Странники.

Идти оказалось не так уж далеко — и всё равно к концу пути Бояну пришлось буквально нести Хораса на себе. Он протащил его через поваленные деревья, какие-то кусты и высокую траву, вывел на редколесье, где земля стала удобным мшистым ковром — но и там Хорас постоянно спотыкался. Ему определённо становилось всё хуже. По ходу, что-то внутри задело или поломало, и это было наидерьмовейшим раскладом — если с обычными ранами они хоть как-то могли управиться, перевязать или зашить, то с таким понятия не имели что делать. Оттого Боян сильней тревожился, шёл с печатью хмурой озабоченности на лице — и всё же шёл, потому что ничего другого не оставалось. Совсем скоро они оказались на месте. Дом был большим, из крупных круглых брёвен, уложенных одно на другое, с треугольной высокой крышей. А ещё старым — дерево потемнело, было серо-чёрным, но крепким, не изъеденным живностью. Рядом стояла пара каких-то пристроек, сарай и небольшой загон, сейчас пустующий. Они прошли мимо него, поднялись по ступеням на крыльцо, задержались перед проёмом двери, что была сбита из крепких досок и полос железа с заклёпками поверх, а вокруг украшена витиеватой резьбой, но прежде, чем войти заметили, что её венчало — белоснежный череп какого-то животного с длинными рогами, провалами глаз и щелью зубастого рта, по виду хищного. Внутри было сумрачно, глаза не сразу привыкли, но разглядывать всё времени не было — властным жестом охотница указала на лежанку у стены, накрытую толстым стёганным покрывалом. Хораса Боян уложил туда медленно, с непривычной для него осторожностью движений, и тут же оказался оттеснённым в сторону. Женщина наклонилась, осмотрела Хораса с головы до ног, а потом взялась за свой нож. Потянулась им к нему. Боян дёрнулся, невольно дрогнул в позыве остановить, но охотница так зыркнула на него из-под чёрного меха капюшона, что он сдержался. Лишь смотрел, как она поддела острым концом плотно льнувшую к телу ткань и безжалостно вспорола. Обнажила грудь, руки и бок, на котором расцвело лилово-синее, почти чёрное. Внешней раны никакой не было — кровь разливалась изнутри, запечатанная костьми и кожей. — Выглядит так себе, — прохрипел Хорас, опустив взгляд. — Бывало и хуже, — попытался поддержать его Боян. — Это когда это? Охотница поглядела на синяк, положила на него руку, пощупала, отчего Хорас сквозь зубы застонал. Подумала немного, а потом спрятала нож, развернулась и… просто пошла на выход. Хлопнула дверью и была такова. — Ну и чё нам теперь делать? — приподнял брови Хорас. — Ждать, очевидно. Вот теперь они огляделись по сторонам. Места было прилично, просторно даже, но всё тёмное. Окон мало, в них мутнели мелкие стёклышки, а по бокам были установлены тяжелые ставни — или точнее щиты, запирающие дом изнутри. На них торчали тяжёлые скобы и виднелись царапины, сколы — наверно, много раз закрывали. Стены внутри были теми же брёвнами, что и снаружи, местами меж щелей торчала пакля, которой их конопатили, а наверху тянулись балки перекрытий, на которых висели какие-то мешки. Там вообще болталось много всякого добра, как и по всему дому — еда, припасы, разный скарб, а около здоровенного очага, обложенного чёрным булыжником, в ряд были развешены пучки трав, какие-то корни и нечто, весьма напоминающее высушенные части тел животных. А вот черепа по сторонам от входной двери были точно охотничьими трофеями — пялились пустыми глазницами, широко скалились зубастыми пастями, словно охраняли. — Да что это за место такое? — Хорас протянул тихо, как-то даже боязливо, что было совсем на него не похоже. — Без понятия. Вообще-то прямо сейчас Бояна это не сильно занимало. Он больше волновался за Хораса. — Куда же мы попали? Всяко бывало, но чтобы так… — тот обвёл взглядом хижину со всем её убранством. — Совсем здесь отстало как-то. Они