Носферату

Salvatore — Lana Del Rey

Вена, Австрийская империя, 11 сентября 1725 год

73 года назад до описываемых событий нынешних дней

      О, Вена! В тот год, одна тысяча семьсот двадцать пятый от Рождества Христова, она представала пред очами смертных не просто городом, но дивным и причудливым сновидением, высеченным из камня и пропитанным музыкой. Кристофер умиротворенно выдохнул и выглянул в резное окно своей кареты, оглядывая расстилающиеся пред его взором пейзажи столицы и невольно вздрагивая, когда деревянные каретные колеса наезжали на очередной случайный камень на дороге.       Воздух здесь, струившийся над широкими бульварами и тесными, извилистыми улочками, казалось, был соткан не из простых атмосферных паров, а из самой субстанции величия — сладковатого дыма трубок, пряного аромата кофе, что лишь недавно стал питьем избранных, и едва уловимого, но властного благоухания изящного благородства, смешанного с пудрой и духами. Улицы же, мощеные грубым булыжником, были театром пестрого и шумного народонаселения: в совершенно разных точках, куда не брось взгляд, можно было наблюдать или важных патрициев в напудренных париках, или пестрых торговцев, что предлагали прохожим разные заморские пряности, или музыкантов-виртуозов, или, в конце концов, нищих оборванцев в лохмотьях, жалобно простирающих свои убогие дрожащие руки к спешащей мимо толпе.       Сердцем же сего великолепия столицы, ее алтарем и троном был, без сомнения, дворцовый комплекс Хофбург, где обитал сам монарх. У молодого Бана перехватило дыхание от одного лишь быстрого взгляда на этот величавый памятник австрийской истории, когда карета проезжала мимо по соседней улице и белые величественные своды издалека мелькнули среди стен других зданий.       За стенами дворца, в тени собора Святого Стефана, чей шпиль устремлялся в лазурные выси, кипела жизнь иного рода. В кофейнях, этих новых храмах мысли, где воздух был густ от дискуссий и табачного дыма, уже рождались семена будущего, семена Просвещения, что сулили взрастить древо, способное затмить своей кроной и без того устоявшееся здесь величие. Карета с Кристофером направлялась как раз сюда, в один из этих тихих интеллигентных районов, полных чиновников, скромных деятелей искусства и прочих представителей знати. По наблюдениям молодого лорда, во всей столице было некое дивное противоречие — меж ослепительным блеском власти и тихим, упорным трудом духа, меж пышностью умирающей эпохи и робким, но настойчивым дыханием эпохи грядущей, хотя прошла только какая-то жалкая четверть века. Вся Вена дышала этим предчувствием, этой музыкой, что звучала не только в оперных театрах, но и в самом камне ее мостовых, в шепоте ее фонтанов и в сердцах ее обитателей.       Наконец, доехав до нужного адреса, Кристофер вышел из кареты, отстегнул извозчику на скудный обед, и с воодушевленной улыбкой выдохнул, глядя на здание гастхауса, в котором он собирался остановиться на время своего пребывания в столице. Багаж его, пусть и не очень большой и весьма скромный, уже был доставлен на этот адрес и ожидал своего хозяина в вестибюле, который встретил нового гостя не шумом, а благородным, согревающим гулом, подобному мирному жужжанию улья.       Это было не просто место для ночлега, а островок спокойствия и цивилизованного уюта, где каждый путник мог почувствовать себя желанным и обласканным гостем. Воздух внутри был напоён аппетитным букетом ароматов: сладковатый пар только что вынутого из печи хлеба, пряная нота свежесрезанного тимьяна, витающая из кухни, и лёгкий, чистый запах воска, которым были ухожены массивные дубовые панели стен. За добросовестно отполированной стойкой ресепшена заседал пожилой портье. Его лицо, обрамлённое седыми бакенбардами, светилось приветливым спокойствием, а уверенные движения руки, заполняющей гроссбух, говорили о порядке и радушии.       