Странники.

*** Боян сидел на крыльце, от нечего делать строгал ножом какую-то подвернувшуюся ему под руку корягу, но когда Тиро вышла из дому отбросил ту в сторону и торопливо поднялся ей навстречу. — Как он? — Жив, — отмахнулась охотница, спускаясь по ступеням и поправляя на плечах шаль. — Через пару дней резвей тебя будет. Боян пошёл за ней. — Спасибо, что помогла. — На здоровье, — бросила она, пока отирала тряпицей руку. — Только впредь осторожней будьте. Я пока не готова снова на ноги вас подымать. Тиро пересекла двор, остановилась около одного из сараев. Рядом на перекладинах висело несколько шкур разного размера, и она начала их осматривать, щупать, чего-то среди них выискивать. Боян стоял рядом, ничего не делал. В итоге решил поинтересоваться: — Ты знахарка? — Не получив ответа, он добавил: — Лекарь? — Я много кто. — Тиро перебирала мех и была очень этим занята, но обратила на Бояна взгляд, когда спросила: — А кто ты? Он нахмурился — вроде сказал уже. — Я воин. Тиро на это недолго помолчала, а потом пожала плечом: — Ну, пусть так будет. И вернулась к своему занятию. Боян наблюдал за ней, неловко топтался рядом, а потом так же неловко выдал: — А что это… за место? Как ваш мир называется? Он решил уточнить: — Чья земля? — Чья… — повторила за ним Тиро и хмыкнула. Явно не желала объяснять и всё-таки нехотя объяснила: — Зовут её по-разному, по мне место как место, живу здесь сколько себя помню. А хозяев у нас тут мно-о-го, — протянула она, стаскивая с перекладины две чёрные шкуры. — Вот здесь, например, хозяйка я. Вместе с ними она подошла к Бояну, пристроила куски меха ему на грудь, покрутила. Обошла со спины, уже там чего-то примерила и только потом устроилась на завалинке, достала откуда-то из карманов мелкое шило и нить с иглой. Бояну не оставалось ничего другого, как притулиться у стены рядом. — Ты живёшь здесь одна? — продолжил он расспрашивать. — Как видишь. — Есть поблизости какие-нибудь поселения? Тиро проколола шилом одну из шкур: — Зачем они тебе? — Узнать, где мы, — сказал Боян честно. — Понять, как у вас тут всё устроено. — Как у нас всё устроено непросто понять, особенно таким как вы, — буркнула Тиро, вдевая нить в толстую иглу. — Да и нет никаких поселений. Нет того, что вы обычно ищете. Справившись и завязав узел, она обвела Бояна пристальным взглядом, снова хмыкнула и выдала: — Одежда у вас непривычная, я такой раньше не встречала. — Мы прибыли… — он запнулся и в итоге выдал: — издалека. — Уж догадалась. Да и не по доброй воле здесь очутились, судьбой занесло, — на сухом лице мелькнула короткая усмешка. — И насколько издалека? — До нашей земли… плыть долго. — И что же вынудило вас пуститься в такое долгое и опасное странствие? Боян теранулся спиной о стену, удобней устраиваясь, и неспешно ответил: — Мы открываем новые земли. — Открываете, значит. — Игла вошла в мех и вышла с другой стороны. — Попутно снимая свою жатву, как я понимаю. Боян насупил тёмные брови — не нравился ему поворот беседы. И всё же сказал, как есть: — Если земля богата, то почему не взять? — И правда что, — хмыкнула Тиро. — А как же её народ? Большие руки медленно сложились на груди и переплелись. — Если народ сам не понимает ценности того, чем обладает и не может за себя постоять, то он обречён. — Боян снова поёрзал лопатками по стене, отчего та жалобно заскрипела. — Так или иначе, его судьба — стать добычей того, кто сильнее. — И сильный — это ты? — Я, — рубанул он без сомнений. — Моё племя. Его тёмные глаза проследили, как острие снова пронзило кожу. — Нас тоже когда-то вынудили выживать, — низкий голос стал чуть тише. — Посчитали добычей, слишком слабыми. Что ж, мы заставили наших врагов передумать. Удержали своё и их