Носферату

Abysmal — hannah bahng

      Из сумрачной тишины сада подле особняка можно было слышать тихий размеренный скрип — Чонин медленно вращал колодезный ворот, поднимая из студеной глубины деревянное ведро и натужено при этом пыхтя. Сухая кожа неприятно стиралась о потрепанную рукоять, а заживающий своим чередом порез на левой ладони время от времени саднил, вызывая тупое тянущее ощущение, от которого юноше приходилось то и дело останавливаться и встряхивать рукой.       Наконец Ян с последним шумным вздохом опустил полное ведро на сырую траву перед собой и сосредоточенно выдохнул, глядя на собственное кривое отражение в черной дребезжащей воде. Из глубины леса, из этого сумрачного косматого моря стволов и сучьев раздался зычный клич ворона, вынудивший Чонина обернуться. Юноша медленно возвел глаза к ночному небу, на котором неизменно отсвечивал серебряный диск луны, и вновь коротко улыбнулся.       В груди, подобно слабому, но самому нежному пламени в сердцевине костра, теплилось мягкое чувство предвкушения чего-то, о чем Чонин страшился воображать еще месяц назад. Он опустил взгляд на уже успокоившуюся поверхность воды в ведре и медленно коснулся ее кончиком указательного пальца, от чего его кожу коротко кольнуло прохладой, а по воде, от самого центра и до деревянных стенок, тут же разбежались ровные, плавные круги.       Ян поймал себя на мысли, что это маленькое зрелище похоже на их с Кристофером связь — от одного малейшего, случайного прикосновения или взгляда по сердцу юноши всякий раз бежала точно такая же робкая дрожь, отдаваясь в каждой частице его существа поначалу боязливым, а затем сладостным трепетом пред чем-то неизведанным.       Для Чонина, не утратившего страсти ко всему новому и таинственному, Бан был самой восхитительной загадкой из всех возможных — сколько бы правильных ответов на его вопросы не находил Ян, этого всегда было бы недостаточно, поскольку в случае с вампиром за каждой отпираемой дверью возникала новая, вновь закрытая, и этот бесконечный таинственный коридор, казалось, не закончится никогда.       Услышав еще один далекий клич ворона, Чонин зябко вздрогнул, резко выдохнул и медленно погрузил ладони в ведро. Кисти его рук мгновенно окутало жидким прозрачным холодом, пальцы словно сжало охлажденными тисками, и он не торопясь разжал их, чувствуя, как вода мерно колышется внутри ведра от каждого его движения.       Ян тихо сидел с закрытыми глазами в ночной тишине неухоженного сада, окутанный одновременно осенней прохладой и сокровенным ощущением покоя, исходящего изнутри его сердца. Юноша молча отсчитывал минуты, необходимые для того, чтобы ладони его достаточно охладели, лишь изредка почти беззвучно выдыхая некоторые числа:       — Двадцать, пятьдесят, сто… Сто двадцать, сто восемьдесят, двести сорок…       Чонин больше не шевелил кистями, поскольку попросту не мог этого сделать, не приложив небольших усилий, — суставы его пальцев к концу счета уже порядком застыли, а кожа ладоней приобрела неприятный розовый оттенок и теперь казалась матовой и неживой.       В голове тихо и бархатно звучала не так давно произнесенная Кристофером фраза: «Иногда, чтобы коснуться чего-то или кого-то, приходится идти на определенные жертвы». В одну из их предыдущих встреч он отвечал Яну, что не чувствует явно ни одного прикосновения своими руками, поскольку все сосуды и нервные окончания в его теле давно застыли навечно. Бан объяснял, что если бы юноша коснулся его ладони, то вампир не почувствовал бы этого прикосновения так, как надо — словно у него сильно затекла рука, и теперь он мог ощущать только сухие отголоски того, что было доступно ему при жизни в полную силу. К тому же, для самого Яна это прикосновение было бы весьма болезненным, ведь температура тела вампира была практически в два раза ниже температуры человеческой — по этой же причине юноша мог постоянно чувствовать ледяное веяние, исходящее от Кристофера в его присутствии.       