Носферату

Shadows — Tommee Profitt & Sam Tinnesz

      1 октября 1798 год       Дневник Йохана, запись двенадцатая       Чонин коротко выдохнул, нерешительно глядя на заголовок поверх пустого пузырящегося листа в альбоме перед собой и перебирая карандаш в длинных пальцах. Он не делал новых записей с середины сентября, все это время ведя немыслимый, бесполезный и заранее проигранный бой с тем, кого люди с удовольствием бы растерзали и сожгли на месте, узнай они об истинной сущности загадочного господина, проживающего в «проклятом» поместье. Теперь с непривычки карандаш и дневник казались юноше чуждыми инструментами в его же руках, и несколько долгих минут он не мог сообразить, о чем именно писать.       Наконец, после краткой рефлексии и небольших раздумий он все же собрался с мыслями, глубоко вздохнул и опустил грифель на желтоватую поверхность листа.       «За прошедшее время я окончательно убедился в том, что мой рассудок разительно отличается от того, каким был по приезде в Брашов.       Пережив ужас и смятение, на которые, как верно отметил Кристофер, я обрек себя сам, я чувствую, что тьма теперь не является мне врагом, а серебряное распятие — божественной и неоспоримой защитой. Я даже утратил привычку молиться и теперь делаю это только за приемом пищи вместе с дядей.       Он, к слову, после той встречи с Кристофером тоже словно неизгладимо поменялся — эти изменения могу заметить только я, потому как нахожусь рядом с ним чаще остальных. Дядя больше не печется о том, куда я выхожу из дома, и я чувствую себя вновь свободным, каким был в Хансоне. Наверное, было грешно прибегать к помощи дьявольских сил, чтобы избежать наказания или чего пострашнее, но, как уже было упомянуто выше, распятие для меня отныне — не защита, а значит, и перед Господом я тоже более не в ответе.       Теперь рядом с Кристофером я воистину чувствую себя спокойно, хотя знаю, что он мог бы в любой момент впиться в мое горло точно так же, как я мог бы без предупреждения вспороть его сердце. Мы с ним оба знаем, что являемся друг для друга жизнью и погибелью одновременно, по-прежнему держимся на расстоянии вытянутой руки, чтобы не лишиться ее, но я вижу в его взгляде, в его движениях, что он тоже чувствует эту потустороннюю магнетическую тягу, с которой меня неизменно влечет к нему, а его — ко мне.       Я пока более не говорил с ним об этом, но при удобном случае мне было бы действительно интересно узнать, что же все-таки происходит в глубине его полумертвого тела в те моменты, которые мы нередко проводим наедине…       Я счастлив знать, что он — не безусловное зло и что в моей душе до сих пор живы сострадание, радость и любовь к искусству. Я успешно продолжаю работу над бюстом хёна (снова появилась привычка так его называть, что ему это по-прежнему не нравится) и все так же время от времени посещаю его поместье. К нам в особняк Кристофер ходить отказывается, поскольку обоснованно опасается того, что еще одна встреча дяди с ним может пробудить его утраченные воспоминания о том роковом утре.       Как я уже писал, рядом с хёном мне теперь спокойнее, потому что в нем самом стало меньше темного беспокойства. Не знаю, связано ли это с тем, что он избавился от портрета Фелиции, но мне отчего-то кажется, что так оно и есть. Любые разговоры о ней и любой малейший намек на ее присутствие ранее вызывали в Кристофере необъяснимую мрачность, и весь он становился похож на дикое, злое животное, напуганное далекими раскатами грома.       У меня нет нужны говорить с ним о ней, поскольку мне самому неприятна ее призрачная личность, к тому же из всех обрывочных, судорожных фраз хёна на данный момент я знаю достаточно, и мне этого хватает. Возможно, при жизни Фелиция была действительно несчастным ребенком, которого, как и многих девочек до нее, родители грезили выдать замуж за какого-нибудь зажиточного старика… Кто знает, сколько десятков лет она провела в плену своего навеки юного тела? Наверное, в ее глазах такая участь была отличным способом избежать не менее печального исхода событий — под венцом с противным ей мужем.       Быть может, носферату стали для нее спасением, если это дитя молило о защите не Господа, а Дьявола… Вот только почему Кристофер должен был стать жертвой этого бессмертного страдания, если он был простым мужчиной, невиновным в грехе этой златовласой дьяволицы?