тоже забрали. Игла с нитью воткнулась, вышла. Воткнулась и снова вышла. — Хотим мы того или нет, в итоге всё решает сила, — припечатал Боян извечной правдой. — Тут не поспоришь, — кивнула Тиро и спокойно заметила: — Вопрос — в чём она. — Ну дак очевидно. — От тебя хочу услышать, — бросила охотница с прежним спокойствием. — Так в чём, по-твоему, она? Боян задумался. Он всё смотрел, как сталь раз за разом пробивала кожу, как нить соединяла, тянулась за скорняжной иглой, кроила когда-то звериное обличье теперь уже под человека — и вдруг дал ответ: — Сила в железе, что держишь в своей руке и внутри себя. В твоей воле. Боян шевельнул головой, задел чёрным хвостом старое дерево и добавил незыблемо: — Она в презрении страха и безусловном «бей», когда кто-то решает попрать тебя своей пятой. Тиро потянула иглу вверх, за ней нить, ухватила ту покрепче, покрутила. Продолжая это делать, утонув пальцами в чёрном меху, она подняла на Бояна свои льдисто-стылые глаза, в которых проступило в этот момент тепло зимнего солнца, выдохнула и вдруг сказала с какой-то тихой, поистине материнской грустью: — Как же эта война изъела тебя, касатик. С той же грустью она покачала головой, отвела взгляд, пока держала шитьё в руках, потирая неровные края шкуры, а потом снова приступила к работе. — Так ты думаешь, твой мир сильнее? — сказала она много тише. — Лучше? — Каждому сво… — Думаешь. Считаешь, раз твой мир ушёл вперёд моего, то ты в выигрыше. Боян расправил плечи и поднял выше подбородок — он всегда так делал, когда чувствовал вызов: — Ты сама бы так сказала, если бы увидела, что мы построили. — Построили… — в женском голосе слышалась скука. — Как же люди любят строить. Идти вперёд, всё время вперёд. Так они думают. — А как иначе? Глубокий вздох Тиро был полон усталости: — И вот мы вернулись к вопросу о том, как у нас тут всё устроено. Она приподняла свою работу, внимательно осмотрела швы, сложила края шкур и снова вдела нить в иглу, начала шить уже с другой стороны. Попутно проговорила: — Вы летите по прямой, как стрела. Сшибаете по пути все свои цели ради одной, последней, которая и есть конец пути. Колчан — мишень, от утробы до могилы. И смотрите вы на жизнь так же — прямо. — И что не так? Тиро коротко ухмыльнулась: — Так ведь жизнь не ровная линия. Она — круги. Виток за витком, поворот за поворотом. — Женские пальцы двигались всё ловчей и ловчей, тянули нить. — Летом солнце вскатилось на пик и тут же катится вниз обратно, зимой провалилось в тёмное время и тут же из него выбирается. Появился у зверья приплод — вырастает и рождается новый. Урожай созрел — время жать и сеять следующий… Конечная цель и есть начало. Боян сдвинул брови, насупился: — Мы с таким дела не имеем. Мы по другим законам живём. — И в этом ваша беда, касатик. Боян ещё сильней нахмурился и напряг руки, отчего вены проступили на его массивных предплечьях: — Нам всё это не нужно. Мы можем больше, гораздо больше… — Та уж не сомневаюсь, — хмыкнула Тиро. Тёмный взгляд стал тяжёлым, жёстким, а сам Боян будто выше, внушительней — таким же громоздким, как и мшистые валуны местных гор, — когда он расплёл руки, распрямился и произнёс ровно, не с угрозой, а с обещанием, основанном не на пустом: — Захоти мы — и всё здесь тоже стало бы нашим. Охотницу это нисколько не смутило. — Возможно, — кивнула она, соглашаясь. И тут же улыбнулась лукаво-хитро́, а в глазах вновь промёрзло: — Но мне вот чего интересно — что на это сказала бы земля, если б ты остался с ней один на один?.. Улыбка стала шире: — Собственно, ответ тебе уже известен. Боян продолжал смотреть на охотницу свысока, его челюсти сжались, а губы сложились в недовольно-ровную линию. Тиро прищурила один глаз, отчего морщины на