Ножевые навыки

Как назло, на следующей неделе Стива вызывают на задание, и Сэма тоже, и Баки приходится провести семь долгих дней в компании только самого себя. Конечно, его отвлекает работа, а ещё Фланнери, Диего, а ещё Ифе, когда он однажды утром идёт в «Закусочную» за пончиками, потому что ему слишком жаль себя, чтобы готовить завтрак. Но когда позволяешь себе с нетерпением ждать чего-то, а потом не получаешь, то испытываешь чувство, близкое к грусти. На самом деле он подавлен после сообщения Стива субботним утром, хотя ему требуется много времени, чтобы это признать. [Стив]: Возникла чрезвычайная ситуация. [Стив]: На работе. [Стив]: Я не смогу завтра прийти!! [Стив]: Мне очень жаль. [Стив]: Я так этого ждал :((((((((((((((( [Баки]: Не беспокойся. [Баки]: Я тоже. [Баки]: Напиши, когда вернёшься, пожалуйста. [Стив]: Конечно!!! [Стив]: Не делай глупостей, пока меня не будет. [Баки]: Как я могу, ты заберёшь всю глупость с собой. Стив отвечает непонятной чередой смайликов, но Баки интерпретирует их примерно так: НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ТЫ ЭТО ВСПОМНИЛ!! Итак, в воскресенье Баки наводит порядок в доме, надевает потрёпанные кроссовки и бежит в Луна-парк, просто чтобы посмотреть на него и сравнить мучения настоящего с сиянием воспоминаний. Он совсем не похож на тот, что был раньше: старый парк сгорел и был восстановлен лишь несколько лет назад, причём не на прежнем месте. Краска ярче, колесо обозрения выше, и во всём чувствуется основательность двадцать первого века, которой так не хватало в леденящем душу ужасе его воспоминаний. Однако, если прищурится, то он всё ещё может видеть, как Стив блюёт на машину на вершине самого высокого холма «Полёта на Луну». Он мысленно смеётся, но веселье быстро проходит. На короткую, ужасную секунду он чувствует болезненную тоску по Стиву, каким тот был до войны: как он подставлял Баки руку, как изящно двигались его тонкие кости, как прекрасно было его стройное тело. Он скучает по тихому свисту в груди Стива по ночам, по его близорукому прищуру, по острым выступам искривлённого позвоночника. Он даже скучает по тому, как любовь и война шли со Стивом рука об руку, а тот всегда стремился доказать, что из них двоих он был более жестоким бойцом, более сообразительным, более волевым, лучшим любовником. В новом Стиве мелькает тень прежнего, но она появляется и исчезает, как пылинка, плывущая в солнечном луче. «Да пошёл ты», — сказал Стив прошлой ночью, и «Я буду делать то, что хочу», так что Баки знает: старый Стив всё ещё где-то там. Ему хочется залезть в душу Стива и покопаться в ней, вытащить ее из-под пыльной кучи обязанностей и страхов. Ещё одну долгую, мучительную секунду он так сильно хочет увидеть Стива, что на глаза наворачиваются слёзы, но тут кто-то толкает его на тротуаре, и он вспоминает, зачем здесь. Стив на задании, а Баки снова пытается привести себя в состояние беззаботности. Внезапно тротуар кажется слишком многолюдным; в это октябрьское воскресенье слишком тепло, чтобы спокойно погулять по Кони-Айленду. Он поворачивается спиной к парку и океану, опускает голову и начинает бежать. В понедельник он выходит из дома сразу после обеда, потому что всё ещё нервничает и бесится — Баки знает, что ему нужно немного прогуляться и избавиться от дурного настроения, прежде чем идти на работу. Он едет на метро до станции «Проспект-парк», а потом идёт пешком, срезая путь сквозь переулки, чтобы встретить максимальное количество хрустящих куч листьев и минимальное — людей. Ближе к «Воронке № 9» он проходит мимо магазинчика, где купил носки, и по наитию заходит внутрь, даже не взглянув на то, что выставлено на витрине. Вернувшись через полчаса, он становится беднее на несколько сотен долларов, но зато став обладателем бирюзового кашемирового свитера с V-образным вырезом — он напоминает павлинье перо и настолько мягкий, что датчики металлической руки с трудом его распознают. Он планирует надеть его, когда наконец вернётся Стив, просто чтобы насладиться тем, как у него глаза вылезут из орбит. Он выходит из магазина и направляется в сторону «Воронки № 9», думая о свитере, о том, как он ощущается на коже, и о том, что V-образный вырез достаточно глубокий, чтобы была видна тень между грудными мышцами — едва заметный, но от того ещё более провокационный намёк. Баки вспоминает, как продавец присвистнул от искреннего восхищения, когда он вышел из узкой примерочной, и немного злорадствует, думая о реакции Стива. Но затем какая-то другая его часть бьёт его по затылку, и Баки поднимает руку, чтобы потереть место воображаемого удара. Во что ты, по-твоему, играешь? — спрашивает он себя. Это что, игра? Нет, конечно, нет, у него даже есть блокнот со списком плюсов и минусов дома в качестве доказательства. Но это отрезвляет его, и хорошее настроение улетучивается в мгновение ока. Баки зло пинает кучу листьев и разбрасывает их по улице, а потом ругает себя за то, что испортил самому себе такое чудесное удовольствие — идти по колено в опавших листьях в середине октября. В жизни слишком мало чудесных удовольствий, и не стоит тратить их на вспышки гнева. Он чувствует, как его внутреннее «я» неодобрительно хмурится. Баки понимает, что настолько мрачен, что волосы встают дыбом — даже мимо проходящая собака тащит своего хозяина через дорогу, чтобы обойти его. “Ладно”, — думает он. “Давай поговорим об этом”. В Нью-Йорке невозможно найти скамейку, потому что с какой стати кому-то бесплатно чувствовать себя комфортно, поэтому он находит удобный низкий подоконник, садится на него и сидит так с минуту, напряжённо размышляя. С одной стороны, ему кажется, что это — что бы это ни было — самое важное, что он когда-либо делал в жизни. Знакомство со Стивом? Нет, не так. Он знает Стива почти сто лет, он — по большей части — может читать его как открытую книгу. Он так думает. Может быть, Стив немного изменился, может, Баки тоже немного изменился. Может, они оба изменились, но по-разному, так что между ними больше, чем просто небольшая разница. Но теперь, проведя пару часов рядом со Стивом, Баки знает — расстояние между ними не непреодолимо, его не нужно преодолевать с помощью крюков-кошек и ледорубов. Это кажется… может, это кажется важным, потому что это переговоры — своего рода счастливое соглашение об условиях возвращения Баки в общество или, по крайней мере, его последнего этапа. У него есть работа, квартира, бирюзовый кашемировый свитер, и он может позаботиться о себе; он уже почти вернулся в общество. Но не до конца. Он ещё не вставил ключ от самого себя в замочную скважину жизни, и, может быть, в этом всё дело. Если они со Стивом смогут… если Стив будет любить его таким, какой он есть, если всё получится, если они смогут быть друзьями (“или… или?!” — кричит внутри тихий голосок), то тогда последний штифт поддастся зубцам ключа, замок щёлкнет, дверь распахнётся, и настоящая жизнь Баки будет ждать его по ту сторону. “Может быть, я слишком сильно на себя давлю”, — думает он, но тут кто-то стучит в стекло за