хоть в курсе, что есть… Хорас поднял взгляд вверх, куда-то к небу. Точнее, к тёмным балкам перекрытий. — Вряд ли, — хмыкнул Боян. — Ты только погляди на всё это, — синие глаза цеплялись то за пучки трав, то за прибитые к брёвнам кости. — Мы вот так вообще когда жили?.. — Да ладно тебе… Вспомни дикарей с нашей последней ходки. — Ох, да-а-а… — состроил Хорас мину «не напоминай». — Они сердца врагов своих ели. Сырыми. И танцевали голожопыми в перьях. — Ага, зато дрались, как бешеные. — И у них много чего ценного было, — на этот раз синий глаз довольно прищурился. А потом прикрылся под тяжёлый вздох: — Не представляю, что можно найти тут. — Ну, очевидно, что вряд ли нормального лекаря, — буркнул Боян, оглядываясь. — Это уж точно… Хорас замолчал, прикрыв глаза, затих и, кажется, придремал — вытянулся на лежанке, обмяк всем телом. Боян потоптался поначалу рядом, а потом присел на краешек, сиротливо на нём устроившись, точно на жёрдочке. Сколько он так просидел — то шаря глазами по окружающему его пространству, то вперив их в чернеющий углями очаг, то в окно, постепенно наливающееся пепельным сумраком — неизвестно. Время тянулось медленно. Слишком медленно, если в этот момент ты смотришь на то, как дорогой для тебя человек каждую секунду борется за жизнь. Потому тёмные глаза раз за разом возвращались к пятну синего на бледной коже, подмечали, не пошло ли дальше. А потом уже только на него и глядели: на расползшуюся ветвями по всему боку больную кровь, что пауком на нём устроилась, питалась, крала живое… Дверь резко отворилась. Охотница вошла, кинула на пол охапку дров, стащила с плеч меховой плащ. Занялась очагом — покидала дрова на давно погасшие угли, разожгла, раздула, разворошила. Тотчас стало жарче: тепло пошло во все стороны, разлилось повсюду приливными волнами. Когда огонь разгорелся вовсю, женщина взяла одну из висящих шкур, самую большую, и бросила её на пол к нему поближе, а затем туда указала. — Чего? — нахмурился Боян. Она снова мотнула в ту сторону головой. — Она хочет, чтобы я лёг туда, — раздалось едва слышное. Хорас попытался сам встать, напрягся, зашёлся кашлем. — Да стой ты… Боян буквально подхватил его на руки: — И ты послушаешься? — Придётся. Боян хотел возразить, что-то сказать, но замолчал на полуслове и просто сделал то, что было нужно. — Ничё, отойду, — пообещал Хорас, погружаясь спиной в бурый мех. — Мне бы только полежать немного… Не успел Боян разогнуться, как женская рука потянула его в сторону. А стоило ему подняться, как мягко толкнула в грудь, в сторону выхода. — Я не оставлю… — Т-ш-ш… — шикнула на него охотница и указала на дверь. — Делай, как она велит, — попросил Хорас. Вот что Боян рядом с ним всегда чувствовал, так это момент, когда нужно безоговорочно доверять друг другу. — Я буду рядом, — сказал он. Хорас проследил глазами, как Боян явно с неохотой пошёл на выход, а на пороге задержался и выдал: — Всё хорошо будет. Ты поправишься. — А то как же, — улыбнулся Хорас. Однако, когда дверь закрылась, он откинулся на шкуру, прикрыл глаза и тихо простонал. На его лбу мелкими каплями блестел пот. — Эй. эй!.. Полегче!.. — возмутился он, когда с него резко стащили обувь, а затем и остатки одежды, оставив, в чём мать родила. В пору б смутиться, но это были ещё цветочки. Охотница потянулась к развешенным пучкам растений, взяла один из них, а потом кинула в огонь. По воздуху тут же поплыл густой сладкий запах, от которого поначалу стало тяжело дышать, но потом странно отпустило, полегчало, особенно в голове — мысли становились невесомыми, зыбкими, утекающими. Боль тоже начала утекать капля за каплей — истончилась, уменьшилась, стала чем-то далёким и будто бы чужим, как и тело… В постепенно раскаляющемся воздухе, рядом с мятущемся высоко огнём Хорас был уже не собой, а кем-то посторонним — всего лишь наблюдателем, отделённым от оков человеческой оболочки, измученной постоянным страданием… Было уже совсем хорошо, но тут к губам прижалась фляга и с неё в рот ливанулось что-то терпкое, обжигающее. Он поперхнулся, дёрнулся, пролил на себя, но снова выпил — потому что так нужно было. Хорас упал всё тяжелеющей головой назад и глаза стали совсем закрываться, однако сквозь ресницы он всё равно видел охотницу. Видел, как она стянула с ног сапоги, сняла с пояса нож, а с себя панцирь кожи нагрудника, куртку, осталась в полотняной косоворотке. Затем и её расстегнула, стащила через голову — под ней оказалась совсем тонкая нательная рубаха. Недолго думая, женщина избавилась и от неё, оставшись в одних штанах, перетянутых на талии широченным кожаным поясом с ремешками, из которого местами что-то торчало — кажется, круглые рукояти чего-то очень острого. Одно движение и его тоже не стало. Охотница замерла, возвышаясь на Хорасом — полунагая, босая, окутанная жаром пламени и его ржавыми тенями, танцующими на смуглой коже. Её волосы были распущены, свисали ниже плеч, а по лбу и вискам были белы, как иней. Полосами изморози они тянулись назад, смешивались с тёмными прядями — снег и земля — открывали лицо, на котором словно не было эмоций. Которое начало неуловимо меняться. Это лицо обернулось маской, укрытием для чего-то другого, когда оно пришло, легло на живую плоть, пролилось в глаза мерцающим светом безвременья. Когда неторопливо шагнуло, опустилось на колени, насело сверху на Хораса. Прижало пальцы к губам, когда он попробовал что-то сказать. А потом заговорило само. Поначалу Хорас ничего не понимал, эта речь была чем-то странным, незнакомым — и в то же время узнаваемым. Он пытался вспомнить, силился понять, но чем больше старался, тем путанней ему всё казалось. В итоге он отпустил, забылся. Просто осел в густой мех, в его тепло и покой, растёкся по запрятанной в нём звериной силе, пока глотал урывками реальность — палящий жар от очага, седой туман горящей в нём травы, тянувшийся прочь жадными языками, огонь и его блики на покрытой испариной смуглой коже, его отблески во льду глаз напротив… Они были близко, низко. Смотрели пристально, в саму́ душу. И Хорас тоже смотрел в чужую суть — не мог не смотреть, это было сильнее его. Не мог перестать узнавать, видеть. Открывать двери одна за одной, порог за порогом и перешагивать их, идти сквозь них. — Тёмная Матерь… земли чертоги… отвори ворота… Вот теперь он понимал. Голос вёл его, призывал, указывал дорогу, пока он плыл в этом мареве, растекался в нём… Как вдруг резко содрогнулся от боли. Та пронзила, сковала, обездвижила. Стала сильней, чем прежде, увеличилась многократно, совсем уж невыносимо. Заставила тело гореть, буквально плавиться, исходить таким жаром, что затрясло, дугой выгнуло, пока конечности било оземь с такой силой, что подкидывало — но всё ж удерживало. Держала щуплая на вид женщина — такая худая, что кости виднелись над голой грудью и проступали под ней полосами рёбер — и откуда только силы взялись?.. Она насела на бившегося под ней мужчину, вцепилась растопыренными пятернями ему в бока, буквально впилась. Склонилась так, что волосы коснулись земли, а рот был прямо напротив чужого — раскрытого, жадно и часто дышащего. Заговорила громче, по нарастающей, всё быстрее. Выталкивала, связывала, вкладывала слова в чужие уста… Всё кончилось в один миг. …. Боян ждал, прислонившись спиной к чёрной древесине, сложив на груди руки, уставившись куда-то в лес перед собой. Стоял, не шелохнувшись, будто каменное изваяние — застыл, как и окружающее его безмолвие ночи. Лишь глазами время от времени двигал, смыкая веки и наблюдая за двором, за чёрной полосой деревьев вокруг него, их острыми пиками, что разрезали чистое звёздное небо, освещённое золотистой луной… Дверь