Как только Кристофер подошел к нему и назвал себя, чтобы получить ключи от номера, в ту же секунду со стороны гостевой таверны раздался добродушный смех, и в коридоре возник высокий мужчина лет сорока, облаченный в дорогой костюм из изумрудной ткани с пышным белоснежным жабо под гладковыбритым подбородком и с сюртуком, окантованным золотом; светлые волосы его были крепко завиты и щедро припудрены на висках, а на затылке — с дотошной аккуратностью уложены такой же изумрудной, что и его одеяние, атласной лентой. Он ярко хохотал, отвечая кому-то за оставленным в таверне столом, добродушно взмахивая на прощание ладонью и тут же проверяя время на позолоченных карманных часах, когда хохот в его груди наконец стих. Затем мужчина поднял светлые глаза на изумленного застывшего перед стойкой регистрации постояльцев Кристофера и вновь расплылся в яркой, довольной улыбке, широко раскинув руки в стороны, что было весьма не аристократично.       — Мой дорогой Банн-младший! Рады, рады наконец лицезреть вас в столице! — он подошел к Кристоферу и щедро, крепко пожал ему ладонь, пылко хлопнув по плечам, от чего тот пошатнулся, но улыбнулся в ответ с не меньшим дружелюбием. — Неужели Якоб стал совсем плох, раз вам пришлось ехать к нам?       — Отец и вправду хворает, герр Хубер, благодарю за заботу, матушка нашла ему славного доктора, — Кристофер ответил со сдержанной, полной уважения улыбкой, учтиво поклонившись и отпустив чужую руку с ухоженными ногтями. Затем он удивленно вскинул брови, только сейчас осознав суть происходящей сцены. — Чем, однако, я удостоен чести видеть вас раньше указанной вами же встречи?       Господин Хубер вновь разразился звонким, легким смехом, вызвав тем самым несколько косых взглядов осуждения со стороны двух пожилых фрау, сидевших за гостевым столом в вестибюле и обсуждавших какие-то свежие сплетни с соседних улиц.       — Ох, оставь всю эту дьявольскую ересь с документами и прочими бумажонками, ей Богу, Кристофер! Не знай я твою семью, то сейчас бы непременно подумал, что ты не австриец, а уроженец Зальцбурга — этого церковного оплота аскетизма!       От этих его слов мягкая улыбка Кристофера на мгновение дрогнула и взгляд его стыдливо бросился в сторону, подобно молодому оленю в лесной чаще, испуганному неосторожным шагом неопытного охотника.       Он действительно не был австрийцем, по крайней мере, австрийцем чистой крови, поскольку его матушке почти двадцать пять лет назад не посчастливилось стать жертвой неосторожного и безобразного насилия со стороны одного из «желтолицых» слуг в доме самого Вильгельма Хубера — хорошего друга четы Бан и знатного венского чиновника, к которому Кристофер теперь приехал для помощи в оформлении наследственных бумаг на тот скорбный случай, если отец его в скором времени все же преставится.       Не будем удручать читателей подробностями той грязной, позорной истории, но стоит упомянуть, что юной Джессике Бан в тот год было от силы лет двадцать, она была счастливо замужем за молодым лордом из небольшой провинции на востоке империи, и они с Якобом, желая продлить свое сладкое совместное время в новообретенном статусе молодоженов, приняли решение отправиться в небольшое, скромное свадебное путешествие в столицу с визитом к господину Хуберу.       Вильгельм встретил их со всем радушием, свойственным его щедрой душе, что было удивительной, приятной редкостью среди народа Австрии. В конце 1699 года, за пару месяцев до приезда Банов, он приобрел славное имение с внушительным количеством душ, в числе которых был даже экзотический «образец» из Маньчжурии, — Хубер представлял его друзьям в качестве зарубежной диковины, чтобы похвастаться перед Якобом и повеселить Джессику.       Беда Вильгельма была в том, что под воздействием хорошего вина он становился абсолютно рассеянным и чересчур доверчивым. Возможно, ему не стоило содержать того мавра в самом здании своего особняка, и тогда, возможно, юную фрау Джессику не настигла бы та позорная, гадкая участь, с последствиями которой ей приходилось уживаться по сей день.       Пока белые господа выпивали и отдыхали, совершенно никто не замечал странного блеска в узких глазах прислуги, взгляд которого был в упор направлен на молодую фрау в течение всего вечера, пока герр Хубер наконец не махнул ему рукой с немым приказом покинуть залу и оставить господ втроем.       