её загорелом лице врезались глубже, постепенно стала серьёзной и сказала ровно — с правотой, от которой не скрыться: — Что, неприятно признавать, что все твои знания и законы и дерьма засохшего не стоят перед лицом природы-матери?.. Они оба замерли в разлившемся между ними молчании, тонком накале напряжения, но длилось оно недолго — Тиро разорвала его. Она пошевелилась, потянулась к Бояну, невозмутимо забрала у него свой же нож. Им обрезала торчащие из шитья нити и выдала внезапно миролюбиво: — Ладно, давай о другом. Она встряхнула здоровенный меховой жилет, который у неё по итогу вышел и медленно поднялась с завалинки. — Раз уж вы тут у меня пока застряли, займитесь делом, — сказала она повелительно. — Дерево нужно перетаскать, дрова порубить, ограда у меня вон совсем покосилась. Да и припасы пополнить надо. Боян всё ещё хранил на лице смурное выражение, но ответил согласием: — Что нужно, то сделаю. — Добро́. Тиро сунула ему жилет в руки: — На, носи. А то эта твоя куртёнка дюже нарядная конечно, но не для наших мест. А, и ещё… Она будто что-то вспомнила, отворила дверь сарая и скрылась в нём. Отсутствовала недолго, а когда вышла протянула Бояну большой охотничий нож, боевой топор с расходящимся полумесяцем лезвием и широкий кожаный ремень с креплениями, чтоб подпоясаться. — Держи своё железо. А то как же ж ты без него, — Тиро не смогла смолчать, подковырнула. Не успел Боян всё это забрать, как в довесок ему вручили лопату. — А вот этим сейчас займёшься. Копать-то умеешь? — Могу. Тиро указала на край ограды ближе к лесу, которая покосилась: — Вон те столбы укрепить надо. — Ладно. Боян поначалу застыл с грудой вещей в руках, а потом сложил их в кучу, забрал лопату и пошёл, куда сказали. Первым делом он попробовал один из столбов на прочность, пошатал, пнул ногой землю вокруг него, пару раз ковырнул лопатой, а потом отложил ту в сторону и обхватил столб двумя руками, потянул. Силы у него и впрямь было немало, потому что столб малость посопротивлялся, туго пошёл вверх, а после вылетел прочь из земли, задел верхушкой ребро ограды и завалил её ещё больше. Тиро наблюдала за всем происходящим с той тоскливой обречённостью, с какой всякая женщина смотрит на доставшееся ей по божьей каре неугомонное и бестолковое чадо. — Ох, Матерь Светлая, дай терпения, — вздохнула она сокрушённо. — Тут больше убытку, чем прибыли — совсем к хозяйству не приспособлен. Она вздохнула ещё раз и поплотней укуталась в шаль. — Ладно, своими делами заняться пора. Тиро обошла сарай, склонилась к высокой траве у порога, хватнула за рога лежащего на ней козлоногого и не торопясь потащила в лес. Через какое-то время над его колкой стеной поднялся дым — густым столбом он утекал ввысь в полное солнца и лазури небо. *** Боян решил сделать что задумал ближе к вечеру. Было ещё светло, когда он подпоясался, нацепил на себя оружие и пошёл «разведать по округе чего тут как» — так он сказал Тиро. Та не возражала, пила свой отвар после сытного ужина и грелась у тлеющего очага, около которого по-прежнему лежал Хорас — он всё ещё не приходил в себя, но по словам Тиро это было правильным. Отдыхал он, себя заживлял — и Боян тому верил. Да и Хорас совсем иначе теперь выглядел: синева из-под глаз ушла, лицо больше не было бледным, даже румянец появился. Дыхание тоже стало другим — спокойным, глубоким, размеренным. В общем, на поправку шёл, дело ясное. Посчитав, что оставить его на попечение Тиро можно без опасений, Боян пошёл по своему делу. В этот раз он выбрал не проторенный путь — зайдя в чащу двинулся в обход и поначалу вроде как заплутал, но потом оказался в той же низине, где утром охотился. Позади шелестело море папоротника, по правую руку громоздились камни, а