Ч.»

      Поставив точку, Чонин еще раз задумчиво пробежался глазами по только что сделанной записи и отпустил карандаш, позволив ему свободно покатиться по мягкой поверхности тетради. За окнами поблескивало вечернее солнце, заливая мастерскую приглушенными лучами цвета свежей желтой бумаги; лес пестрел крупными темными пятнами хвойных деревьев, лишь местами перемешанных с ржавой осенней листвой. За пыльными окнами наверняка было неприятно прохладно. Бюст Кристофера мягко сиял в свете падающего на него солнца, привлекая к себе внимание юноши и мягко вынуждая его посмотреть на белый оформленный обломок.       Кристофер действительно не лукавил и был прав в том, что Чонин талантлив. За пару недель Ян полностью завершил начатую треть лица и начал работу над чужими губами, второй половиной носа и вторым глазом, поскольку прежде всего остального ему не терпелось увидеть под своими пальцами все лицо Бана целиком. Черты Кристофера и без того чрезвычайно сильно напоминали белый мрамор, но из-за большой разницы в температуре их кожных покровов Чонин не мог свободно его коснуться, а прикосновение через ткань перчаток не передало бы желанное ощущение даже наполовину.       Ян много думал об этом, сокрушительно гадая над тем, как бы хён позволил ему коснуться своей мертвенно-бледной кожи. После всех произошедших событий первое время Чонину вовсе казалось, что тот его избегает или старается держаться на расстоянии дальше и больше, чем позволял себе ранее, — теперь Бан наблюдал за юношей по-прежнему внимательно, но теперь это внимание было странным и, наверное, стоило бы выразиться, даже сочувствующим, словно Чонин был калекой или душевно больным. Впрочем, о втором варианте сам Ян не мог судить здраво, поскольку даже для самого себя уже определил, что в его сознании однозначно что-то повредилось или подменилось, да и о словах вампира касательно своей «нездоровой» крови он не забыл. Он не испытывал более никаких недомоганий, и сон его был легок и спокоен, но на глубине его души отныне тихо мутнел неприятный осадок, время от времени напоминающий Чонину о том, что он не полностью свободен, как ему хотелось верить.       Если бы Кристофер был простым, смертным человеком, Ян бы решил, что его отношение к нему теперь стало в какой-то степени бережным, но к вампиру подобное слово применить было невозможно и немыслимо. Чонин ненароком вспоминал о привычном снисхождении, что было особенно характерно для Кристофера в их первые встречи и что так не любил сам Чонин. Он пока не говорил об этом с Баном и до определенной поры старался спокойно и разумно убеждать себя самого в том, что он неизменно здоров, свеж и молод, но какая-то жалкая, отчаянная часть его сознания все равно продолжала свербеть и напоминать о «погрешности» собственного тела.       Иногда по утрам в ванной комнате Чонин разглядывал себя в небольшом зеркале дольше обычного, и с каждой секундой под натиском беспокойных мыслей и игр разума лицо его в отражении искажалось все сильнее, а тело то тут, то там начинало неприятно зудеть и щипать.       Навязчивая галлюцинация исчезала сразу же, как только юноша вытирал лицо полотенцем и натягивал свежую рубаху, отгоняя от себя пустые волнения. Ему не нравилась мысль о том, что теперь с ним нужно было обращаться так, словно он рухнет без сознания от любого неосторожного вздоха с чужой стороны.       Последние несколько дней выдались по-осеннему прохладными, но на удивление очень солнечными, пусть и не приносящими много тепла, и с Кристофером Чонин не виделся. По просьбе дяди он даже нанялся в город помощником почтаря, поскольку из-за затяжного исследования сбережения Иона начали проседать, а взяться за что-то дополнительное у него не было ни времени, ни сил, поэтому старик Ян был рад проживанию у него племянника как никогда.       Чонин, пускай и не горел желанием носиться по городу с сумкой наперевес, принял дядину просьбу спокойно — все равно его руки начинали ежедневно уставать от однообразной работы с мрамором, и увидеться с хёном кроме как ночью пока не предоставлялось возможности.       