спиной и кричит: — Ты загораживаешь мне свет! — так что Баки вскакивает, извиняется и ускользает, оставляя свои мысли жужжать позади, как рой мошек. *** Четыре дня спустя, в пятницу днём, когда Баки моет посуду после обеда (одна тарелка, одна вилка), телефон, лежащий на переполненной книжной полке, начинает вибрировать. Баки нетерпеливо вытирает руки и хватает его. [Стив]: Мы вернулись!! [Стив]: Наконец-то. [Стив]: Всё в порядке. [Стив]: Можем встретиться в воскресенье? Как мы и планировали на прошлой неделе? Баки чувствует, как по лицу расползается улыбка, словно масло по горячему тосту. Это глупо и унизительно, но его видят только обложки подержанных книг, поэтому Баки просто позволяет своим губам делать то, что хочется. [Баки]: Конечно, когда и где? Затем он откладывает телефон и возвращается на кухню, чтобы вытереть тарелку и вилку. Через полминуты телефон снова вибрирует, но это не Стив. [Сэм]: Предупреждаю, тебя может навестить Вдова. [Сэм]: Стив писал тебе, и она спросила, почему он улыбается как идиот, и он проболтался. [Сэм]: Худший шпион на свете, клянусь. Баки хмурится, и по спине бегут мурашки, будто она уже здесь, стоит в двух футах от него, между его спиной и кухонной раковиной. [Джейми]: Бля. [Джейми]: Ты имеешь в виду плохой визит или хороший визит. Сэм отвечает меньше чем через десять секунд. [Сэм]: Ни то, ни другое? [Сэм]: Я думаю, она просто хочет убедиться, что ты ведёшь честную игру. [Сэм]: Не спорь с ней, она не собирается с тобой ссориться. [Сэм]: И это создаст больше проблем, чем решит. [Сэм]: Она правда переживает за Стива. Баки, даже не замечая этого, слегка кривит губы. Правда ли она переживает за Стива? “Если бы действительно переживала, то помогла бы ему”, — ревниво думает он, точно так же, как и о Сэме много месяцев назад, когда впервые скрытно оценивал его. Но Стиву трудно помочь, так было всегда, так откуда ему знать? Может быть, она действительно помогает ему. Может, стоит дать ей шанс. Стив многого не знает о своих друзьях, и, как и Сэм, который удивил его, предложив неожиданную дружбу, может быть, Вдова — это нечто большее, чем острые когти и крашенные рыжие волосы. Затем телефон снова звонит. [Стив:] Что ты скажешь насчёт мороженого в холодный день. [Баки]: Я бы не отказался. [Стив]: :))))))))))) [Стив]: Ладно, в Рокавее есть очень хорошее место, мне там очень нравится. [Баки]: Ладно, Рокавей находится на тёмной стороне Луны. [Баки]: Чтобы добраться туда, уйдёт целая вечность. [Стив]: Не уйдёт, если мы поедем на байке ;) И, конечно, то, как Стив смешивает типографские смайлики и эмодзи, выглядит немного странно и глупо, но это так по-стивовски, что зубы скрипят. Кроме того… [Баки]: Подожди-ка, где ты паркуешь мотоцикл. [Баки]: Я никогда не видел его у твоего дома. [Стив]: Да, я обычно оставляю его в Башне, потому что у меня дома негде его припарковать. [Стив]: Я им почти не пользуюсь, потому что неудобно. [Стив]: Но это особый случай ;) Снова эта боль в зубах, как будто он откусывает ледяное вишнёвое мороженое. Он сжимает челюсти, просто чтобы почувствовать лёгкую боль. Стив такой… придурковатый. Искренний, но с побочным эффектом, из-за которого чувствуешь, что должен улыбаться младенцам, а не просто угрожающе на них смотреть, или приподнимать шляпу перед пролетающими мимо голубями, или делать что-то ещё в духе Мэри Поппинс. [Баки]: Хорошо, ты меня заберёшь? [Стив]: Да, хочешь пообедать где-нибудь? Я могу заехать за тобой в одиннадцать? [Баки]: Отлично, тогда до встречи. Ещё одна