Из леса вновь раздался клич ворона. На короткое мгновение резко поднялся пронизывающий северный ветер, и Чонин медленно достал руки из воды, тут же прижимая их к теплой груди с судорожным вздохом. Застывшие пальцы начали стремительно краснеть, покалывать и пульсировать, и если бы Ян сейчас взглянул на них, он бы испытал отвращение, однако ему уже давно было чуждо это чувство — он, не медля больше ни секунды, ловко вскочил на ноги, покрепче стиснул озябшие ладони на груди и бросился в сторону леса — туда, где, как он был уверен, его уже ждали…       Чонина мало волновало то, что холодные влажные ветви деревьев хлестали его по лицу и плечам, словно пытаясь остановить, отговорить, но Ян был глух и слеп перед этим немым плачем природы. Он, как и ранее до этого, бежал вперед, навстречу одинокой унылой луне и голодной лесной мгле, окрыленный безумным чувством сладостного волнения и подгоняемый нетерпением поскорее увидеть, услышать и наконец прикоснуться — удостовериться в том, что его уже давно тлеющая душа не обманула его своим зовом…       — Хён! — Ян летел на крыльях своего воодушевления, дрожа всем телом и прижимая трясущиеся ладони к груди, ускоряясь еще больше при виде мелькнувшего за ветвями знакомого пруда на широкой поляне. — Хён, я.! То есть… Господин Бан! Кристофер!       Вампир выплыл из теней ровно с той же стороны, с которой появился в их самую первую встречу в августе, и Чонина пробрало мелкой дрожью от странного чувства дежавю. Он резко остановился, запнувшись о собственную ногу и едва не упав коленями во влажную холодную траву, глядя на то, как тихо, спокойно и в какой-то степени величественно шествовал к нему Дьявол, его личный прирученный Мефистофель, его очарование и агония в одном мистическом лице — белый и совершенный, подобно редчайшему образцу мрамора или той же луне, что висела сейчас над их головами и благословила их потустороннюю связь еще на закате прошедшего лета.       Кристофер действительно выглядел лучше, чем обычно, — Чонин мог увидеть это, когда тот подошел ближе и остановился на расстоянии в пару метров. Он не носил сюртука, и белая рубаха на нем свободно развевалась от коротких порывов ветра, не затянутая на груди тесьмой. Тени под его глазами были не такими глубокими, и лоб не был напряжен от едва заметной складки меж бровей, которую можно было заметить лишь при определенном падении света на это восковое лицо. Челюсти вампира были расслаблены, а губы естественным образом изгибались в легкой улыбке. От безумства в его взгляде практически не было и следа, и, если бы Бан был человеком, юноша бы решил, что он просто вернулся из хорошего путешествия, где смог вдоволь отдохнуть душой и телом.       Чонин не знал, что такого особенного произошло за последнее время между ними, ведь из-за различных мелких обстоятельств с начала октября они практически не виделись, а если и проводили время вместе, то лишь бегло и не так славно, как было в начале осени, когда юноша еще не догадывался о том, с кем связал свою судьбу, но сегодняшняя ночь, несмотря на тот кошмар души, что ему довелось пережить, действительно ощущалась по-другому — более сокровенно, словно они собирались вместе совершить какое-то таинство.       В какой-то степени так и было, ведь не зря же они оба, не сговариваясь заранее, вновь встретились на этом месте, и не зря же Ян прижимал теперь свои окочуренные ладони к собственной заходящейся дрожащими вздохами груди…       Кристофер это непременно заметил. Он медленно, не мигая, опустил взгляд, вопросительно изогнув бровь и в немом недоумении посмотрев Чонину в глаза прежде, чем заметил лиловый оттенок чужих отекших пальцев. Лицо его в одно мгновение окаменело и застыло в странной нечитаемой маске, глядя на которую Ян не мог определить, какие эмоции всколыхнулись в этот момент в нечеловеческом разуме вампира.       