Для помощника посыльного юный Ян был сложен идеально — невысокий, быстрый и стройный, не требующий много еды и легко преодолевающий расстояния между домами, а непривычный для горожан узкий разрез глаз удавалось скрывать под отросшей челкой и шляпой с низким козырьком.       Чонин в принципе не часто ходил в город, и потому опыта общения с местными жителями у него было с наперсток. От дяди он знал несколько дежурных фраз, которые помогали ему в общении, но на крайний случай Ион советовал племяннику делать большие глаза и прикидываться немым (правда, признаться честно, юноше было от этого неловко, потому как он от таких поучений невольно и несколько виновато вспоминал Мирчу, что прислуживал Кристоферу). Он также наказывал Чонину ни в коем случае не ввязываться в драки и не позволять другим поднимать на себя руку: «Главное, передать письмо, а все остальное — не твоя забота».       Посыльная сумка младшего Яна походила на его собственную, что пылилась где-то в мастерской, и в ней никогда не накапливалось много конвертов — обычно его отправляли доставлять почту в самые дальние уголки Брашова по всякой мелочи, вероятно, не доверяя юноше «сомнительного происхождения», но его самого это вполне устраивало. Единственным минусом в такой работе было то, что Чонину часто приходилось пересекать Брашовский рынок, куда стекались главный смрад города и вся низость его населения. Помимо торговцев здесь топтались цыгане, калеки и прокаженные, юродивые, верующие фанатики и даже самые дешевые проститутки, которых не хотели брать в центре города. Чонину, выросшему в более аскетической Азии, вся эта грязь и разврат были чужды. Каждый раз заходя на эту Богом забытую широкую улицу, он натягивал шляпу ниже на лоб, прижимал сумку с письмами ближе к груди, поглубже задерживал дыхание и старался идти быстро, но незаметно, сгибая спину, чтобы казаться еще меньше, чем он был в самом деле. Обычно ему удавалось ускользнуть за ограду рынка быстро и без неприятностей, только иногда приходилось отстегивать пару медных прицепившимся за ногу пьяницам — лишь бы поскорее оставили в покое.       Отчего-то ему казалось, что новый день окажется как раз таким — «неприятным».       Еще в обед Ян с дядиной помощью рассортировал свежие конверты по адресам, мысленно прикидывая в голове, как ему стоит выстроить свой маршрут таким образом, чтобы доставить все письма в течение дня вовремя, то есть до «комендантского часа», когда все ставни в городе наглухо запирались, охраняя людей от зла, которого было принято в строгом порядке сторониться.       Молодые пальцы в очередной раз перебирали сухие теплые конверты (некоторые из них благостно пахли духами), когда Чонин неожиданно замер, уставившись на одно из писем. Сердце его в тот же миг забилось и запело от предвкушения новой встречи, потому что письмо это было адресовано никому иному, как Кристоферу, прямиком в Северное поместье, а это значило, что Чонин должен будет вновь увидеться с ним.       Конверт был, кажется, от какого-то лорда, фамилии которого юноша не знал, к тому же, сейчас это было не так важно. Он больше удивлялся тому, что не обратил внимание на знакомую фамилию сразу, когда занимался сортировкой конвертов, да и дядя никак этого не отразил, хотя сам наверняка видел злополучное «Лорду К. Бану», изящно нацарапанное чьей-то чужой рукой рядом с круглой алой печатью поверх желтоватого пергамента.       Никогда еще Чонин не спешил в город с такой жаждой, что истязала его сейчас. Казалось, что ноги сами несут его быстрее вперед, чтобы юноша мог поскорее расквитаться с чужими письмами и напоследок наведаться в гости к хёну, — разумеется, исключительно под предлогом рабочих обязанностей.              