбаный Зимний Солдат, и он мог бы сделать это с одной ногой в гипсе, связанной за спиной металлической рукой, и с повязкой на глазах. Поэтому он бесшумно подходит к грабителю — высокому мужчине в чёрной кепке «Янкиз» и красной бандане, закрывающей нижнюю половину лица, как у чёртова ковбоя на одинокой тропе. Баки снова чуть не смеётся, когда грабитель вздрагивает, осознав, что Баки рядом. Выглядя так, будто скелет пытается найти кратчайший путь из тела, он дрожащей рукой направляет пистолет Баки в лицо. Баки небрежно ставит бутылки с молоком на прилавок, а затем, пока грабитель смотрит на него с открытым ртом, не веря своим глазам, со сверхчеловеческой скоростью — но совсем чуть-чуть, чтобы можно было отмазаться — обезоруживает парня, а затем бьёт его под подбородок. Он делает это достаточно мягко, чтобы не убить, но достаточно сильно, чтобы его голова откинулась назад. Он с грохотом падает на грязный пол магазина, теряя сознание. Баки поворачивается к кассиру, который до сих пор стоит с отвисшей челюстью. — Вызови полицию, а потом пробей мне молоко, хорошо? — говорит он с ухмылкой. Он слышит шебуршание сзади, но не обращает на это внимания, пока в какой-то момент, который кажется вечностью, парень не смотрит ему через плечо, широко распахнув глаза, а Баки не чувствует удара в спину, который толкает его вперёд, почти опрокидывая лицом на прилавок. Время ускоряется, и он разворачивается, ныряя вправо и ударяя грабителя металлическим кулаком в челюсть. Всё ещё недостаточно сильно — Баки чувствует, как хрустит сустав, когда голова парня откидывается назад, и он падает на пол, болезненно ударяясь черепом о линолеум. — Чёрт, — говорит Баки, сгибая металлические пальцы. Он смотрит на грабителя, чтобы убедиться, что тот ещё дышит. Затем поворачивается к подростку, который всё ещё стоит в той же позе с открытым ртом и пепельным лицом. — Слава богу, я его не убил, — говорит он. — Вызови полицию, ладно? — Э-э, — говорит парень, всё ещё глядя на него так, будто он только что появился из портала преисподней. — Может, мне вызвать вам скорую? Вы… э-э… — он слабо указывает на грудь Баки, и тот опускает взгляд. Видит он только кожаную куртку поверх чёрной рубашки на пуговицах, которую надевал на работу. Но когда он наклоняет голову, натягиваются сухожилия задней поверхности шеи, которые тянут за собой трапециевидную мышцу, и о-о-ох. Теперь он чувствует это — волну боли, которая нарастает, как удар гонга, который продолжает звенеть и звенеть, пока не превращается в острую точку боли прямо под краем металлического плеча. Он тянется правой рукой назад, пока не чувствует его — короткий тонкий нож, воткнутый по рукоять в мякоть плеча, почти на стыке металла и шрамов. Он на долю секунды задумывается, стоит ли вытаскивать его; если он оставит его в теле, то сможет лучше контролировать кровопотерю, пока не доберётся до безопасного места, пока не вернётся домой. Но если он оставит и будет ходить с ножом, торчащим из спины, то привлечёт внимание каждого встречного. Наконец, он стискивает зубы и отводит правую руку чуть дальше назад, пока не получается ухватиться за лезвие прямо под гардой указательным и средним пальцами, а затем вытаскивает нож. Бля. Это больно. Он грёбаный Зимний Солдат, он может справиться с небольшим ножевым ранением. Дышит он нормально — немного затруднённо из-за боли, но нож, похоже, не задел ничего жизненно важного: ни лёгкое, ни ребро, только мышцы плеча рядом с протезом. Но затем Баки поворачивает нож в правой руке и рассматривает его: красная кровь на нём кажется тёмной и насыщенной под флуоресцентными лампами. Примерно сантиметр кончика ножа отломан, и перелом свежий, чистый и острый. Должно быть, он ударился о металл внутри и сломался. — Блядь, — решительно говорит Баки. Он перекладывает нож в металлическую руку и поворачивает