Юноша медленно отнял ладони от своей груди, нерешительно протянул их Бану и, выдохнув маленькое облако мерзлого пара, наконец произнес с дрожащей улыбкой:       — Я сегодня целых десять минут держал руки в колодезной воде, чтобы прикоснуться к тебе, Крис-хён.       Кристофер медленно, по-прежнему не мигая, поднял взгляд, уставившись прямо в глаза растерявшегося Яна, совершенно не ожидавшего такой реакции, и сделал шаг ближе, снова глядя на чужие ладони с разъяренной смесью отрицания и раздражения. Чонин дернул руки обратно к груди и неуверенно сглотнул, видя, как напряженно расширились крылья носа вампира.       — Этого недостаточно? Я могу искупаться в роднике, чтобы привыкнуть! — юноша робко вытянул одну руку вперед, целенаправленно поднося ее ближе к обледеневшему лицу Бана, искривленному какой-то горькой гримасой. — Чтобы касаться тебя дольше…       Кристофер невольно обнажил клыки и резко отстранился, почувствовав лишь призрак чужого прикосновения на своей коже. Чёрная свернувшаяся кровь вскипела в остывших жилах от прилива гнева и негодования.       Обморозил, обморозил свои прекрасные талантливые пальцы… И ради чего? Чтобы прикоснуться к демоническому уродству в человеческой плоти?       Вампир злился, но не на замершего перед ним юношу, а на себя самого. Злился за то, что на закате прошедшего лета поддался жадному порыву приблизиться, хотя ещё в первую их встречу чуял, что этот смертный для него непригоден. А сейчас этот самый смертный шел на какие-то совершенно безумные, ничем не оправданные жертвы ради одного единственного прикосновения к мерзкой сущности вампира…       Кристофер почувствовал, как в глубине его груди что-то болезненно надломилось — буквально или фигурально, он не сумел разобрать.       Чонин настороженно сжался, увидев, что Бан разозлен. Тот снова вцепился взглядом в его лицо и неожиданно наклонился ближе, тем самым вырвав из горла юноши короткий, но шумный вздох.       — Ты совсем из ума выжил?! — в ночном полумраке угрожающе сверкнуло острие клыков, но Ян даже не моргнул и не сделал ни малейшей попытки отстраниться. Вампир отчаянно обжег его робкое лицо ледяным дыханием. — Я за целый век не встречал более безрассудных созданий, чем ты, Йохан!       — Не целый век…       Всего три этих тихо произнесенных слова заставили гнев вампира испариться и в одно мгновение смениться немым замешательством. Он нахмурился в непонимании, не моргая и не отводя глаз от смягчившегося лица Чонина, чтобы не пропустить ни единой его эмоции, и вопросительно, с легким намеком на раздражение, дернул бровью.       — Тебе только девяносто восемь, хён, — юноша ответил со странным умиротворением в голосе, словно его ничего более не волновало и сердце его было наполнено нежным покоем. — Впереди ещё целых два года, чтобы встретить кого-то более безрассудного, чем я…       Кристофер снова дрогнул, когда чужие и так обожаемые им болезненно отекшие пальцы все же коснулись его лица.              В глазах Чонина, как и всякий раз до этого, мерцал едва заметный нежный свет, направленный только на Бана, и в них же можно было заметить проблеск странного сожаления — сожаления от того, что он все равно не чувствовал черты лица вампира так, как страстно того желал. Его пальцы были онемевшими и вздутыми от резкого столкновения внутреннего телесного тепла с холодом от воды в колодце, поэтому прикосновение к чужому лицу ощущалось для юноши пресно и блекло — точно так же, как сам Кристофер описывал свои омертвевшие тактильные восприятия.       — Мне нравится вампир… Дьявол. Один из тех, кого люди боятся, как огня, и называют порождениями ада, — опухшие, сморщенные кончики пальцев Чонина неуклюже пробежались по матовой щеке Бана, пока он завороженно скользил взглядом по его чертам лица, старательно запоминая каждый излом и изгиб. — Думаю, твой вопрос о моем рассудке не имеет смысла, хён…       Юноша сделал шаг ближе, чтобы не тянуть руки слишком далеко, и наконец положил вторую ладонь на другую щеку Кристофера, небрежно скользнув к линии его челюсти. Кожа вампира была заметно холодной, но этот холод не причинял Яну боли, а лишь бережно охлаждал его поврежденные вздутые пальцы. Они стояли так близко, что теплое дыхание юноши смешивалось с инфернальной мерзлотой и обращалось в легкий пар, — Чонин мог чувствовать короткие ледяные порывы, оседающие на его лице, когда вампир выдыхал через нос.       Вопреки сравнениям носферату с трупами, Кристофер не смердел, и даже вблизи ничто в нем не давало никаких намеков на разложение, словно внутри он был весь полый и выскобленный от трупной грязи, подобно набитому опилками охотничьему чучелу. Полную пустоту Бана, как внутреннюю, так и внешнюю, отрицала только сложная смесь эмоций на его лице, которая стала заметна еще сильнее, когда Чонин сделал еще один крошечный шаг ближе.       Теперь носы их практически соприкасались. Со стороны это выглядело забавно и даже нелепо в силу роста юноши, и могло показаться, что он собирается поцеловать вампира, однако Кристофер с трудом проглотил эту пошлую мысль вместе с раздражающим, удушающим комом поперек горла.       Он как никто другой знал, что Чонин весьма ощутимо тронулся умом (разумеется, не без его помощи), и первое время вампира это действительно веселило — еще с самых первых лет своего вампиризма ему нравилось это извращенное очарование от созерцания того, как жертва медленно, но верно сходит с ума. Сейчас же, когда мягкий свет в узких глазах Яна отливал легким безумным блаженством и его губы находились в паре дюймов от прожженного кровью на протяжении многих лет рта Бана, он испытывал нечто горькое и легкое одновременно, потому что юноша в последний момент судорожно выдохнул в его губы и все же отстранился, медленно подняв взгляд от чужих губ и вновь взглянув в демонические глаза напротив.       Чонин уже сделал несколько шагов по тропе, ведущей к безумству, но он до сих пор был человеком, а не потусторонним существом с извращенным разумом. Он не предаст свой первый поцелуй кровожадной твари, не станет прикладывать свои уста к подобной мерзости.       Пока нет.       — Странное чувство, — Кристофер произнес это тихо и надломленно, не отрываясь от болезненно нежных глаз Яна, но даже не пошевелился, когда чужая ладонь осторожно опустилась на его грудь в тщетной попытке нащупать застывшее сердцебиение. — Как будто в груди все резко стало шире. А еще что-то болит внутри и стонет, подобно душам грешников в пасти Сатаны. Я не помню, что это за чувство, Йохан, и не могу понять, отчего оно рождается только в те мгновения, когда ты смотришь на меня этим слишком человеческим взглядом…       — Сожаление, хён, — Чонин коротко улыбнулся, заметив, что отек на его пальцах наконец стал медленно сходить на нет, исцеляясь естественным образом. — Я тоже это чувствую. Часто. Когда смотрю на Брашов из окон дядиного особняка. Когда в очередной раз, склонившись до колен, передаю новый почтовый конверт кому-нибудь из горожан. Когда вспоминаю родной Хансон и утраченную, возможно, навеки семью. Когда по неосторожности откалываю лишний кусок гипса или мрамора от общей формы обломка у себя в мастерской. Когда мой взгляд ненароком падает на твое письмо, которое ты посылал мне еще в августе… Я его сохранил, не сжег, веришь? Я чувствую сожаление каждый раз, когда смотрю на тебя, понимая, что не могу полноценно тебя коснуться, и когда порез на ладони снова начинает саднить… Я чувствую сожаление даже сейчас — из-за того, что я все равно слабо чувствую твою кожу несмотря на то, что сам решил обморозить собственные пальцы. Я сожалею о многих вещах, Кристофер, но никогда, никогда о нашей с тобой встрече два месяца назад…       — Глупец… Тебе стоило бы это делать.       