дальше за ними начинались скалы, на которых он ловил козлоногого, так что Боян свернул налево. Начал подниматься по уклону с серыми валунами. Здесь было больше земли, идти было мягче, но и труднее — того гляди зацепишься о корни. Они торчали повсюду, прогрызали каждый клочок почвы, сами скалы, держались за них своими узловатыми ступнями. Иногда среди их мешанины угадывалось знакомое — волна, силуэт животного, рыбина, а то и лицо — чего только не уродится на свете. Ночью вот так будешь идти и душа в пятки уйдёт — привидится такое, о чём только в байках на ночь и рассказывают. Боян усмехнулся, переступая похожие на руки без плоти ветви, и невольно огладил висящую на поясе секиру — что ж, у него на них есть управа… Однако дальше ему стало не до веселья — путь стал почти отвесным. И всё же Боян лез, цеплялся за деревья, карабкался по камням, взбирался. В итоге добрался. Было высоко, гораздо выше, чем на соседних скалах — настолько, что Боян разогнулся очень медленно, будто опасался, что упрётся головой в крышу мира, а небо ляжет на его плечи своей неподъёмной тяжестью. Ветер был сильным, трепал чёрный мех и толкался в грудь, вился по ногам, норовил сбить, но Бояну оно было нипочём: он стоял, замерев от открывшегося ему зрелища, окидывал взглядом окрестности — те были как на ладони и, казалось, можно было увидеть не просто мелкий клочок земли, а будто её всю. Лес был везде. Он правил этим миром, был его одеждами, лежал на нём бесконечным зелёным покровом. Лишь кое-где его разрезали горы, вздымаясь клыкастыми вершинами — настоящие исполины, непокорённая первобытная сила, которая не склонялась ни перед чем, угрожала даже небу. С одной из них, самой ближней, низвергалась вода: неслась вниз пенным белым потоком, а где-то посреди улетала по сторонам моросью, подхваченная буйным ветром. Вода была и на горизонте: разлилась по нему тёмно-серым, казалась совсем недвижимой — зеркалом, в котором отражалось золотистое солнце, неуклонно съезжающее в море к собственному тусклому двойнику. Что ж, Тиро не солгала — это была свободная земля. Неизведанная. Дикая. Боян медленно вздохнул и так же медленно выдохнул — он пока не знал, радоваться этому или огорчаться. Из хорошего — они живы, у них есть приют и Хорас теперь вне опасности, из плохого… Кажется, они правда тут застряли. И пока что — без единого шанса выбраться. Обратно Боян спускался медленно, в думах. Тяжело спрыгнул с круглого валуна и неторопливо, как-то бесцельно побрёл через лес куда-то в сторону низко висящего солнца. Оно пробивалось сквозь деревья, струилось вдоль рыжих стволов, а те разрезали его на сияющие по́лосы — идеально ровные, почти осязаемые. Боян не удержался, потрогал одну рукой в несвойственном ему порыве ребячества и, конечно же, ухватил лишь воздух. Только крохотные пылинки (иль то была живность, мошкара какая) взметнулись в тёплом золоте, разлетаясь от его пальцев. Боян сам с себя усмехнулся — ну что за детство!.. Однако, на душе отчего-то полегчало — спокойней стало, поутихла мятежность мыслей. Сам того не замечая, он двигался всё медленней, в неспешной задумчивости преодолевал лесную поросль, что то вздымалась ему по пояс, то стелилась ниже колен, устало пригибаясь. А когда наткнулся на растянутую меж сухих веток паутину, обошёл стороной, постарался не задеть. Невольно задержался взглядом — кропотливый узор. Линия за линией, виток за витком, всё точно выверенно — так и не скажешь, что настолько маленькое существо, совсем неразумное, могло создать подобное. Да ещё и капли, осевшие в ней прозрачным хрусталём, что ловили свет, им сияли, искрили семицветьем радуги… Заглядевшись, Боян чуть не споткнулся о пень. Хмыкнул досадливо — ну что за растяпа! Старое