так, чтобы лезвие лежало плашмя на манжете кожаной куртки, невидимое для случайных прохожих. Затем он берёт в правую руку две бутылки молока и говорит парню, который всё ещё стоит за прилавком с открытым ртом, а не звонит в 911, как должен: — Эй, я сам разберусь, а ты вызови копов, пока этот парень не очнулся. Извини, что не заплатил за молоко, но можешь передать боссу, что он всё равно мне должен. Затем он выходит из магазина, стиснув зубы от боли, которая отдаётся в задней части языка, и позволяет своему опыту взять верх, хотя бы ненадолго, чтобы добраться до дома. *** Когда он наконец приходит домой и запирает за собой дверь, то ставит молоко на стол вместе с ножом и осторожно снимает кожаную куртку и рубашку, морщась от напряжения в мышце плеча. Он идёт в ванную и через плечо смотрит на себя в зеркало. Крови меньше, чем он думал, хотя она всё ещё сочится из раны и стекает по спине ярко-красной полосой. Кожа вокруг разреза багровая и припухшая. Он должен вытащить осколок, нельзя его там оставлять. Сыворотка попытается вытолкнуть его, но металлическое крепление помешает, и осколок может двинуться в неправильном направлении, в лёгкое. Баки размышляет всего мгновение, прежде чем достаёт телефон из заднего кармана и открывает чехол одной рукой. Он вытаскивает новенькую SIM-карту из кармана, где та валялась вперемешку с пухом, и вставляет её на место, даже не потрудившись снова надеть чехол, прежде чем перевернуть телефон и ввести PIN-код. В контактах сохранён только один номер, и он звонит именно по нему. — Э-э? Алло? Эй, эй, э-э… чувак. Привет, чувак. Что случилось? — Сэм звучит растерянно, как и должно быть. Баки никогда раньше ему не звонил, а сейчас почти половина одиннадцатого вечера четверга. У них просто не такие отношения. И Сэм очень целенаправленно не назвал его по имени; значит, он, вероятно, с другими людьми, и Баки слышит на заднем плане какой-то шум, который может быть разговором, а может — просто телевизором. Но у него нет времени думать об этом. Чем дольше он ждёт, тем сложнее будет. — Сэм, мне нужна твоя помощь. У меня тут что-то вроде чрезвычайной ситуации. Можешь прийти ко мне домой? И принеси аптечку, убедись, что в ней есть длинный пинцет. — Э-э, да, подожди, — уклончиво отвечает Сэм. Он, очевидно, уходит в другую комнату, потому что голоса затихают, и слышится щелчок закрывающейся двери. — Ты ранен? Что тебе нужно? Где ты живёшь? Я у Стива, если ты в Бруклине, я могу взять такси и приехать как можно скорее. Уже довольно поздно, пробок не будет. Баки чувствует огромную благодарность к Сэму за то, что тот даже не стал его расспрашивать, за то, что был готов помочь в любой момент. — Да, я живу в Грейвсенде. Сейчас я в порядке, но мне нужна помощь. Чем раньше, тем лучше, пока сыворотка не начала действовать. — Да, хорошо, Грейвсенд, это займёт примерно двадцать пять минут. Напиши мне свой адрес, и я выдвинусь. — Пауза в полсекунды, а затем Сэм говорит: — У меня нет с собой аптечки, потому что я не дома. Я могу заехать в «Дуэйн Рид» по пути, но это займёт больше времени. Или я мог бы взять аптечку Стива, я знаю, что она у него есть. Хотя, вероятно, придется рассказать, зачем. Баки внезапно чувствует мучительную, щемящую усталость и в то же время облегчение, словно растворяется в воздухе. Вот и всё. Вот и всё. Ему не нужно думать о том, как это сделать, как отдать себя Стиву. Всё кончено, это не в его власти, и теперь ему остаётся только ждать двадцать пять минут. — Да, — говорит он, с трудом сглатывая, и не только из-за боли. — Да, хорошо. Делай, как считаешь нужным. И он тоже может прийти, если захочет. *** Десять минут спустя Баки сидит на диване, закрыв глаза и обернув плечи полотенцем, чтобы впитывалась ещё, возможно, текущая кровь, когда звук дверного звонка вырывает его из задумчивости. Он встаёт — суставы скрипят, а