Кристофер надрывно выдохнул и одним быстрым и неожиданным движением снял с себя рубаху, тут же натягивая ее на оторопевшего юношу, чтобы добавить его телу хоть каплю дополнительного тепла.       Чонину нужна теплота, нужна любовь и опека. Ничего из этого Кристофер дать ему не мог, точно так же, как и Чонин не мог дать ему то, что нужно вампиру — свою кровь. Они были бесполезны друг для друга в этой странной пищевой цепи, выходящей за рамки человеческой, но, несмотря на это, Бан поймал себя на мысли, что почти за сто лет Ян стал его первой и единственной (после собственных не отмерших чувств к Фелиции) причиной сожалеть о своем проклятом бессмертии.       Вампир не был способен чувствовать физическую боль, но, поскольку он был еще достаточно молодой по вампирским меркам особью, ему по-прежнему не была чужда душевная боль, хотя среди смертных были широко распространены слухи о том, что нет никакой души ни у одного носферату.       Проклятие вампиров заключалось как раз в этом — их физическая оболочка была мертва и не могла проявлять терзаний души, которая не горела, как ей было положено в Аду, а мучительно медленно гнила и оттого бесконечно страдала, с каждым прожитым годом истончаясь и тлея все больше и больше.       «Жизнь» каждого вампира была уникальна — чьи-то души тлели быстрее, чьи-то — медленнее, и чем стремительнее протекал процесс отмирания души, тем ближе особь была не к смерти, но к своему физическому истощению. Чем моложе была душа новообращенного вампира, тем дольше он находился в молодом и свежем теле, а любовь, помещенная еще при жизни в эту самую душу, являлась для носферату одновременно и панацеей, и смертельным ядом — существо обречено навечно зависеть от этого последнего сильнейшего и высшего чувства, но оно более не способно избавиться от него или испытать это вновь к кому-то другому.       В этом была главная и самая крупная причина сожаления Кристофера; будь он человеком, то он непременно наложил бы на себя руки от всепоглощающего чувства вины, которое мог бы испытывать перед Чонином. Однако вампиры, пускай и обладали душой, по своей природе были воистину бессовестными созданиями, так что в настоящее время ни о какой вине со стороны Бана речи идти не могло. Он лишь логически приписывал себе это чувство той преобладающей частью своего мозга, которая не погибла после обращения, поэтому сейчас с полным осознанием своей ответственности спокойно вел продрогшего юношу обратно к особняку его дяди.       Чонин не сопротивлялся и был необычайно тих и смирен, все еще находясь под сладкой тяжестью безмолвной легкой печали и смущения. Смущение его было вызвано тем, что на нем все еще была чужая широкая рубаха, а Кристофер шел рядом с ним по-прежнему обнаженный по пояс, и пусть тело его больше не обладало такой привлекательностью, как при жизни, и сам Ян уже видел этот торс с сухощавыми рельефами, со стороны это наверняка было весьма бесстыжее зрелище: молодой лорд, раздетый, провожает смущенного юношу к его дому под покровом ночи.       — А если же дядя проснется? — Чонин замер на пороге перед дверью особняка и растерянно поднял взгляд на мотнувшего головой Бана.       — Скажешь, что снова бродил во сне от кошмаров. Я же уйти успею. Экая беда.       Вампир удивительно бесшумно надавил на медную ручку двери и распахнул ее, тут же затаскивая юношу внутрь и немедля ведя к его же спальне. Весь их путь до заветной двери сопровождался посапыванием Иона в одной из комнат дома.              В спальне Бан поспешно усадил Чонина в кресло перед камином, который тот, к счастью, не догадался потушить перед своим уходом, и обернул его в одеяло, одним ловким движением сорвав его с чужой кровати. Руки Яна неприятно побаливали под теплыми пуховыми складками и наощупь казались какими-то чересчур водянистыми.       «Как и его кровь», — пронеслось в голове Кристофера на одно опасное мгновение.       