Господин Мареш (или, как произносил Чонин, — Марещи), нелюдимый хмурый старик, чье наследство состояло всего из каких-то старых сундуков и маленького полудохлого стада тощих коз, тоже проживал на окраине города, только с восточной его стороны, и дорога к его дому лежала именно через рынок. Обойти можно было лишь по лесу, но Ян не был уверен в том, что готов снова ступить на те сумрачные земли, воспоминания о которых все еще отзывались в нем мерзлым, липким ощущением и легкой пульсацией в начисто забинтованной с тех дней левой ладони. Порез, оставленный тонким серебряным лезвием и оскверненный ртом вампира, заживал довольно долго, но не болел и не беспокоил Чонина, а потому тот старался лишний раз более не вспоминать ни о нем, ни о событиях, приведших к этой ране.       Брашовский рынок встретил его уже привычным смрадом и презрением, которое сочилось из морщин и жирных складок практически каждого лица, глядящего на Чонина. Местные жители не любили ни «юродивого Яна», ни его «желтого» племянника, и потому относились к юноше если не с враждебностью, то по крайней мере с неприятной брезгливостью, неприличным любопытством и особенно с пустым снисхождением — Чонин ловил себя на мысли, что начинает ненавидеть эту людскую эмоцию. Она вызывала в нем ассоциации с Кристофером в их первые встречи, и иногда юноша даже ловил себя на мысли, что испытывает нечто, отдаленно напоминающее сожаление, — сожаление о собственной любопытной и не знающей, когда нужно остановиться, природе. В то же время он ясно понимал, что без всех произошедших с ним событий Трансильвания задушила бы его своим презрительным равнодушием, и он сгинул бы от тоски в этих краях — чужой, неприкаянный и не нужный никому.       Юркнув за покосившийся деревянный забор, оцеплявший рыночную улицу, Чонин по привычке прижал сумку с остатками почты к груди, поправил лямку на плече и коротко огляделся. К его удивлению, нынче здесь не было столько народа, сколь он привык видеть довольно часто, — то ли торговые лавки уже опустели, то ли первоначально были заполнены скудно и худо. Чонину это только играло на руку, ведь чем быстрее он сумеет пересечь рынок и доставит конверт господину Марешу, тем быстрее сможет оказаться в стылых, гостеприимных объятиях Северного поместья.       Ян практически без препятствий миновал большую часть торговых рядов, морщась от шума и неприятного запаха, витавшего буквально повсюду, и уже надеялся спокойно пройти до калитки у выхода с улицы, но совершенно внезапно дорогу ему преградила старая сутулая цыганка с изрезанным морщинами лицом и толстым золотым кольцом в правом ухе. Глаза ее были черными, но не такими беспросветными, каким был правый глаз Кристофера, — во взгляде старухи, где-то на самом дне глазниц, плясал маленький, живой огонек, от чего глаза ее напоминали тлеющие и почти остывшие угли в камине, вспыхивающие крошечными алыми искрами при малейшем дуновении ветра. Цыганка смотрела на Чонина снизу вверх, челюсть ее двигалась странно, словно она неустанно что-то пережевывала, и во взгляде ее читалось что-то незнакомое, темное и тяжелое. Юноша остановился, несмело глядя на нее из-под козырька своей шляпы и не смея произнести хоть какое-либо слово.       — Чужак, — старуха подняла вверх сухой указательный палец, похожий на обломленный сук с дерева, и ткнула им в сторону Яна. Голос ее был так же сух, как и ее лицо, и неприятно скрежетал за позолоченными зубами. — Чужак и богохульник. Земля тебя не выносит, сгинешь в ее недрах живьем вместе с Дьяволом.       Сердце Чонина испуганно сжалось, и шею его затопило удушающим жаром. Он трусливо огляделся по сторонам, но никто не смотрел на него — жизнь на рынке по-прежнему текла своим чередом, не останавливаясь и не уделяя ему никакого внимания.       Слова цыганки будто обнажили юношу перед ликом небес и пред всеми ходящими под солнцем людьми. Теперь он чувствовал страх и стыд, словно все вокруг знали о его грехе, знали о Кристофере, словно сам Чонин стоял здесь, посреди торговой улицы, оголенный по самую душу — без одежды и даже без кожи, потому как все его тело в этот миг горело отчаянной боязнью быть разоблаченным.       