непонятная череда смайликов, и Баки ловит себя на том, что улыбается, глядя в телефон, и выглядит при этом довольно глупо. Он просто ради практики хмурится, а затем блокирует телефон и идёт в спальню, чтобы переодеться перед работой. *** На следующее утро Вдова появляется в «Городской закусочной» — она жуёт пончик, зажав за ухом одну из сигарет Ифе. Она что-то бормочет себе под нос, но поворачивается к двери, когда звенит колокольчик. — О, привет, Джейми, сегодня ты выглядишь почти прилично. Кофе и два обычных? — говорит Ифе. Баки на секунду замирает и рассматривает Ифе и Вдову: у обеих рыжие волосы, молочно-бледная кожа, острые маленькие подбородки. Они могли бы быть старшей и младшей сёстрами, если бы не глаза Ифе — бледно-голубые, как васильки, — и не то, что Вдова как минимум на восемь дюймов выше. — Хм, — хмыкает он. — Сделай четыре. Затем, когда Ифе поворачивается, чтобы взять кофейник, он садится на табурет рядом с Вдовой и говорит: — Наверное, я должен поблагодарить тебя за то, что ты не пришла ко мне домой. — Мне сказали, что тогда всё пройдёт, вероятно, не очень хорошо. — Да благословит тебя бог, Сэм, — говорит Баки, и, может, бога и не существует, и благословений тоже, но он всё равно говорит это от всего сердца. — И Бартона. Он хотел прийти вместо меня, думал, что ты отреагируешь лучше. Но я не могу доверять информации из вторых рук. — Это правильно, — вот и всё, что говорит Баки, прежде чем Ифе протягивает ему через прилавок кружку с кофе. Она с любопытством переводит взгляд с него на Вдову, доставая из коробки пончики и кладя их на тарелку, и Баки видит, что вопрос вот-вот сорвётся с её острого языка. — Вы знакомы? — спрашивает она, указывая пальцем на них обоих. — Нет, — говорит Баки. — Да, — одновременно говорит Вдова. Ифе хмурит брови, затем смотрит на Баки и, поставив перед ним тарелку, говорит: — Не повезло тебе, чувак, наткнуться на свою бывшую в закусочной, — и теперь уже Баки хмурит брови, а Вдова, к его вечному удивлению, бесцеремонно фыркает в полупустую чашку кофе. Ифе выглядит удивлённой и самодовольно выгибает бровь, гордясь тем, что раскрыла, по её мнению, один из маленьких секретов Баки. — Она не моя бывшая, — раздражённо говорит он, отчасти потому, что хочет объясниться, а отчасти потому, что хочет стереть эту самодовольную ухмылку с её лица. — Ага, я дружу с его бывшим, — говорит Вдова, и Баки оборачивается, чтобы бросить на неё испепеляющий взгляд: «Как ты смеешь?» — У воров нет чести? — говорит он и удивляется во второй раз за полминуты, когда она морщится и бормочет: — Прости. — Затем, чуть громче, обращаясь к Ифе: — Извини, это все секреты, которые ты услышишь от меня об этом придурке. Мой рот запечатан. Ифе разочарованно надувает губы. — Его тоже. Он приходит сюда уже год, и я ничего о нём не знаю, кроме того, что он любит круассаны и кофе с капелькой молока и понимает гэльский, даже если не говорит на нём. Я даже не знаю, сколько ему лет и чем он занимается. — Она поворачивается так, чтобы оказаться лицом к лицу с Баки, засовывает один кулак в карман фартука, а другой подпирает локтем. Она машет Баки этой рукой, а затем подтягивает её под подбородок, как «Мыслитель» Родена. — Но теперь, когда у меня есть тот, кто может подтвердить или опровергнуть, думаю, мне стоит проверить одну-две теории. Давай посмотрим… тебе двадцать восемь, ты работаешь официантом в каком-то макробиотическом заведении на Манхэттене, но подрабатываешь на стороне, чтобы свести концы с концами. Краем глаза Баки видит, что