Джессика оставила мужа с его товарищем чуть позже, пожаловавшись на легкую головную боль и отпросившись отойти ко сну, не подозревая, что в темной глубине коридоров этого светлого гостеприимного дома ее караулит и поджидает тот самый безмолвный мавр с узкими дикими глазами и такими же дикими желаниями…       После того, как все было кончено и мавр трусливо скрылся на нижнем этаже особняка, бросив свою прекрасную, опороченную жертву в темном коридоре, Джессика едва ли помнила, как хромала до спальни, прятала платье с порванным подолом и укладывалась в постель, дрожа всем телом и стараясь не совершать лишних движений, чтобы не разжигать заново тянущую боль в своих чреслах. Разумеется, она уже делила ложе со своим супругом — то была ласка и страсть, дарованная браком, и для нее не было ново то, что с ней совершили, если бы не сама жестокая, презренная суть этого плотского надругательства над женским телом, которая осталась на предплечьях юной фрау краснеющими пятнами, а в ее душе — позорными гнилыми отметинами, о которых ей рано или поздно пришлось бы сообщить мужу. Благо, что в ту ночь он явился в их гостевую спальню совершенно пьяный и сразу же рухнул в сон, не заметив дрожи своей жены, отвернувшейся к нему спиной и молящей Святую Деву о защите, ведь, если бы Якоб был трезв, он бы, вероятно, попытался соблазнить свою молодую супругу и непременно бы все понял, едва проникнув внутрь ее надорванного тела.       Джессика молила небеса о снисхождении и прощении, надеясь, что ее утроба отторгла семя мавра, но когда в октябре 1700 года при родах из нее извлекли младенца, разрез глаз которого пускай и не был слишком узким, но все равно отличался от австрийского, госпожа Бан обреченно поняла, что Бог покинул ее девять месяцев назад и в наказание за грехи послал ей в качестве первенца полукровное порождение. По крайней мере, кожа у ребенка было по-австрийски фарфоровой и светлой, так что истинное его происхождение Джессике удавалось скрывать от мужа ровно до того времени, когда глаза мальчика раскрылись полностью и больше не слипались от яркого света окружающего мира.       Якоб Бан был очень дружен с Вильгельмом Хубером и верил в то, что у того не было никакого злого умысла, когда он показывал им диковинного узкоглазого мавра в начале зимы. Однако он, как глава семьи, принял решение никому, в том числе самому Хуберу, не сообщать о происхождении своего первенца, дабы избежать публичного позора для себя и для своей жены. Якоб любил Джессику, но едва ли терпел этого ублюдка, позорившего своим явлением на свет всю родословную рода Банов, что стало причиной для многих их ссор в будущем как между сыном и родителем. К тому же, сколько бы он не старался убедить себя в том, что его супруга была не виновата и вряд ли добровольно отдалась тому уродливому мавру, прикасаться к ней он не мог на протяжении еще очень долгого времени.       Второй ребенок появился в их семье только спустя целых семь лет. Третьего пришлось родить только потому, что после Кристофера на свет появилась Ханна — девочка, а Якоб надеялся на рождение своего наследника мужского пола, который имел бы законное право продолжать их род и встать в его главе после смерти отца. Однако Лукас, пускай и родился мальчиком, рос очень слабым по здоровью — родителям часто приходилось отдавать немалые суммы докторам с разных концов империи, чтобы их младший сын оставался жив еще долгие годы.       В конечном итоге, каждый из этих трех детей олицетворял для лорда Бана его тяжелое, невысказанное разочарование в жизни.       Теперь же Якоб хворал и действительно был плох. Лукаса не выпускали из дома чаще, чем это было необходимо, чтобы он снова не слег от какой-нибудь очередной медицинской напасти, поэтому от имени Джессики для Кристофера было принято решение ехать в Вену — начинать готовить бумаги о наследстве. Для молодого Бана это было огромным глотком свежего воздуха, поскольку он никуда дальше родной провинции, где провел все детство и юность, ранее не выезжал — отец иногда даже стыдился лишний раз показывать его в свете, хотя, вопреки треволнениям пожилого лорда, старший сын семейства Бан всегда владел большим вниманием со стороны нежного пола, с ним любили вести беседы представители более старших поколений, а нехарактерный разрез его глаз вызывал у знакомых только деликатное удивление и даже светлую зависть.       Из беспокойных мыслей Кристофера выдернуло легкое прикосновение к собственному плечу. Герр Хубер смотрел на него с мягкой улыбкой, на его румяном лице застыло вежливое ожидание, и он вновь зачем-то протягивал молодому человеку ладонь, словно приглашал куда-то. Бан изумленно моргнул, деликатно прочистив горло, и, извинившись, попросил Вильгельма повторить то, что он сказал и что, очевидно, пролетело мимо ушей Кристофера.       — Мой славный герр Банн, вы еще так молоды и рассеяны! — Хубер добродушно усмехнулся и снисходительно указал на выход из вестибюля. — Я приглашаю вас оставить этот скучный гостевой дом и отправиться со мной в модный отель — нынче это очень престижно. Ваш багаж будет приказано отвезти туда.       — При всем уважении, герр Хубер, но у меня с собой нет такого количества сбережений, чтобы принять ваше предложение, — Кристофер ответил весьма сдержанно, стараясь скрыть неловкость в голосе, хотя на самом деле ему, конечно же, безумно хотелось посмотреть на этот отель, в который его хотели поселить. — Да и, к тому же…       — Вздор! Ах, если бы финансы были проблемой — я ни в коем случае не собирался брать с вас ни единого дуката! — Вильгельм горделиво выпятил грудь колесом и снова ухмыльнулся. — Считайте это моим подарком. Разве я могу позволить сыну своего собственного друга так понапрасну потратить его первый визит в столицу? Абсолютно точно нет! Тем более, что номера уже забронированы, пройдемте же.       Хубер вывел расцветшего благодарной улыбкой Кристофера на крыльцо гастхауса и коротким жестом подозвал одного из двух лакеев, ожидавших своего господина возле недавно подъехавшей кареты, изящно отделанной позолотой. Лакей низко поклонился обоим лордам и учтиво открыл дверцу, помогая им войти в сей роскошный транспорт; карета, на которой Кристофер приехал в Вену, заметно проигрывала во внешних украшениях и качестве отделочных материалов.       Отель, в котором Вильгельм предложил остановиться своему молодому знакомому, находился в другом районе города — ближе к придворному кварталу. На улицах здесь было куда меньше простолюдинов и нищих, было чище, и даже здания домов выглядели более чопорно и свежо. Кристофер чувствовал радостный, практически юношеский трепет в груди от осознания того, что он наконец-то сможет в полную силу вкусить эту жизнь, прочувствовать все ее краски и акценты, пусть даже всего на несколько дней.       От этой мысли он сдержанно выдохнул и сжал челюсти — уезжать обратно в родную сонную провинцию, к больному отцу, нервной матушке, капризной сестре и чахлому брату совершенно не хотелось. Впрочем, до отъезда у него было еще как минимум четыре дня. Кто знает, на что еще хватит щедрости славного герра Хубера?       Вильгельм, словно прочитав его мысли, внезапно отвлекся от окна кареты и воодушевленно посмотрел на Бана с широкой улыбкой.       — Не будем долго останавливаться в отеле. Сегодня вечером я хочу отвести вас отужинать в один замечательнейший ресторан, а затем — в одно весьма и весьма интересное заведеньице, — Хубер игриво повел бровями, чем вызвал недоуменный взгляд со стороны Кристофера, и тут же пояснил с лукавой улыбкой: — В одном из «тайных» клубов Вены регулярно поет одна хорошенькая, просто прелестнейшая фройляйн!       — Разве это разрешено? — глаза Бана забавно округлились, и он несколько неловко отвел взгляд в сторону, внезапно заинтересовавшись деревянной резьбой на окнах кареты. Хубер лишь в очередной раз хохотнул и снисходительно закатил глаза.       — Оттого клуб и тайный, мой юный друг. И я имею большое желание вас с этой очаровательной фройляйн познакомить. Поверьте, герр Банн, вы нисколько не пожалеете!       Кристофер коротко ухмыльнулся в ответ и отвернулся к окну кареты, только сейчас заметив, что они уже подъехали к высокому частному дому с богато украшенными балкончиками и мансардами. Он не мог определиться, о чем ему стоит думать в первую очередь — о роскоши отеля, о скором ужине (желудок его действительно уже начинал подавать первые признаки своих страданий) или о грядущем знакомстве с очередной девушкой, которую, несомненно, хотели попытаться ему сосватать. Бан подумал, что вряд ли хотел бы идти под венец с фривольной девицей, которая развлекает всех желающих холостых мужчин в тайне от церкви и закона, пускай даже и просто пением — хотелось верить, что герр Хубер не поведет его этим вечером в публичный дом. У Кристофера не было особо сильной предрасположенности к распутству и частым интрижкам, хотя, как уже было сказано ранее, он никогда не испытывал нехватки женского внимания и всегда с большой охотой отвечал на комплименты.       