Старуха тем временем сделала шаг ближе к нему, глаза ее стали злее, а голос — еще скрипучее, и она с великим презрением и горькой ненавистью выплюнула в онемевшее молодое лицо:       — Нет тебе места среди живых, коль ты с Дьяволом под руку ходишь!       — Не тебе о Дьяволе да о Боге сокрушаться, ведьма.       Знакомый голос раздался за спиной Чонина как божественное спасение, и юноша быстро обернулся, тут же встречаясь взглядом со стоящим позади него Кристофером. Левый глаз его был все так же покрыт повязкой, чтобы не выдавать инфернального бельма, а руки его, неизменно облаченные в перчатки, сжимали трость чуть сильнее, чем обычно.       Он быстро отвел глаза от выдохнувшего с облегчением Чонина, деликатно завел его за свое плечо и равнодушно замахнулся тростью на пригнувшуюся цыганку. Чонин мог бы поклясться, что она в этот момент озлобленно зашипела, подобно испуганной кошке перед клыкастой мордой бешеной собаки.       — Пошла отсюда вон.       Кристофер не повышал голос, но слова его прозвучали невообразимо холодно и резко, подобно хлесткому удару бича. Старуха отвратно сплюнула на землю прямо ему под ноги и заковыляла прочь, горячо бормоча что-то себе под нос про бесовское отродье, когда серебряный набалдашник трости вновь угрожающе сверкнул в воздухе.       Бан проводил ее тяжелым, мрачным взглядом и наконец обернулся к Чонину, все еще стоявшему истуканом позади него.       — Что она тебе говорила?       — Сказала, что я хожу под руку с Дьяволом и сгину в земле вместе с… — Ян запнулся, едва не сказав «с тобой», и неловко поправил козырек на лбу. — С ним. Ну, с Дьяволом.       — Презренные отбросы… Она прикасалась к тебе? Давала что-то в руки? — Кристофер грубо схватил оторопевшего юношу за плечо и уволок подальше с основной дороги, поспешно осматривая его с ног до головы и указывая на посыльную сумку, пока тот отрицательно мотал головой. — Что там у тебя?       — Письма… — Чонин глупо моргнул, как будто сказал нечто само собой разумеющееся, но тут же спохватился, увидев недоверчиво изогнутые брови Бана, и сунулся в сумку. — Верно, ты же не знаешь! Я теперь временный помощник почтаря, помогаю дяде без гроша не остаться.       Он протянул Кристоферу слегка помятый конверт с алой печатью на его имя и, судя по тому, с каким мрачным непониманием тот посмотрел на имя отправителя, сделал вывод, что Бан тоже не имел никакого понятия о содержании предназначенного для него письма.       Вампир небрежно убрал конверт во внутренний карман своего сюртука и поправил трость в руках, встретившись взглядом с юношей.       — К кому ты шел через рынок?       — К Марещи, — Чонин неловко насупился, когда Кристофер снисходительно усмехнулся его акценту, и они вместе двинулись к калитке у выхода, минуя последние торговые лавки и пьяных зевак вдоль забора.       Пропустив Яна вперед и с тихим скрипом затворив за собой воротца хлипкой калитки, Бан глубоко вдохнул чистый, свежий воздух, что тянулся из возвышающегося вдалеке леса. Чонин обернулся, тоже взглянув на гигантские ели, черные верхушки которых сонно раскачивались под далекими порывами холодного октябрьского ветра.       Юноша зябко почесал едва заметно покрасневший кончик своего носа. В груди у него снова что-то неприятно кольнуло, словно кто-то тончайшим лезвием всковырнул недавно затянувшуюся рану.       — Что ты делал на рынке? — он неловко обратил свой взор к отмершему Кристоферу, в этот момент поправлявшему манжеты своей рубахи.       Тот невозмутимо пожал плечами и коротко ухмыльнулся. За изгибом его губ мельком сверкнуло острие клыка.       — Поддерживал статус занятого господина, что же еще? — Бан деловито вздернул подбородок, не удержавшись от тихого надменного смешка. Затем он деликатно повел тростью, указывая Чонину направление в сторону восточной части Брашова. — Мне проводить тебя? Вдруг старик Мареш сегодня в скверном расположении духа.       Вампир нагло подмигнул стушевавшемуся юноше, поскольку тому стало вновь неловко от воспоминаний о том, как они вдвоем несколькими днями ранее надурили его дядю по возвращении Чонина в дом. Теперь, после слов старой цыганки, Ян чувствовал странную, противоречивую боязнь заиграться, хотя казалось, что ступать еще дальше в темноту ему уже было некуда.       — Не стоит, Кристофер, — Ян пробормотал несмело, потупив взор и неловко поправив сползающую по плечу сумочную лямку. — Я, пожалуй, доберусь сам…       — Очень жаль. Мне казалось, что ты более не против проводить больше времени в моем обществе, — голос Бана звучал крайне обиженно и театрально, не выражая на самом деле ни единой тени искренней печали. — К тому же, сегодня в ночь я покидаю Брашов на пару дней — мы вновь не увидимся какое-то время.       Они уже свернули на размытую грязную тропу, ведущую к дому господина Мареша, и Чонин взволнованно обернулся к вампиру после этих слов.       — Но ведь сегодня только среда. Разве что-то случилось?       — Ничего страшного, мой дорогой Йохан, — Кристофер снисходительно покачал головой и беззлобно улыбнулся, положив твердую ладонь на чужое тонкое плечо. Глаза юноши были по-прежнему полны недоверчивой, тревожной искры. — Просто сегодня день, когда ровно девяносто восемь лет назад мое тело извлекли из утробы моей покойной матушки…       Голос вампира на этом моменте оборвался, а правый неприкрытый глаз его странно остекленел на мгновение, однако Бан тут же встрепенулся, растянув губы в привычной ровной ухмылке.       — В соседнем городке на Юге Трансильвании пару недель назад родились жеребята, я уже давно заприметил это молодое стадо. Планирую устроить себе праздничный пир — отметить еще один бренно и бессмертно прожитый год на этой земле.       Он рассмеялся как и всегда легко, на высокой ноте, но Чонин обратил внимание на то, что смех этот не был веселым.       Кристофер смотрел рассеянно, расфокусированно куда-то вдаль, лицо его в сером дневном свете вновь выглядело нездорово, даже мертвенно, каким оно, собственно, и было, и Чонин знал об этом лучше других. На долю секунды ему снова захотелось коснуться этой смертной восковой маски, попытаться прогнать темный морок из опустевших очей и вновь обернуть внимание вампира к себе.       Безрассудное, низкое и бессмысленное желание, которого Чонин вновь стыдился по своей нелепости.       — В таком случае, желаю тебе сытно провести свой… пир, — юноша неловко почесал за ухом, поморщившись от того, насколько низменно прозвучала эта фраза, и от того, какой посыл она несла за собой. — Я неизменно здесь, ты знаешь это.       — Разумеется, мой дорогой Йохан.       Бан убрал свою ладонь с его плеча, черный глаз его по-прежнему глядел в сторону, но Чонин все равно чувствовал на себе взгляд — демонический взгляд белого глаза, который, в чем он был уверен, пристально смотрел на него в этот момент сквозь темную ткань повязки на лице Кристофера. От этой способности тела вампира Яну каждый раз становилось искренне не по себе.       Он ушел по грязной «гостевой» тропе к дому старика Мареша не простившись. Кристофер долго стоял в тени деревьев, где Чонин оставил его, провожая чужую тонкую фигуру немигающим взглядом и чувствуя странное режущее чувство в груди, словно его собственное полное черной крови сердце слой за слоем спиливало его же ребра с обратной стороны грудной клетки. Как будто оно с отчаянной, немой яростью пыталось выскрести из своих стенок прогнившее, отвратное чувство, когда-то имевшее божественное звание «любовь», которую Бан испытывал много лет назад к той, чей портрет изодрал собственными руками еще в прошлом месяце.       Кристофер был бы счастлив, если бы у него действительно получилось вывернуть себя наизнанку — всего целиком, выкорчевать из каждой складки своего богомерзкого тела эту гниль и бережно поместить вместо нее тот робкий, непрестанный свет, что вампир видел практически каждый раз в узких глазах Чонина, — сохранить его и до конца своих дней быть точно уверенным, что игра со смертью воистину стоит свеч…