Вдова слегка улыбается, и не отвечает ни одной из них. — Нет, — говорит он. — Ладно… — говорит Ифе, прищурившись, — тогда так: ты работаешь продавцом в одном из тех мест, где на витрине только пара кроссовок и джинсы, а по ночам танцуешь в дорогом стриптиз-клубе. Хм, чуть ближе, думает Баки. — Неа. — Ой, да ладно тебе, — фыркает Ифе. — Посмотри на эти ноги. — Она наклоняется над барной стойкой и медленно осматривает Баки с головы до ног — ну или ту его часть, которую может видеть. — Они длиной в пять миль. Только не говори мне, что ты позволяешь им пропадать зря. Баки в замешательстве, но сохраняет невозмутимое и раздражённое выражение лица. Это не так уж сложно: краем глаза он видит, как Вдова открыто ухмыляется. — Ифе, перестань ко мне приставать. Я на порядок старше тебя. — Я не пристаю к тебе, — с отвращением говорит Ифе. — Я лесбиянка. А затем, и это словно последняя соломинка на вершине стога сена, которая с оглушительным грохотом обрушивает весь сарай, она украдкой бросает взгляд на Вдову. Но недостаточно украдкой, чтобы это ускользнуло от внимания Баки. Он залпом допивает свой кофе и указывает на тарелку. — Молодец, а я гей. А теперь положи пончики в пакет, пожалуйста. И дай мне ещё дюжину в отдельном пакете. — Спешишь? — спрашивает Вдова, а Ифе закатывает глаза и раздражённо фыркает, но делает, как он просит. — Ага, — говорит он, доставая из кошелька купюру и бросая её на оцинкованную столешницу. Он забирает у Ифе два пакета и говорит: — Увидимся позже, — а затем выходит за дверь, не оглядываясь. Он знает, что Вдова пойдёт за ним, поэтому просто отходит чуть поодаль и ждёт перед мастерской по ремонту компьютеров, прислонившись к кирпичной стене и глядя на свой дом через дорогу, разделённый пополам надземными путями метро. И действительно, через минуту дверь закусочной открывается, и Вдова выходит, бросив через плечо милую улыбку, прежде чем закрыть за собой дверь. Улыбка исчезает, как и все следы её присутствия, когда она подходит к Баки, прислонившемуся к зданию. — Гэльский? — Она прислоняется к стене рядом с ним, достаточно близко, чтобы создать видимость уединения, но не настолько близко, чтобы он мог на неё напасть. — Выучил у Стива дома, когда мы были детьми, и никогда его не забывал. Ну, наверное, всё-таки забыл, но потом он вернулся, как и всё остальное. — Ты знаешь, почему я здесь. — Конечно. Ты не думаешь, что Стив может сам принимать решения, как взрослый человек, поэтому ты должна убедиться, что я достаточно хорош для него. Она молчит почти целую минуту, и он не знает, чувствует ли она злость или веселье; по её профилю, который он видит боковым зрением, ничего не понять. Но он совсем не готов услышать в её голосе настоящую боль, когда она наконец говорит: — Ошибаешься. Ты всё неправильно понял. — О, правда? — Всё это выбило его из колеи: от того, что она появилась в его любимой закусочной, до того, что она не пытается скрыть от него чувства — от грёбаного Зимнего Солдата, который в лучшем случае является соперником, а в худшем — смертельным врагом. Поэтому, не зная, как себя вести, он срывается — инстинкт любого животного, оказавшегося в клетке. — Так зачем же тебе тогда искать меня, да ещё и за спиной у Стива? — Потому что мне не всё равно. Баки фыркает. — Да. Ладно. Сэм говорил, может, ему я и поверю. Но я слежу за ним уже полтора года и ни разу не видел тебя у него дома. Ты никогда не ходила с ним пить кофе или бегать с ним. Ты вообще знаешь, как он выглядит, когда думает, что его никто не