спина напрягается, потому что адреналин уже выветрился, а сыворотка начинает действовать. — Да? — говорит он в домофон. — Это мы, — голос Сэма звучит глухо, будто издалека. Баки нажимает кнопку, открывающую дверь внизу, а затем стоит у своей двери, прислушиваясь к тому, как две пары ног поднимаются по скрипучей лестнице. Сэм бормочет: «Тебе лучше взять себя в руки, не пугай его, иначе я вышвырну тебя отсюда, а потом сам помогу ему снова исчезнуть». Раздаётся что-то невнятное, и Баки догадывается, что это согласие. Затем он отодвигает засов, открывает дверь, и вот они перед ним. У Сэма под мышкой мотоциклетный шлем, а в другой руке — холщовая сумка. — Джейми, начинай говорить, — говорит он, когда Баки отходит в сторону, чтобы пропустить его. Он открывает рот, но не говорит, потому что в пустом дверном проёме появляется Стив во всей своей красе и выглядит так, будто пытается стать как можно меньше. На его лице выражение, которое Баки может понять лишь наполовину. Он выглядит потрясённым, испуганным, ликующим, испытывающим облегчение и много чего ещё, что обычно не сочетается друг с другом. Его черты лица меняются, как зыбучие пески, словно он вот-вот то ли рассмеётся, то ли заплачет, то ли закричит. Его глаза — две тёмные впадины под прямыми бровями — полны искренних чувств, и они блуждают по лицу Баки, опускаются на обнажённую грудь, а затем снова поднимаются. Он даже не смотрит на металлическую руку, замечает какая-то маленькая часть Баки. Он откладывает это в тайный уголок сердца, чтобы подумать позже. — Стив, — говорит Баки и кивает. — Бак, — хрипло произносит Стив и громко сглатывает. Затем он явно берёт себя в руки и говорит: — Можно мне войти? Баки просто снова кивает, и Стив проскальзывает мимо — он не прижимается вплотную, но при этом достаточно близок, чтобы Баки почувствовал его запах. Он улавливает сильный аромат стирального порошка, дезодоранта и чего-то цветочного, может быть, шампуня, и плечо чертовски болит, и Баки знает, что времени в обрез, но на секунду ему хочется просто уткнуться лицом в подмышку Стива и ненадолго замереть так. Но вместо этого он закрывает дверь и оборачивается. Всем им на диване не уместиться, сразу понимает он, но это не имеет значения. Это не чаепитие. Почти комично, сколько места занимают трое огромных парней в крошечной квартире. Внезапно она становится похожей на кукольный домик, и Баки думает о них троих на настоящем чаепитии, об изящной фарфоровой чашечке в огромной руке Стива и чувствует, как в груди зарождается смех. Но Баки знает, что это просто лёгкий шок; его не в первый раз режут. И, наверное, даже не в сотый. Он снова плюхается на диван, а затем поворачивается на бок, стягивая с себя полотенце, пока Сэм садится рядом с ним и наклоняется, чтобы осмотреть рану. Стив неловко оглядывается; его руки безвольно висят, как два больших вяленых окорока. Затем он сцепляет руки за спиной и прислоняется к двери, явно пытаясь выглядеть так, будто не собирается вот-вот выскочить из собственной кожи. Тщательно осмотрев плечо Баки, Сэм присвистывает, тихо и оценивающе. — Получил ножевое ранение, когда останавливал ограбление в своей винной лавке, — говорит Баки. Краем глаза он замечает, что Стив беззвучно повторяет «в моей винной лавке», но ничего не говорит, просто продолжает с изумлением смотреть на него. — Это был маленький тонкий нож, он там, на стойке. — Сэм начинает вставать, но Стив опережает его, делает шаг вперёд, поднимает нож и протягивает ему. — Не о чем беспокоиться, кроме того, что, кажется, он попал мне в металлическое плечо, и острие сломалось. Сэм осматривает нож и кивает, возвращая его Стиву, который кладёт его обратно на стол. Теперь на его ладони видна полоска крови Баки, но он, кажется, не замечает этого, просто сжимает руки за спиной. — То есть ты хочешь, чтобы я что, вытащил