Они больше не говорили о жизни и здравии Чонина после той роковой ночи, после которой порез на ладони юноши все еще не зажил окончательно и служил постоянным напоминанием о том событии. Однако Ян много и часто думал об этом, как бы он не старался успокаивать себя тем, что его мысли — лишь пустые переживания и домыслы. Раньше в нем не было достаточно смелости, чтобы вновь говорить с Кристофером на эту тему, но сейчас, когда тот стоял недвижимой статуей напротив окон его комнаты, облаченный в лунный свет и белую кожу, это отчего-то показалось ему уместным.       Юноша тихо, но решительно выдохнул в теплом полумраке спальни, не спуская глаз с бледной, сухой спины вампира:       — Хён, каким тебе видится мое будущее?       Кристофер даже не дрогнул и медленно, противоестественно повернул шеей так, что теперь белый глаз прямо смотрел на Чонина, завернутого в пуховый кокон из одеяла. Он коротко вздохнул, помолчал несколько мгновений, словно тщательно подбирал слова, и наконец ответил:       — У меня нет способностей провидца, Йохан. Мне казалось, я уже говорил тебе об этом.       — Я знаю, но ни за что не поверю, что у тебя хотя бы на секунду никогда не возникало этой мысли, особенного после того, как ты сказал мне о…       Голос Чонина оборвался, и ему снова стало неловко от того, о чем он завел разговор. Бан смотрел на него в упор с пустым выражением лица, развернув корпус полностью. Свет от пляшущего в камине пламени отбрасывал на его восковое лицо зловещие тени.       — Рано или поздно ты все равно умрешь, вне зависимости от того, здорова твоя кровь или нет, Йохан, — Кристофер глухо отозвался с новым вздохом, равнодушно пожав плечами. — Если тебя интересует только это.       — Что если это произойдет от болезни моей крови? Я никогда не видел, как люди умирают в лечебных муках… Говорят, это слишком плохо, — Чонин залепетал быстро и боязно, поежившись в своем пуховом свертке, вероятно, представив в своем богатом на воображение сознании какие-то совершенно гадкие образы.       Вампир задумчиво наклонил голову вбок. Повисла напряженная тишина, и, по ощущениям Бана, воздух в комнате наполнился едва уловимыми кислыми нотами страха, исходящего от скрючившегося в кресле юноши. Кристофер поморщил нос и наконец отошел от окон, опускаясь перед Чонином и молчаливым жестом указывая ему показать ладони. Тот коротко кивнул и медленно вытянул руки из одеяла, протянув ему насыщенно розовые кисти, исчерченные тонкими фиолетовыми узорами вен. В целом, выглядели они уже более приятно, и даже кожа на кончиках его пальцев подсохла и пузырилась уже меньше.       — В окрестностях города есть госпиталь, — Бан удовлетворенно кивнул и помог Яну осторожно стянуть с него свою рубаху, чтобы наконец прикрыть нагой торс. — Могу отвести тебя туда через пару дней, если хочешь. Если не боишься…       Чонину было боязно и неприятно, однако он не отказался от предложения Кристофера, ведь еще со времен жизни при хансонском дворце он знал, что в любой опасной ситуации хорошо быть заранее предупрежденным о всех возможных исходах рассматриваемого события, даже о самых неблагоприятных.       Руки его спокойно зажили спустя некоторое время, даже порез на левой ладони чудесным образом сгладился и стал менее заметным. У Иона даже не возникло никаких вопросов на следующее утро после той последней ночной беседы его племянника с вампиром — судя по всему, он спокойно спал в ту ночь, измотанный своими бесконечными, до сих пор до конца не известными Чонину исследованиями.       Впрочем, о мнениях дяди младший Ян теперь вообще мало заботился.       На очередную вылазку с Кристофером он собрался в пятницу поздним вечером, когда солнце уже окончательно скрылось за вязкими осенними тучами и уже не представляло собой никакой угрозы. Бан просил его одеться в этот раз теплее настолько, насколько это было возможно, поскольку добираться до упомянутого им госпиталя в целях экономии времени они собирались буквально на его собственной спине: Кристофер нес Чонина, аккуратно придерживая за щиколотки, пока тот мертвой хваткой цеплялся за твердые плечи дрожащими от внутреннего трепета руками, облаченными в одолженные у Бана перчатки.       