дерево ссохлось, потрескалось на расходящемся кругами годовых колец срубе, а на боках и выступающих корнях поросло мхом — бархатистым, свеже-зелёным, оттенка листвы по весне. Тот же мох покрывал остатки упавшего поблизости дерева, его ветви, сучья, расползался с них вниз, стелился мягким ковром меж высокой травы. Та вилась у ног послушно, ласково, сплеталась вокруг них изумрудными косами, мягко шуршала. Обнимала, замедляла, завораживала и в итоге Боян перестал ей сопротивляться — остановился. Замер под угасающим, но всё ещё слепящим солнцем, что играло сквозь воздетые к нему ветви. Мягко покачиваясь на пружинящей топко-рыхлой земле, устланной светом, травой, почившей зеленью, он вдохнул глубоко, по́лно, всей грудью. Вобрал в себя окружающие его запахи жизни — влаги, мха, коры, тлена павших листьев — изначальной, такой древней, что совсем позабытой. Было непривычно, слишком сильно, распирающе от незнакомой нутру полноты, но и приятно тоже, так что Боян вдохнул ещё. И ещё. Мягко прикрыл глаза, пока слушал ветер, скрип деревьев, шорох веток, чью-то возню меж зелени и где-то глубоко внизу… Тишину. Было удивительно тихо, недвижимо. Потаённо. Всё словно замерло в этот самый миг, покоясь на невидимой сети из света, звуков, запахов — нитях, пронизывающих само пространство, его сплетающих и в то же время неосязаемых, призрачных — ни увидеть, ни ухватить. Только почувствовать… Странно как. Боян резко мотнул головой, словно наваждение от себя отгонял — а может, здесь и правда есть нечто дурманящее, наводящее морок?.. Что-то в земле, в воздухе, растительности. В этом месте, которое так действует на его разум: заставляет видеть то, чего он раньше не видел и чувствовать такое, от чего в груди стеснено и хочется сорвать путы, снять этот груз, бросить под ноги, чтоб остаться нагим, лёгким. Чистым. Только всё это блажь, невозможно такое — нет на нём никакого груза, кроме ножа да секиры — потому Боян поспешил избавиться от этого ощущения. Он резко двинул вперёд, обогнул поваленные деревья, преодолел остаток леса и вышел на открытое пространство. Оказался на краю каменной долины. Взгляд тотчас же упёрся в чёрный круг провала меж скал, на который он набрёл ранним утром. Как он к нему вышел? Боян нахмурился, сжал крепче челюсти в накатившем раздражении — он всегда так делал, когда не мог до конца понять сути происходящего, когда что-то от него ускользало. Вот как сейчас: нечто было совсем рядом, окружало, таилось за завесой, но что это такое распознать никак не получалось. Это нельзя было обозначить, назвать словами — даже сама мысль дать ему имя казалась бредовой. И всё-таки в этом месте оно было: неописуемое, чудно́е. Незримое присутствие, которое вело, подсказывало, показывало. Давало ориентир, шептало в затылок — как утром, на охоте… Боян испытывал ровно то же чувство, когда смотрел на тёмный вход в черноте скал. Он заставил себя отвести взгляд, зацепиться им за расплавленное золото над игольно-острой кромкой леса — сейчас червонное, жгущее небо и расплывшиеся по нему облака. Смотрел долго, а потом не удержался: скользнул глазами обратно на зелень чащи, голубизну озёр, черноту камней. И снова уставился в идеально ровный круг посреди них — как рукотворный, будто не природа поработала, а человек. Свет гас, уходил постепенно, и всё же ярко освещал долину, а вместе с ней угольный вход пещеры, которая тянула к себе, манила. Вызывала доселе незнакомое чувство — тьмы и света, конца и начала, тайны, которая хранится только для Бояна, для него одного… Да к Черноликому всё!.. Вблизи вход был больше, темнее, казался бездонным, словно зев сказочного чудища (или скорей нора гигантского червя, причём плотоядного), но Боян теперь не сомневался — если он принимал решение, тут уж его было не остановить. Он только проверил крепление секиры и свободно ли выходил нож, а потом ступил в окружённое гладким камнем пространство, даже пригибаться не пришлось. Прошёл немного, свет постепенно стал тускнеть и Боян запоздало подумал, что надо было об огне позаботиться, но тут, к его удивлению, обнаружился воткнутый в землю факел — похоже, Боян был здесь не первым. Может, Тиро сюда ходит, это что-то типа места для молитв?.. Странно, почему он про молитвы подумал? Про нечто священное. Духов… По затылку протянуло чем-то холодным, скользким, но то наверняка сквозняк: Боян в потустороннее не верил, он считал, что бояться следовало не призраков, а живых — вот они действительно могут напакостить. А ещё он не молился. Не хотел. Нет, он поминал божеств, их имена часто слетали с его языка, но то была привычка, присказка, не настоящее обращение к ним. Он не нуждался в их помощи, не просил ни о чём — ведь для такого нужно было в них верить. А он давно не верил ни во что, кроме себя. И ни на кого кроме себя не рассчитывал. Боян продолжал идти несмотря на то, что круг света позади стал совсем мал, постепенно таял. Однако по мере того, как темнота сгущалась, факел в его руке вдруг начал легонько светиться. И чем дальше он шёл, тем всё более тот разгорался — вот только не привычным оранжевым, а голубовато-синим. Поначалу это было сродни ночному свечению озёр в долине, а потом, когда Боян оказался в полной темноте, факел словно бы вспыхнул, источая волны холодного огня. Действительно холодного — Боян убедился в этом, когда его коснулся, осторожно провёл пальцами по вьющимся языкам. Ему казалось, он идёт достаточно долго, но пока ничего не менялось — всё тот же камень, слишком гладкие стены, только уклон вроде как пошёл вниз, но тут ни в чём нельзя было быть уверенным. Туннель всё тянулся, а Боян всё шёл, нащупывая для себя зыбкий путь посреди тьмы. Она была кромешной, непроглядной. Лишь тени жили у её границы, ползли за спиной по земле, карабкались вверх по стенам — и то потому, что синее пламя давало им пищу, позволило проявиться. Мелькнула шальная мысль — а что, если впереди и впрямь окажется нечто опасное?.. Способное причинить вред, враг?.. Внутри тут же шевельнулось знакомое — то, что первым приходило на помощь. Готовность к схватке, чистая животная злость всегда была частью. Бояна. Тем, что он носил в себе, сколько себя помнил. Он не знал откуда она пришла, когда, почему была такой стойкой — она просто была в нём. Защищала его, опекала, спасала. Вмиг оборачивалась алой яростью и бросала на врага, вела в бой, — но из него же за руку и выводила. Помогала чувствовать себя неуязвимым… Таким быть. Эта стена огня, щит кипучей силы палил всякую угрозу, любого, кто посмел стать на пути. Но и самого Бояна тоже. Война, его верная спутница, всегда была с ним. Вот только не рядом — она была у него внутри. Более того — он зависел он неё, он в ней нуждался. Потому что только там, на ней — в противостоянии, открытом бою — он тратил изъедающий его гнев, которого временами становилось слишком много. Именно там Боян стравливал его, отпускал, благословенно отдавал другим. Крики, удары, кровь, разрушение — для кого-то они были адом, для Бояна же — долгожданной песнью. Колыбельной. Чем-то хорошо знакомым — как стены родного дома, в который ты неизменно возвращаешься. Испытывал ли Боян страх? — Разумеется. Боялся ли он смерти? — Он был бы глупцом, если б о ней не думал. Но в то же время в нём было нечто большее — то, что всё это превозмогало: неистовость, некий инстинкт. Первичный позыв, ломающий сомнения, грядущую боль — Боян не страшился её испытывать. Он давно понял, что может её выдерживать, умеет. Если