его? — говорит Сэм с отвращением и скептицизмом. Он неплохо скрывает беспокойство, хотя и недостаточно хорошо. — Я психолог, а не врач, ты в курсе? Я сто лет назад проходил фельдшерскую подготовку. — Ну так толкни осколку свою речь о внутренней гомофобии, глядишь, он сам вылезет, — невозмутимо говорит Баки, и Сэм громко удивлённо смеётся, и этот смех заполняет всю крошечную квартиру. Он видит, как Стив начинает было что-то говорить, даже открывает рот, а потом захлопывает его с щелчком, который слышен даже сквозь смех Сэма. — Бля, мужик, — говорит Сэм, вытирая глаза. — Ты всегда такой после того, как тебя пырнули? У тебя что, шок? — Не-а. И я бы не сказал, что пырнули, — говорит Баки, поднимая взгляд на Стива. Стив смотрит на него с недоверием, и Баки не сводит с него глаз, когда говорит: — Скорее пощекотали, — и всё ради того, чтобы не пропустить, как слегка дёргается уголок рта Стива. — Знаешь, на кого ты похож? — говорит Сэм, доставая из сумки аптечку и ставя её на колени. Стив оживает, отталкивается от двери и протягивает Сэму окровавленную руку, указательным пальцем вперёд. — Молчи, — предупреждает он, и Сэм усмехается, разрывая упаковку дезинфицирующих салфеток. Баки заглядывает ему через правое плечо. — Не нужно, из-за сыворотки меня невозможно чем-то заразить. — Замолкни, — огрызается Сэм. — Ты звонишь мне посреди ночи, заставляешь поставить на паузу фильм, а потом мчаться по Бруклину на байке Стива, как угорелому. Так что дай нормально всё сделать. “О”, — думает Баки. Так вот как они так быстро сюда добрались. Но вслух он ничего не говорит, потому что Сэм прикладывает к ране свежую салфетку, и это так неожиданно больно, что Баки вздрагивает и шипит сквозь зубы. — Ты большой ребёнок, — бормочет Сэм. — Я знаю, что тебе приходилось и похуже. — Да, да, — говорит Баки, но снова смотрит на Стива. Стив выглядит так, будто разрывается между желанием помочь и выпрыгнуть в окно; он выглядит беспомощным и испуганным, и Баки вдруг чувствует, что именно у него тут самая завидная позиция. — Ладно, я готов, — говорит Сэм. — Будет больно. Хочешь что-нибудь сжать в зубах, за что-нибудь ухватиться, прежде чем я начну там копаться? Баки оглядывает квартиру, пытаясь придумать, что бы такого сжать, что не превратилось бы в горстку пыли, но тут Стив делает шаг вперёд, опускается на пол перед диваном и протягивает обе руки. Его ладони замирают в воздухе между его грудью и коленями Баки. На левой ладони всё ещё кровь — по большей части она уже высохла и шелушится, но в углублениях кожи всё виднеется красно-чёрными нитями. — Если хочешь, — говорит Стив, и его голос звучит иначе — теперь, когда у него есть чем заняться, увереннее. Стив смотрит на свои руки, слегка склонив голову, и в бело-золотистом свете, мягко проникающем сквозь дешёвый бумажный фонарь над диваном, он выглядит так, словно приносит жертву в каком-то храме. Или, может быть, он и есть жертва, агнец, уверенный в важности своей жертвы и терпеливо ожидающий, когда нож опустится и прольёт освящённую кровь на священную землю. Неожиданно Баки снова чувствует щекотку в носу, и теперь, когда он знает, что это такое и что это значит, это приобретает совершенно иной смысл. — Спасибо, — тихо говорит он и накрывает руками огромные ладони Стива, сжимая их металлическими пальцами. Стив сжимает пальцы, как обложку книги, будто ладони Баки — страницы. Его кожа сухая, как бумага, и горячая, как кровь. Баки чувствует пульс Стива, медленный и ровный, и едва сдерживает дрожь, когда тот едва заметно, почти непроизвольно, проводит большим пальцем по изящным плюсневым костям, выступающим, как барельеф, на тыльной стороне его правой руки. Он не поднимает глаз, и Стив тоже: они смотрят на свои руки, сцепленные на коленях Баки. Пульсирующая боль в плече отходит на второй план, и Баки чувствует, как всё его существо