***

      После той встречи дни для Чонина начали тянуться невыносимо медленно. Писем в его смену стали распределять значительно меньше, работа с бюстом не клеилась — он пытался отвлечься на какое-то время и заняться изготовлением каких-нибудь гипсовых безделушек, но и это не приносило должного облегчения. Осенняя одинокая хандра давила на молодые плечи.       Чем дальше длился октябрь, тем холоднее и влажнее становилось на чердаке, — по словам Иона этот год в Брашове выдался на удивление очень неблагоприятным по погоде. От этого Чонин сильно расстраивался, поскольку камина в его мастерской не предусматривалось, а от мерзлого сырого воздуха пальцы стыли, гипс отсыревал, становился рыхлым и крошился от каждого неосторожного движения инструментом.       Бюст Кристофера светился в сером помещении мастерской белым недоделанным пятном, и если раньше Чонин избегал смотреть на него, чтобы не будить в своем беспокойном сознании жуткие страхи, то теперь он делал это для того, чтобы не испытывать странную пустую тоску в сердце. В его голове снова начинали рождаться тяжелые, неприятные для него самого вопросы, но после всего, что ему довелось пережить, они казались уже пустяковыми и нелепыми.       На чердак он забрался в очередной раз для того, чтобы перенести оставшиеся листы бумаги в спальню — в тепло и сухость. Был уже поздний вечер, и потому в мастерской было темно, только свет от выглядывающей из-за облаков луны разливался по деревянному полу, мягко очерчивая силуэты интерьера белыми пятнами и штрихами.       Выдохнув маленькое облако пара и не держа в руке даже свечи, Чонин наощупь прошел к комоду, чтобы достать оттуда бумагу, но внимание его неожиданно привлек среднего размера поблескивающий пернатый комок черного цвета, расположившийся на подоконнике. Юноша замер и нерешительно повернул голову.       Каково же было его удивление, когда на окне он увидел ворона, преспокойно сидящего на ровной поверхности и не мигая глазеющего на отсвечивающий в лунном сиянии бюст Кристофера. Чонин, уж вновь позабывший о том, для чего поднялся в мастерскую, протер глаза, чтобы удостовериться в том, что ему это не снится, и сделал маленький шаг в сторону окна. Птица медленно повернула свою гладкую круглую голову, уставилась черными бусинами глаз прямо на него, и что-то в этом взгляде подсказало Яну, что именно этого ворона он уже видел однажды — в тот самый день, когда получил письмо от Кристофера.       Ворон тем временем все еще смотрел на юношу, время от времени наклоняя голову то вправо, то влево, словно действительно пытался понять — узнал ли его юноша или нет. На этот раз он не горланил, а просто наблюдал за человеком, неся в своем черном пустом взгляде скрытое послание.       Чонин медленно протянул руку, с опаской касаясь указательным пальцем мягкого темечка птицы, и позволил себе тихо улыбнуться:       — Он вернулся, да?       Ворон равнодушно отнесся к человеческому прикосновению, но от заданного вопроса пронзительно каркнул, встрепенулся и вылетел обратно в открытое узкое окно.       Чонин улыбнулся еще шире, спрятал эту улыбку в ворот своей рубахи и посмотрел на заглянувшую в комнату луну. Сердце его по-прежнему билось, как и в любой другой день до этого, но теперь он вновь по-настоящему ощутил этот сладостный, живой ритм. Со стороны он, наверное, походил на безумца (впрочем, он им и был) — разговаривал с птицей, улыбался собственным мыслям и радовался встрече с вампиром… Воистину невообразимое, нечеловеческое безумие.       Проведя ладонями по посвежевшему лицу и отбросив малейшее желание отойти ко сну, Ян тихо вышел из мастерской и, стараясь не скрипеть половицами, спустился вниз по родной винтовой лестнице. Старенький особняк был погружен в сонную тишину, откуда-то из глубин комнат слышался храп дяди. Чувствуя себя окрыленным вновь обретенной свободой и не так давно открывшейся ему смелостью, Чонин сошел на первый этаж прямо так, без верхней одежды, и сперва нерешительно коснулся медной ручки входной двери.       Октябрьская ночь встретила его мягкой прохладой без ветра. Юноша глубоко вдохнул свежий воздух, выдохнул с умиротворенной улыбкой и, как завороженный, спустился с крыльца и отправился в сад.