со скрипом отворилась. На крыльцо вышла охотница — полунагая, простоволосая, сплошь покрытая по́том, что блестел в жёлтом свете точно масло. Её вид был совсем измождённым. Она застыла, медленно сморгнула набрякшими веками и устало выдохнула белёсой волной пара, смотря куда-то перед собой омертвело-пустым взглядом. — Останься с ним, — произнесла она вдруг, едва шевеля губами — так обычно разговаривают тяжело больные. А ещё она совсем не обращала внимания на свою наготу, будто быть для неё разоблачённой перед незнакомцем — невеликое дело. — Ты знаешь наш язык? — подкинулся Боян. Она усмехнулась, не глядя на него: — Я все знаю. И очень медленно сошла по ступеням босыми ногами на землю. — Что мне делать? — Боян окликнул её, когда посмотрел через проём двери внутрь и в свете пламени увидел лежащего на шкуре Хораса. Ох, Лютый, хоть бы выжил! — Ничего, — бросила охотница. — Скоро вернусь. Она пошатнулась, но шаг сделала. Потом ещё и ещё. Медленно побрела, напоследок бросив за спину: — Закрой дверь покрепче. И не выходи. На удивление Боян её послушал. Щёлкнув замком, он поспешил внутрь, но перед этим успел посмотреть в окно, бросить последний взгляд на удаляющуюся по пустынному двору женскую фигуру. Стекло искривляло, было слишком мутным — наверно, оттого Бояну показалось странное: будто от неё тёк пыльным пеплом туман, вились в стылый воздух сизые тени, что складывались за спиной призрачным шлейфом, развевались позади темнотой покрова… однако всё исчезло, когда тонкий силуэт оказался у черты деревьев. Пересёк её. Был поглощён первобытным, вечно голодным чревом. *** Ждать пришлось не так уж долго — охотница, как и обещала, вернулась скоро. Она зашла в дом, первым делом выпила что-то из стоящей среди трав, мисок и склянок бутыли, только потом натянула на себя рубаху и, как ни в чём не бывало, занялась хозяйственными делами — принесла воду, поставила на огонь, сыпанула в неё каких-то трав и ягод. Когда та закипела, а в воздухе начал разливаться фруктово-сладкий аромат, охотница взяла две пузатые глиняные чашки и по ним разлила отвар. Одну она оставила себе, а вторую протянула Бояну. К ней присовокупила здоровенный ломоть хлеба и кусок мяса. — Ешь, — бросила она, их протягивая. А когда он помедлил коротко усмехнулась: — Не боись, не отравишься. Боян осторожно взял еду, куснул мясо. Разжевал. Пахло пряным, копчёным, дымным костром. Вкусно, кстати. Молча, они сидели подле очага — Боян уплетал за обе щеки (голодный был зверски, только сейчас почувствовал), а охотница пила свой отвар, глядя на огонь и прогорающие по его краям головешки. С расспросами Боян к ней не лез — не время пока было. Когда её чашка опустела, она встала на ноги, потянулась устало и сказала: — Отдохни чуток. Силы тебе понадобятся. Чашку она оставила на одной из полок, после чего не торопясь поднялась по узкой лестнице куда-то наверх, под крышу. Боян как-то враз выдохнул — словно снял с себя груз, будто понял, что худшее теперь позади. Он забросил последний кусок хлеба в рот, залил его остатками отвара (он очень надеялся, что там и правда не было ничего ядовитого), а потом ещё раз проверил Хораса (тот спал, глубоко и размеренно дыша, по виду ему было лучше), укрыл его поплотней шкурой и уж затем устроился на лежанке у стены, первый раз за всё это время по-настоящему расслабив тело, позволив себе покой. Хорошо было, тепло, сытно. Огонь потрескивал, взвивался искорками, подмигивал отгоравшими поленьями и незаметно для себя Боян задремал, потерял бдительность, провалился в глубокий сон… Из него его вывела чья-то рука. — Вставай, — нещадно теребила она его за плечо. Боян продрал глаза, не сразу понял, где он — совсем его разморило — но тут же включился. — Тебе идти надо, — прозвучало, пока он поднимался. — Куда? Тем временем охотница взяла его за локоть и