видит? Ты заметила, что он просто… пропал? Он видит, как едва заметно дёргается под кожей маленькая мышца в уголке её рта, но этого достаточно, чтобы выдать сильные эмоции. Она — одна из лучших шпионок в мире, он знает это наверняка, и Баки не знает, что и думать, когда она даёт понять, что его насмешки попали в цель. — Неужели я должна быть его лучшей подругой, чтобы за него переживать? — говорит она, и Баки, уязвлённый, рявкает: — Ты никогда не сможешь занять моё место. “Ох, блядь, ты долбаный идиот”. Боже, он худший шпион всех времён. В этот момент даже Стив лучше него. Ифе лучше него. Даже камень лучше него; из камня можно выдавить кровь, но не заставить раскрыть секреты, потому что у него нет блядского большого рта. Он начинает отталкиваться от стены, почти уже разворачивается и бежит, но это было бы лишь подтверждением, ещё одним проявлением уязвимости. И он не сомневается, что она всё равно сможет его догнать. Это было бы бесполезно. Быстрый взгляд показывает, что уголок её рта приподнят, но Баки видит в этом не насмешку. Это что-то более мягкое, может быть, немного грустное. — Я же сказала. Ты всё неправильно понял. Я беспокоюсь о Стиве и не хочу, чтобы он пострадал. Но я не считаю его ребёнком, который не может сам о себе позаботиться. Я здесь не для того, чтобы ставить тебе ультиматумы или устраивать какие-то проверки. — Ладно, и что тогда? Ты проделала весь этот путь до Грейвсенда ради пончиков? — Нет, я пришла убедиться, что с тобой всё в порядке. — Я... что? Затем она поворачивается и смотрит на него, не отрываясь, пока Баки не оборачивается и не смотрит ей прямо в лицо. — Я тоже была в Красной комнате, знаешь ли. — И он знает, но почему-то, кажется, забыл. — Я была там гораздо, гораздо дольше, чем ты. Но у меня тоже есть система поддержки, сеть. У меня есть друзья. — У меня есть друзья, — говорит он, снова помимо воли чувствуя себя уязвлённым. — Я не говорю, что нет. Но Сэм и Стив не знают, каково это. Он не знает, что сказать, поэтому вообще ничего не говорит. — Я правда пришла сюда, чтобы убедиться, что с тобой всё в порядке. — Я тебе верю, — говорит он и, что удивительно, действительно верит. — И теперь, когда я вижу, что у тебя всё хорошо… — говорит Вдова и выпрямляется, меняя обманчиво расслабленную позу и доставая из кармана мотоциклетной куртки тонкий чёрный бумажник. Она достаёт матовую чёрную визитную карточку с белым номером телефона и кодом Нью-Йорка. — Отправь на этот номер сообщение со своим именем, каким бы оно ни было, и в течение десяти минут получишь ответ с другим номером, по которому сможешь связаться со мной, если тебе что-нибудь понадобится. Баки протягивает левую руку и берёт карточку пальцами в перчатке. Он по-прежнему ничего не говорит, просто смотрит на карточку, а затем снова на Вдову. — И я имею в виду всё, что угодно, — говорит она. — Даже если просто захочешь поговорить. Может быть, ты видишь меня в последний раз. А может, и нет. Но теперь ты знаешь, что не один. С этими словами она поворачивается, чтобы уйти, но Баки говорит: — Подожди. — Живой рукой он протягивает пакет с дюжиной пончиков. — Это тебе. Она смотрит на пакет, потом на него, снова на пакет, а потом протягивает руку и берёт его. — Спасибо, — говорит она и улыбается, и Баки знает, что улыбка искренняя, потому что она эхом отдаётся в костях. А потом Вдова исчезает, каким-то образом сливаясь с немногочисленными прохожими на Макдональд-авеню, и Баки вздыхает с облегчением, благодарностью и чем-то похожим на удивление.