подаётся вперёд, нацеливается, словно сияющая стрела, на две яркие точки соприкосновения. — Ладно, — откашлявшись, говорит он, когда Сэм нетерпеливо переминается с ноги на ногу у него за спиной. Глубокий вдох, выдох. — Я готов. *** Когда всё заканчивается, Сэм откладывает окровавленный кусочек лезвия к ножу и зашивает разрез аккуратными маленькими стежками. Пот, выступивший на всём теле Баки, начинает высыхать, и тогда Стив снова сжимает пальцами его руки, а затем медленно разжимает — он всё ещё стискивает ладони Баки, и его руки напоминают покрытые золотистыми волосками медвежьи капканы. Баки убирает руки и наблюдает, как Стив начинает растирать побелевшую от его хватки кожу. Стив тихо шипит сквозь зубы, и Баки краем глаза видит, как он морщится. — Прости, — говорит Баки и, чувствуя себя — как ему кажется, впервые в жизни — неловко, поднимает взгляд и смотрит Стиву в глаза. Стив снова смотрит на него так пристально, что у Баки душа сжимается в груди, и тихий голос внутри шепчет: может, это была не такая уж хорошая идея. Но что-то должно было отразиться на его лице; Стив, должно быть, увидел неуверенность, увидел, что взгляд его дрогнул, как занавески, потому что на мгновение испугался, а затем слабо, печально улыбнулся и с трудом поднялся с колен на корточки, а затем на ноги. Баки не вздыхает с облегчением, но чувствует его. Он на мгновение закрывает глаза, и волна усталости накрывает его, словно тяжёлое одеяло, натянутое до самого лица. Всё, чего он хочет, — это откинуться на продавленные подушки дивана и уснуть. Сэм и Стив могут сами выключить свет на выходе. Сэм заканчивает мыть руки в раковине и вытирает их кухонным полотенцем, которое Баки повесил на дверцу духовки. Оно белое с принтом из маленьких чёрных ленивцев, и Баки видит, как Сэм улыбается, складывая его, чтобы снова повесить на духовку. Но затем улыбка исчезает, он поворачивается, складывает руки на груди. — Ну и что теперь? — спрашивает он. Баки хочется встать, потянуться, зевнуть Сэму в лицо и сказать: «Ну, не знаю, как вы, ребята, но я иду спать, потому что сыворотка вырубит меня на следующие двенадцать часов». По крайней мере, он представляет, что так и сделает, но тут в плече возникает острая боль, которая пульсирует в такт сердцебиению, и он вздрагивает, чувствуя, как тяжелеют веки и больше не открываются. Наступает тишина, а затем слышится шорох, и Баки понимает, что Стив и Сэм, должно быть, общаются с помощью жестов, говоря о нём прямо у него перед лицом. — Я слышу, как вы жестикулируете, — говорит он, — и, поскольку мои веки весят примерно по десять килограммов каждое, я не могу открыть их, чтобы посмотреть, что вы говорите, поэтому был бы признателен, если бы вы просто использовали слова. Сэм фыркает. — Ладно, Джейми. Мы уйдем, а ты отдыхай. Утром лучше первым делом позвони мне, иначе я вернусь и буду стучать в твою дверь, пока ты меня не впустишь. — М-м-м, конечно, — бормочет Баки. — Я запомню. Снова шорох, а затем Сэм говорит: — Я спущусь вниз и подожду там, дам вам минутку. Дверь за ним с щелчком закрывается, и Баки говорит в тишине комнаты: — Что ж, ты нашёл меня. Стив тихо посмеивается и говорит: — В Грейвсенде, надо же. — Хотел быть в нескольких минутах ходьбы от Луна-парка. Стив снова смеётся, и Баки слышит, как он переминается с ноги на ногу. — Что было не так с Коббл-Хилл, а? Баки пренебрежительно фыркает. — Слишком дорого в наши дни, я что, похож на миллионера? А потом Стив говорит: — По-моему, ты выглядишь на миллион. Баки приоткрывает один глаз, поворачивает голову и хмуро смотрит на Стива, который краснеет от воротника до кончиков ушей, держась прямо и напряжённо, как пустой доспех. Баки просто смеётся низко горлом, не открывая рта, а затем снова закрывает глаза. — Сядь, у тебя такой вид, будто тебя вот-вот хватит удар. Стив на мгновение