видит за ней цель. Большинство боль порабощает. Она становится тем, что определяет их жизнь в попытках скрыться от неё, избежать — а вот Боян от неё не бежал. Оставался с ней, в ней, брал в себя, смотрел прямо в глаза. Действовал вопреки. Истекая кровью, Боян не отворачивался от своих ран, не пытался он них избавиться, побыстрей залечить — он шёл им навстречу, проживал каждый момент поражения. Учился. Видел собственную слабость и находил чужую, а она всегда открывается в момент мнимого торжества. И тогда — понеся урон, претерпев его, получив в награду свой путь к победе — он бил. Наверняка. Оборачивался в нечто бешеное, неукротимое. Неживое. Становился орудием собственной воли… Вот в такой момент, один из них, к нему пришло знание — он может сделать с собой что угодно. Победить себя же — единственного, по сути, врага. И тогда он почувствовал свободу. В первый раз по-настоящему ощутил бьющую в нём жизнь. Родился — да, это было сродни новорождению. Ведь страх, боль, смерть — то, что мы испытываем, появляясь на свет. А нам-то кажется, что мы умираем — покидаем привычный мир материнской утробы, где мы пробыли по нашим меркам весь свой век, всё отведённое нам время, чтобы пойти навстречу неизвестному, а значит опасному, наводящему ужас, необратимому. И теперь Боян шёл обратно — в темноту, в бездонное чрево. Лоно поглощающее и дающее, опасное и принимающее тем гостеприимным теплом, которое может дать только мать. Он и впрямь чувствовал его — исходящее от стен, текущее под землёй, плывущее в спёртом воздухе… Кажется, он действительно спускался всё глубже. Когда Боян решил уже было, что эта дорога не закончится никогда и подумал не повернуть ли обратно, он узрел. Впереди мелькнуло алым, отблеском настоящего огня, а потом красный стал зарницей, вспыхнул раз, другой и больше уже не утихал. Сиял робко, поначалу едва заметно, а потом начал набирать силу — по мере того, как Боян шёл к нему. В итоге стал таким ярким, что не нужен был другой свет. Пещера была столь огромной, что её своды терялись в вышине, укрытой чернильной мглой. Видны были лишь стены — и то их часть, попадающая в алое зарево. А вот пол можно было рассмотреть в подробностях: его удивительно гладкую поверхность, напоминающую лабиринт, линиями которого служили протянувшиеся повсюду трещины. Они горели, светились кровавым, исходили жаром и Боян понял, почему — когда заглянул в одну из них, осторожно приблизившись. В ней, в её глубине неспешно тёк густой огонь, расплавленные недра самой земли. Словно огненный змей он ворочался под сковавшей его скалой, вился, прогрызал себе путь, но наружу так и не выходил — не имел на то силы. А пока ползал под чёрным камнем, жил под ним, выжидал — до поры до времени. Эта мысль — стоять на хрупкой грани стихии, способной враз тебя уничтожить — пробирала, гнала по хребту волну мурашек, но и вызвала чувство странного упоения. Восторга от прикосновения к чистой силе. Боян сам не понял, как сделал шаг, другой, последовал за алым змеем под ногами, пошёл вдоль одной из трещин. Там, где она сливалась с другой переступил, выбрал иной путь, дойдя до распутья снова свернул. Не вполне осознавая, что и зачем он делает, он продолжал идти — туда, куда стекался огонь. Он привёл его к горящему оку. Трещины и в самом деле были похожи на глаз с красным зрачком посреди, взирающим на Бояна пристально, пробирающе. Недовольно — будто он был тут не вовремя, не по праву, потревожил чужой покой. Раскалённая лава мрачно ворочалась, исходила дымом, тяжело булькала кровавым кипением, а Боян всё стоял перед жерлом-оком, смотрел в него, покуда глаза не наполнились тем же красным, и никак не мог оторваться. Не мог не чувствовать низкий гул, биение где-то