начала тянуть к выходу. По первости он тормозил, даже как-то сопротивлялся, но потом понял, что надо смириться и просто делать, что велят. Дверь распахнулась, Бояна вытолкнули на крыльцо. Вокруг уже не было темно — небо посветлело, прогнало звёздную синь и стало блёклым, серым, всё боле яснеющим. Серая муть разливалась и по деревьям — их верхушки треугольными пиками выглядывали из тумана, пока стволы ныряли в него, тонули в сырости утра. — Он тебе кто? Боян не сразу сообразил о чём речь. — А, он… брат мой. — Брат? Сомнение было понятным — они с Хорасом были как день и ночь. — Названный. Не по крови, но… — Да нет, по крови, — прозвучало задумчивое и тут же уверенное: — Клятву же на ней приносил. Откуда она?.. — Значит, право имеешь, — кивнула охотница и следом невозмутимо сказала: — Ты должен забрать жизнь. — Забрать?.. Она мотнула головой назад, на лежащего в ворохе шкур Хораса: — Дар требует ответного дара. До́лжно принести подношение. Боян нахмурился: — И что это значит? Женщина фыркнула с заметным раздражением, сквозь проём открытой двери потянулась обратно в дом, взяла стоящее у порога копьё и вручила его Бояну. Потом сняла с пояса ножны (кажется, она редко с ними расставалась) и вложила ему в руку с видом «всё вам, желторотым, объяснять надо»: — Добудь жизнь. Принеси. И указала на лес. До Бояна наконец дошло. — Я не охотник, — сдвинул он брови ещё сильнее. Произнёс невольно горделиво: — Я воин. Она посмотрела на него, как ни дитя малое, и усмехнулась — на этот раз мягко: — Ты — всё. О чём она вообще?.. Было неловко такое признавать, даже стыдно, но Боян посчитал, что честность — лучшее в сложившейся ситуации: — Я не знаю, как… Не умею. — Если тебе дорог твой брат — сумеешь, — отрезала охотница. Бояну нечего было больше возразить — он только вздохнул, смиряясь с неизбежным. — А как я узнаю, кого… кто нужен? — Ты узнаешь. Лес подскажет. Иди. И он, помоги ему Белоликий, пошёл. Пересёк двор, ножны нацепил на пояс, а древко перехватил, покрепче взялся за него пальцами — непривычно было в руках держать. Ноги сами замедлились, сбавили шаг у последней границы… А потом Боян пересёк её. Седой лес встретил его тишиной, недвижимостью воздуха и сонным молчанием среди т́янущихся ввысь стволов. По́ низу они были голы, укрыты мелко потрескавшейся корой и только ближе к середине из них росли длинные тяжёлые от голубоватой хвои ветки. Деревья были высокими, почти гигантскими — как и многое здесь. Казалось, они доставали до самого неба и окутавший их сверху туман лишь подтверждал это впечатление — «точь-в-точь облака» думал Боян, задрав вверх голову. Красиво, на самом деле. Как в сказке о Мире Великанов, которую им в детстве с Хорасом отец рассказывал. Чем дальше Боян шёл, тем всё более лес редел, а усыпанная сушняком почва сменилась густой растительностью, сплошным покровом зелёного папоротника. Бархатные листья с каплями росы заполонили дорогу, расползлись по ней изумрудным морем и мягко колыхались, толкали по груди, когда Боян шёл среди них, сбивая в землю прозрачные капли. Он даже погладил листья рукой — шершавые, крепкие. Любовался — каждый, как неповторимый узор, кропотливый рисунок. Постепенно между папоротником стали проглядывать камни, а затем и валуны — чем более лес редел, тем больше они становились. Вскоре Боян оказался в низине меж громадных, испещрённых трещинами глыб скал, из которых торчали стволы деревьев — раскидистых, разлапистых, с тонкими острыми иглами. Их верхушки были так же облеплены сизым туманом, тонули в окуренной дымной сырости, но теперь её пробивал свет — робкий свет раннего утра. Боян остановился. Засомневался поначалу, а потом прикрыл глаза. На миг он позволил себе насладиться этим — моментом удивительной красоты и покоя, чувством первозданности бытия впереди людской жизни, её суеты, многочисленных