Ян никогда в жизни не передвигался с такой высокой скоростью и ранее даже не считал это возможным! Теперь же он сидел верхом на спине вампира и летел вместе с ним за пределы Брашова, спрятав круглый нос в чужие жесткие лопатки и практически не дыша от того, как сильно у него перехватывало дыхание от скорости и плавно растекающегося под ним холода от тела Кристофера.       Брашов находился на территории Трансильвании, которая в то время входила в состав Габсбургской монархии (она же Австрийская империя), и потому система здравоохранения и благотворительности здесь развивалась под влиянием австрийских и немецких традиций и была более организованной. Чонин немного знал об этом из уст дяди, поэтому представлял себе вышеупомянутый госпиталь местом относительно цивильным и ухоженным. Однако реальное положение дел кардинально отличалось от воображаемой им картины.       В практически ночном полумраке темное здание так называемого госпиталя Орашенеск выглядело не самым стерильным образом и на первый взгляд вовсе походило на заброшенное строение. Сперва Чонину показалось, что окна этой забытой ангелами богадельни расположены на каждой ее стене, так что создавалось неуютное ощущение, словно все здание сквозило и свистело, особенно в зимнее время.       Разумеется, они с Кристофером не подходили к госпиталю слишком близко, так как даже на расстоянии от него можно было слышать глухой лающий кашель, мученические всхлипы, хрипы и стенания, раздававшиеся со внутреннего двора и из некоторых наиболее близких к окраине окон, — в госпитале Орашенеск содержалось довольно много больных чахоткой (она же туберкулез) и тифом.       Все это выглядело неприятно, отвратно и никак не вызывало ассоциаций с лечением, покоем и здоровьем. Сбоку, поближе к территории леса, была раскопана достаточно глубокая и широкая яма. К ней из стен госпиталя выходила небольшая дверь, но со своего места Ян, увы, не мог разглядеть, что было там на дне.       — Для чего это? — он тихо прошептал стоящему рядом Кристоферу, лицо которого было мрачным и не выражало ничего, кроме смутного отвращения, поэтому вампир просто коротко кивнул вперед, вынуждая юношу вновь обратить внимание на ту заднюю дверь.       Из здания госпиталя вышли двое крупных мужчин, замотанных в белые одежды и тряпки так, что открыты были только их глаза. Они выволокли на улицу большую старую телегу, и пока груз на ней был скрыт за их широкими спинами, Чонин с нервным любопытством вытягивал шею, чтобы разглядеть хоть что-нибудь из-за плотных ветвей деревьев.       Наконец работники Орашенеска грузно развернули свою ношу, и юноша издал обреченный стон человека, готового опорожнить свой желудок.       Телега была наполнена пятью или шестью мертвыми телами, грязными и безобразными, двое из них были покрыты струпьями и гнойными нарывами, которые жутко темнели на побледневшей трупной коже в ночном сумраке. Лица их были мучительно искажены предсмертной агонией, застывшей восковыми уродливыми масками. Тела их наверняка ужасно смердели…       Мужчины остановили телегу прямо на краю ямы и, с трудом накренив деревянное орудие, сбросили трупы вниз. При каждом их падении был слышен приглушенный звук, похожий на то, как подгнивший фрукт ударяется о поверхность земли, срываясь с удерживающей его ветви.       Пять непригодных, изъеденных паразитами плодов…       Санитары же, откатив телегу в сторону, дружно отряхнули плотно замотанные в марлю ладони и невозмутимо удалились обратно в гнетущие стены госпиталя. Кристофер на тонком уровне восприятия чувствовал внутренне смятение юноши и смотрел на него тяжелым матовым взглядом, неизменно стоя рядом с ним в тени деревьев. Чонин сделал шаг назад, стараясь дышать глубоко и ровно, в глазах его плескался тихий ужас, и все его лицо было искривлено гримасой отвращения.       