колеблется, но затем переступает порог крошечной гостиной и осторожно садится на край дивана, кажется, думая — и, возможно, правильно, — что он не выдержит их обоих. — Я живу в Коббл-Хилл, знаешь ли. Вернулся домой, — говорит он, явно пытаясь сменить тему. — Я знаю. — Правда? — Стив звучит удивлённо, но в его голосе больше любопытства, чем шока. — Стив. — Медленный вдох и выдох. — Я почти каждый день вижу тебя на протяжении последних полутора лет. Он так устал, смертельно устал, он измотан, он истощён во всех возможных смыслах. — Что? — едва слышно шепчет Стив. — Ты… ты… следил за мной? Наблюдал за мной? — Послушай. Прости, что не дал тебе найти меня раньше, но я не мог. Я… я не могу объяснить это прямо сейчас, я слишком устал, сыворотка высасывает из меня все силы, пока я пытаюсь вылечить это чёртово плечо. Ты же знаешь, как это бывает. — Да, — говорит Стив, и его голос звучит глухо и тягуче: может, от слёз, или гнева, или отчаяния, или чего-то ещё, что он пытается сдержать. — Но теперь ты нашёл меня. Если хочешь, спроси Сэма, он немного знает. Стив ничего не говорит, но дышит медленно и размеренно, вдыхая и выдыхая через нос, и Баки даже не нужно смотреть на него, чтобы понять, что он пытается успокоиться. — И он ждёт тебя внизу, — подсказывает Баки, не то чтобы пытаясь заставить Стива уйти, но пытаясь заставить его сделать хоть что-нибудь. — Бак… — голос Стива становится напряжённым; похоже, он начинает паниковать. — Я, пожалуйста, я… Это всё равно что поднять кувалду, но Баки удается протянуть правую руку достаточно далеко к подушкам дивана, чтобы слабо ударить Стива пальцами по бедру. У Баки вырывается глухой смешок, когда Стив вздрагивает, будто его укусила змея. — Успокойся, черт возьми, — говорит он. — У Сэма есть мой номер. Узнай у него, а потом отправь мне сообщение. Обещаю, мы увидимся снова. — Обещаешь? — спрашивает Стив, и его голос звучит так хрипло, словно по нему провели наждачной бумагой, поэтому Баки прилагает титанические усилия, чтобы открыть глаза. Стив смотрит на него, как на спасательный круг — на маленький красно-белый пончик посреди океана, который спас бы его от утопления. Может быть, он сейчас и правда мысленно находится посреди океана, может, тонет, может, действительно думает, что Баки — чудо, которое его спасёт. Баки снова чувствует, как душа сжимается в груди, пытаясь создать дистанцию между собой и огромным, всепоглощающим, пылающим присутствием Стива, но он следит за тем, чтобы на лице ничего не отразилось. — Я обещаю, — говорит он. Стив тяжело вздыхает; его лёгкие расширяются и сжимаются, как меха большого соборного органа, и он трёт лицо руками. Через мгновение он поднимается на ноги, демонстрируя нежелание каждым движением каждой мышцы. — Тебе что-нибудь нужно, прежде чем я уйду? — Можешь поставить молоко в холодильник, — говорит Баки и снова закрывает глаза. До сна ему осталось всего три минуты, и не важно, будет здесь Стив или нет. — Сэм уже сделал это. И, ой, Баки даже не заметил. Упс. Затем он слышит, как Стив подходит ближе, и на лицо падает тень, закрывая свет от бумажного фонарика над диваном. Мягкое, тёплое и едва ощутимое, как взмах совиного пера, прикосновение ладони Стива к щеке длится доли секунды, а потом пропадает, и оно вытаскивает из глубин разума воспоминание, место во дворце памяти, которое он не посещал месяцами, — Крайшберг и Стив, уже стащивший Баки со стола. Он обхватывает его лицо ладонью одновременно с ужасом и облегчением — тогда у них хватило времени только на это единственное нежное прикосновение. Он тихо, запоздало вздыхает — Стив уже открывает дверь и выходит в коридор. Он нажимает на выключатель рядом с дверью и говорит низким и мягким голосом: — Спокойной ночи, Бак, — прежде чем с щелчком закрыть дверь. Последняя мысль Баки перед тем, как он засыпает: «Чёрт, хлебный пудинг».