законов. Золотистым робким светом, что едва-едва грел кожу, щекотал веки, проникал сквозь ресницы, пронзал дымку своими лучами и играл на их струнах мелодию тайны. Сокровенного… Боян глубоко втянул запах леса, пропустил его сквозь себя и на выдохе открыл глаза, внимательно огляделся. Стал прикидывать, что же ему делать. Он ведь не знал, как охотиться — им не нужно было, еда давно перестала быть их заботой. Их заботой было одно — сражаться. Находить новые земли, втыкать в них свой стяг и защищать своё, а много кто хотел отобрать у них их законное, добытое потом и кровью. Они были племенем воинов, детьми Лютого, дланью Всеотца — вот что было их сутью, чему их учили. Идти на врага, у которого в руках смерть — и честь была в том, чтобы встретить её, обмануть, повергнуть. И враг этот достойный, равный, потому что разумный. Животное, дикое считалось слишком лёгкой победой, да и не победой вовсе. Что ж, он всё равно сделает то, что должен. Боян поднял голову, оглядывая скалы — те складывались в ступени, ползли на гору, вершины которой отсюда было не видать. И что-то ему подсказывало, что нужно было именно туда. Он шагал, присматривался и снова шагал. Искал глазами, чутьём, будто и впрямь мог унюхать. Ничего. Он пошёл вправо, наткнулся на обрыв, назад вернулся. По земле взглядом пошарил, не нашёл ничего, кроме мха и серого камня, поднялся выше. Отсюда были видны соседние холмы и Боян решил, что в поисках удачи стоит перебраться на них, а пока стал спускаться обратно. Копьём он помогал себе, опирался о землю, создавал себе опору — не хватало ещё свалиться и сломать себе чего. Спустился прилично, когда решил немного передохнуть и присел на один из камней. Солнце уже поднялось, прогоняло призраков тумана, расчищало себе среди них путь. Косыми лучами взбиралось по горам, касалось их пока робким теплом, но всё равно было согревающим, таким живительным… И снова Боян поразился красоте этих мест. Он пригрелся, так хорошо устроился, что никуда идти не хотелось. Хотелось просто быть здесь, ни о чём не думать. Смотреть, как тихо дышит эта земля — величественная, могучая, древняя. Земля, которая чуть не убила их и всё ещё могла убить… Раздался звук покатившегося вниз камушка. Боян замер, подобрался, стал весь направлен вовне. Осторожно приподнялся, шагнул к краю и заглянул за него вниз. На одном из выступов стояло животное — крупное, с чёрной шерстью. Мохнатое — шерсть местами была всклокочена колтунами, а по груди свисала к ногам совсем низко. Те были тонкие относительно напоминающего тучное облако тела и заканчивались копытами — животина была явно травоядной. Голова её была небольшой, аккуратной, зато венчали её совершенно роскошные рога — ребристые, витые, похожие на огромные окаменелые раковины. Козлоногий чего-то мирно жевал, но вдруг перестал, замер и посмотрел вверх своими янтарно-жёлтыми глазами. Прямо на Бояна. И тут в нём что-то произошло — стёрло разум, все мысли. Вместо них пришло одно — нельзя отпустить. Нельзя дать уйти, потому что это — то самое. И Боян отпустил себя. Он вручил свою волю чему-то старому, давно забытому, но что было удивительно сильным, стоило его высвободить. Оно наполнило тело дрожащим жаром, разлилось по венам голодным воем, подсказало в бритый загривок — бросай копьё, не жди. И Боян бросил, но промахнулся: оно лишь задело чёрный круп. И всё-таки зацепило, оставило на камне красные капли, когда животное метнулось в сторону. Боян не дал уйти вправо, сбил ногой тяжёлый камень, который потащил за собой и другие, шумно сорвавшись вниз. Он не знал точно, что делает, что нужно делать, но отчего-то понимал — нужно гнать добычу в другую сторону. И он погнал, скатившись по склону, обрушив вниз ещё одну волну камней поменьше. Козлоногий прыгал вперёд, почти не прихрамывал, хоть и оставлял за собой