Ужин в тот вечер вышел воистину славным и щедрым. Вильгельм познакомил Бана с несколькими своими коллегами — тоже чиновниками, угостив молодого лорда разнообразными модными блюдами, коих не имелось возможности попробовать в провинции, — Кристофер, к примеру, впервые узнал вкус настоящих трюфелей и устриц. Последние, впрочем, не слишком сильно пришлись ему по душе, поэтому пришлось избавляться от этого гадкого склизкого ощущения во рту сладким итальянским вином, что так страстно рекламировал ему герр Хубер, уже порядочно раскрасневшийся и до смешного веселый, хотя таковым он был практически всегда.       — А правда ли, Вильгельм, что после этой трапезы вы изволите отправиться с молодым Баном в «Амарант»? — один из приятелей Хуберта, внушительных размеров мужчина с розовым лицом и в молочного цвета костюме, пуговицы которого едва удерживали жилет застегнутым на его животе, лениво ухмыльнулся, взглянув при этом на Кристофера с каким-то лестным блеском в маленьких темных глазках.       — Абсолютная правда, Фридрих, — Хубер отозвался с большим энтузиазмом и хлопнул по плечу притихшего от едва заметного действия вина Кристофера, — как можно скрыть от него столь прекрасную жемчужину как фройляйн Лих? К тому же, наш юный друг владеет кое-какими способностями игры на клавесине, разве я не упоминал?       — О, в «Амаранте» в прошлом месяце установили совершенно новый инструмент — фортепиано! Сумеет ли наш Бан сыграть на нем?       — Отчего же ему не суметь? Черно-белые клавиши что там, что там — одни те же!       Вильгельм, Фридрих и еще несколько мужчин за столом разразились громким пьяным хохотом, не обратив внимания на поморщившегося Кристофера, который уже не был так сильно уверен в том, что жаждет отправиться в этот самый обсуждаемый «Амарант», являвшийся, вероятно, упомянутым ранее тайным клубом. До сих пор он не пил вина в таком количестве, сколько было в нем сейчас, поэтому теперь его клонило в сон, звуки вокруг постепенно глохли и становились какими-то ватными — Бан даже не был уверен, что услышит хоть что-то из пения хваленой фройляйн Лих и даже не сможет как следует разглядеть ее лица хотя бы ради приличия; про игру на инструменте речи не могло быть и подавно.       Хубер, тем временем, выплатив счет за ужин, вытер губы салфеткой в последний раз и торжественно поднялся из-за стола, раскинув руки в стороны, словно собирался сообщить какую-то радостную новость. Вместо этого он вновь звонко расхохотался, ловко вздернув с соседнего стула оторопевшего Бана за локоть одним сильным движением руки, и с самым счастливым видом повел его к выходу из ресторана, попутно прощаясь со всеми своими приятелями и знакомыми. Кристофер тоже неловко кивал им, стараясь не отставать от мужчины и не спотыкаться о собственные ноги.       Наконец они вдвоем доехали все в той же позолоченной карете Вильгельма до другого частного дома с вычурной лепниной на фасадах, лакеи помогли обоим лордам покинуть транспорт, и Бан наконец вдохнул свежий ночной воздух, приведший его сознание в более умиротворенное и здравое состояние.       Помещение клуба «Амарант», о котором беседовал Хубер вместе со своими приятелями, оказалось в цоколе здания, и вход туда был замаскирован под непримечательный черный ход для прислуги. Внутри царил багряный интимный полумрак, воздух был теплый и густой, пропитанный душными ароматами нескольких видов дорого табака и одеколона, само помещение было камерным и практически по всей площади заставлено столиками для посетителей — на каждой столешнице в обязательном порядке располагалась пепельница.       Судя по всему, Хубер привез сюда Кристофера довольно рано, поскольку в этом маленьком зале было еще предостаточно свободных мест, так что Вильгельм, подхватив своего спутника под руку, быстро провел его вперед, чтобы успеть занять один из столиков прямо напротив небольшого подиума, служившего сценой, на которой было установлено новое фортепиано и стояла пара стульев для музыкантов. На заднем фоне этой своеобразной сцены висела широкая штора из красного бархата, служившая кулисами. Судя по всему, за ней было скрыто нечто наподобие помещения для выступающих артистов.       