внизу, в горе, ещё ниже. В самом ядре этого места, пещере, в собственном нутре… Время сделало кульбит и стало вдруг очень, очень тягучим. Постепенно застывало, шло всё медленней, цепенело… А потом хлынуло, обрушилось, погребло под собой, сжало грудь и не давало вдохнуть так долго, что всякий свет померк, как и ощущения собственного тела — его больше не было, оно прежнее перестало существовать, сметённое новой правдой, призванной оттуда, откуда не возвращаются. Вокруг ревело, билось, стенало. Выворачивало наизнанку, пожирало… Как вдруг отпустило. …Всё было сплошь гарью, углём, костром. Великим пожаром, который даже сейчас не угомонился, после стольких ему подношений. Всполохи были похожи на грозу, пронзали ночное небо. Танцевали в нём серебром и алым, взметались искрами, грохотом и ревущим пламенем, что сметало за собой всё, даже камни. Здесь были только они — один за одним они складывались в дороги, стены, высокие башни, теперь надломленные, рухнувшие. Рушилось всё, до сих пор — хотя, казалось бы, больше нечему: пожары поглотили каждую пядь земли, умыли огнём начисто, слизали с неё жадными языками всякую жизнь, оставив после себя лишь то, что сгореть не могло. Железо, орудия. Кости. Почему-то было очень тихо. Звуки ушли, спрятались, отказывались явиться. Вместо них осталась одна глухота, в вязком мареве которой так легко было представить, что ничего нет, всё это неправда. Просто сон. Глаза закрылись, когда невыносимо горячий ветер омыл кожу, опалил дыхание жаром, унёс в небо ворох тающих одна за одной искр и вместе с ними поминовение об ещё одной душе, отданной сегодня великой жатве… Когда же они открылись снова, мир изменился. По палёной земле ступали боги. Стая шла сквозь пепелище, взметала тяжёлой поступью прах и тлен чёрного савана, несла на загривках смерть, но та уже была здесь, сняла свой урожай, оставила за собой лишь безмолвие. Абсолютную тишину и онемение холода — вот и всё, что достаётся тем, кто сумел схорониться от её глаз. Выжить. Они были всё ближе — следовало бежать, но Боян не стал. Не пытался. Только смотрел, как стая надвигалась на него, заполоняла небо, а потом и вовсе закрыла его. Долго стояла — молчала, наблюдала, — а потом вперёд вышел белый волк. Его тень сливалась с ночной бездной, а пасть казалась такой огромной, что могла враз поглотить, но отчего-то Бояну не было страшно, когда вожак склонился, легко подхватил его и поднял. Рассмотрел, поднёс ближе, нутром почуял. — Сильная кровь. Он был холодным и твёрдым, вереница лун отражалась в зеркале его глаз, но Боян по-прежнему не боялся — его учили не бояться богов, а почитать, являть уважение к ним и к себе, ибо равны они, едины — часть одного мира. И он не струсил, не стал звать мать, ибо звать было больше некого — он смело положил свою ладонь на лик зверя. Стая одобрительно заворчала — и громче всех их вожак. — Станешь волком? «Хочешь жить?» — услышал Боян, ведь это было одно и тоже. И Боян согласился. Объял руками стальную шкуру. Он тоже хотел быть богом. Небо было чёрным, звёздным, коптящим догорающими повсюду пожарами. Оно мягко колыхалось, сияло летящими вверх метеорами, что оставляли за собой хвост серебряного огня, а белый волк всё нёс Бояна на себе, прижимал к груди, осторожно держал своей когтистой лапой. Баюкал. Седые луны пели где-то в вышине, предсказывали новую судьбу, плели её из своих волос и звёзд своими старушечьими пальцами и Боян им не противился. Он знал — так должно быть. Таков его путь, его предназначение, ибо боги сделали для него величайший подарок. Не важно, что было раньше, не важно, кем он родился — ныне ему было уготовано уйти из этого мира и воплотиться в другом. Надеть на себя шкуру хищного. Стать зверем. ***