Совсем не обязательно, что его судьба — настолько ужасная шутница и уготовила своему бедовому дитя подобную участь.       Совсем не обязательно, что ему однажды суждено точно так же сгнить заживо в промозглых стенах подобного «лечебного» заведения.       Совсем не обязательно, что та крошечная клетка в его крови, о которой говорил вампир, однажды сотворит с ним что-то настолько же ужасное — обратит молодое свежее тело в бесполезный кусок тухлого мяса, которое сгодится только для кормления животных-падальщиков и размножения трупных мух и других паразитов.              Совсем не обязательно, что Чонин умрет в юном возрасте, но теперь его все равно терзал страх — самый обычный, примитивный страх перед тяжкой мученической смертью, ведь именно в этом и заключалось желание его родителей и вся суть его путешествия сюда, в Европу, на другой конец континента — уберечь его жизнь и сделать все возможное, чтобы продлить ее настолько, насколько это будет возможно…       Они уже отошли от территории госпиталя и скрылись в лесу, медленно направляясь обратно к особняку Иона — это был уже их привычный, давно установленный маршрут. Чонин рассеянно стянул со своих ослабших ладоней перчатки и вернул их Кристоферу, глубоко блуждая где-то в своих мрачных мыслях.              Внезапно он резко остановился, словно на него наложили какое-то заклинание. Все эмоции в один миг стекли с молодого, обремененного тревогой лица, и Бан тоже замедлил шаг, заинтересованно обернувшись через плечо, чтобы посмотреть на юношу. Ян медленно поднял голову, взгляд его бродил по лицу и всей фигуре вампира с каким-то новым вниманием, словно он долгое время смотрел на него, но никогда не видел по-настоящему.       Этому существу напротив было почти сто лет, но он выглядел неизменно молодо и неестественно совершенно, как румяная фарфоровая кукла со стеклянными глазами в каком-нибудь богатом именитом магазине. Он выглядел молодо и жил, несмотря на то, что уже лет семьдесят как должен быть мертв, и пускай все его чувства и ощущения теперь были извращены и обезображены — сейчас это было последнее, о чем мог переживать Чонин.       Кристофер вопросительно выгнул бровь, не утруждая себя речью, и тоже замер, силясь понять, в чем причина такой неожиданной смены настроения юноши. Он больше не видел в узких глазах привычного блаженного света, который ему самому так эгоистично хотелось сохранить в этом молодом создании чуть дольше, и сейчас Бан пытался найти этому явлению разумное объяснение.       Вероятно, из-за туч на темном небе свет, отраженный от белого диска луны, просто не нашел себе места в этом юном странном взгляде сегодня ночью, хотя у вампира очень давно не было такого гадкого предчувствия, какое он испытывал прямо сейчас — ощущение чего-то неизбежного, страшного и уже совершенного; точно так же, как в тот день, когда…       — Кристофер, если это возможно… — Чонин прерывал его мысли окончательно решительным голосом, в котором, однако, все еще можно было слышать намек на человеческую трусость. — Я желаю, чтобы ты обратил меня…       Вампир плотно, до боли в зубах от давления, сжал челюсти и обмер. В моменты, подобные этой минуте, люди, пребывая в шоковом состоянии, обычно роняют бокалы из своих рук, и они звонко разбиваются об пол, разбрызгивая по сторонам осколки и содержащийся внутри напиток.       Сердце Кристофера не билось уже несколько десятилетий к ряду, но сейчас, после услышанной им просьбы умалишенного, уже заведомо отчаявшегося найти какое-либо другое спасение от возможной своей участи, Бану показалось, что этот давно затихший орган уродливо перевернулся в его груди и лопнул.       Иначе невозможно было никак описать это утягивающее на дно чувство, пронзившее все его существо вместе со словами Чонина.