редкий красный след и Бояну казалось — не нагонит. Ещё и скалы эти, а у него не копыта, чтобы по ним скакать, так что в скорости он уступал. И всё же что-то говорило ему не останавливаться, бежать что есть мо́чи, так что он бежал. На ходу достал нож, зажал в руке, пока второй упирался о скалы. Находил себе опору почти чудом — и гнал, гнал вперёд, глядя на чёрную холку с короной рогов над ней. Которые вдруг стали значительно ближе. Точно же — обрыв. Животное издало громкое «бе-е-е», затормозило на краю, а потом резко сигануло наверх. Начало взбираться по склону, перебирая копытами, клацая ими, кроша землю и всё равно поднимаясь. Боян ломанулся наперерез. Он понимал, что не успеет, что упустит, если ничего не сделает, так что сделал, что умел — выдохнул, перехватил рукоять, примерился… Метнул. Воздух огласило резкое блеянье, животное дёрнулось, попыталось ещё прыгнуть, но ноги подломились — а оно всё равно пыталось. Встало, сделало несколько шагов, снова споткнулось, силилось до последнего, но тут его настиг Боян. Он рухнул сверху, обхватил рукой шею, другой вытащил застрявший под лопаткой нож. Резанул хлёстко — не стал мучить… И только потом, когда жизнь ушла в его руки, отпустил. Он осел, тяжело дыша, упираясь мокро-скользкими пальцами о камень, чиркая по нему всё ещё зажатым в них лезвием, а потом упал назад спиной. Выдохнул, крепко зажмурился и только сейчас с него начала сползать шкура хищного. Он перестал слышать зов. Боян лежал, смотрел в ярко-голубое небо, которое казалось удивительно близким, и не понимал, что чувствует. Облегчение, наверно. Да, его — он справился, не подвёл, внёс нужную плату. А ещё он чувствовал странный покой, наконец-то тишину внутри себя… нечто правильное. Он дарил смерть другим, много раз — столько, что уж давно сбился со счёту — но это всегда было долгом, необходимостью, неотъемлемой частью того, как они жили. Тем, что он обязан был совершить во имя Лютого, для Всеотца, а вот сейчас… Это было для него самого. Его выбором, его правдой… Где-то далеко раздался низкий протяжный рёв — в тишине утра он долетел сюда, пришёл через горы рычащим эхом. Кажется, тот косолапый, крайне недовольный присутствием чужаков на своих владениях, тоже вышел на охоту. Ладно, пора идти. Боян поднялся, сунул нож в ножны, подхватил свою добычу и взвалил себе на плечи удобней всего — словно воротник. Поправил торчащие с двух сторон ноги с копытами и пошёл вниз, по пути подобрав с земли копьё. Он спустился со стороны обрыва, развернулся туда, откуда пришёл, но тут заметил впереди меж валунов голубое — так вот, значит, куда шла каменная долина. Приблизившись, Боян разглядел знакомый вид, капли дымящих паром озёр и волны чёрных скал, но его особое внимание привлекло другое — пещера среди них. Она приютилась среди у́гольной черноты, зияла в ней ровным круглым провалом и было в нём нечто такое, что заставляло не отводить взгляд, смотреть, тянуться, хотеть войти… Боян моргнул, мотнул головой и пошёл прочь. Потом разберётся, его ждут. Путь обратно показался ему коротким, а идущая навстречу по двору охотница — спокойной и ни капли не удивлённой. — Значит, к тебе пришёл рогатый, — сказала она, кутаясь в шаль. — Добрый знак. Её рука погладила лежащую на плече Бояна мохнатую голову, очертила витки рогов, их витиеватый узор, погрузилась в чёрную шерсть, а когда вынырнула мазнула красными пальцами по лбу Бояна, что-то на нём начертала. Спросила походя, ненароком: — Звать-то тебя как? — Боян. Лоб защекотало, с него потекло, а в носу осел запах железа. — А как твоё имя? — У меня их много, касатик. — Ну хоть какое-то скажи. Стылость льда в глазах проступила явственней, сильнее, а потом схлынула. — Зови Ти́ро. В тот же миг охотница отвернулась и пошла обратно в дом. С её пальцев падала и падала в землю алая капе́ль. ***