Кристофер оглядывал собирающуюся публику с немым изумлением. Разумеется, здесь были одни мужчины, преимущественно холостяки (или же просто лгуны, снявшие и скрывшие свои обручальные кольца), но можно было разглядеть и представителей юного и даже почтенного возраста — было видно, что на загадочную фройляйн Лих хотелось посмотреть довольно многим. Бан сделал для себя мысленную пометку, что, вероятно, это действительно будет стоить его внимания.       Спустя несколько минут красные шторы за сценой колыхнулись, и на подиум неловко вышел юноша лет четырнадцати, тоненький и вытянутый, как скрипичная струнка, однако лицо его было полно серьезности и четкого осознания ответственности своей, казалось бы, незначительной работы. Мужчины в зале мгновенно затихли, заметив движение на сцене, и воззрились на мальчика со всех своих мест горящими, жадными глазами, замерев от сладостного ожидания. Юноша расправил тонкие плечи, вздернул подбородок и, набрав в грудь побольше воздуха, звонким голосом торжественно озвучил заветную фразу:       — Уважаемые господа! Вашему вниманию: фройляйн Фелиция Лих!       Камерный зал тут же содрогнулся от мужских возгласов и рукоплесканий, пока мальчик-распорядитель помогал пошире раскрыть бархатные шторы, чтобы явить этой жаждущей толпе прелестное создание невысокого роста в простом, но изящном платье богатого винного оттенка, открывавшем нежные белые ключицы и трогательную впадинку между ними. Взгляд Кристофера, ошеломленного столь бурной реакцией публики, медленно скользнул вверх по этому стройному стану, аккуратно стянутому во всех нужных местах бордовым бархатом, отмечая легкий изгиб талии и тонкие изящные руки с маленькими пальчиками, облаченные в такие же бархатные миниатюрные перчатки и мягко порхающие по сторонам, приветствуя ликующую и вздыхающую толпу мужчин.       Чем выше поднимался взгляд Бана, тем быстрее и сильнее стучало в груди его горячее, молодое сердце. Тонкая и наверняка безумно нежная на ощупь шея этого стоящего перед ним на сцене прекрасного создания была деликатно прикрыта чокером из все того же бархата с какой-то маленькой брошью посередине. На плечи, тонкие и едва прикрытые из-за глубокого по последней моде декольте, спадали воздушные светлые локоны, аккуратно завитые и отливающие золотом в теплом полумраке зала; собраны они были в легкую высокую прическу, обрамляющую круглое светлое лицо, на котором ярким красным пятном горела широкая улыбка, а глаза — черные, будто самая темная ночь в году, сверкали нежным, мистическим блеском.       Фелиция окинула всю собравшуюся публику длинным испытующим взглядом, словно пытаясь заглянуть в глаза каждого глазеющего на нее мужчину — все они тут же замолкали, завороженные этой невербальной прелестной лаской без касания. Кристофер тихо сидел в первых рядах рядом с Хубером, который к тому времени уже практически дремал, расплывшись в довольной улыбке, и взгляд молодого лорда не отрывался от светлой фигурки на сцене, продолжающей улыбаться и приветствовать своих зрителей до тех пор, пока в зале не стих последний восторженный возглас.       Наконец фройляйн Лих в последний раз взмахнула руками, сделав молчаливый знак неизвестно откуда взявшемуся за ее спиной скрипачу, и раскрыла свой хорошенький, щедро вымазанный помадой алый рот.       Она еще не смотрела ему в глаза, чему Бан был рад и чем в то же время был невероятно огорчен, хотя он и так чувствовал себя как будто под влиянием каких-то магических чар. Мелодичный высокий голосок плавно и равномерно наполнил зал, проникнув в сердце и душу каждого находившегося здесь мужчины. Кристофер тоже чувствовал это сладостное дребезжание своей души, и отчего-то ему эгоистично казалось, что он испытывает это чувство сильнее всех остальных любующихся. Фелиция пела, лаская его слух и сердце своим колдовским голосом, который волшебным образом то подлетал вверх, обращаясь заливистым соловьем, то соблазнительно падал вниз и звучал бархатно, томно — словно вся Фелиция целиком, с ее платьем, перчатками, голосом и даже кожей, была соткана из нежнейшего бархата. Бан, совершенно опьяненный более не вином, а этим творением самой Афродиты, даже не понимал, на каком языке она пела, но суть слов для него была не важна. Самым главным для него были ее легкие порхающие руки, сосредоточенно прикрытые ресницы и старательно напряженное горлышко, извлекающее из высокой хрупкой груди все эти завораживающие звуки.       Скрипач на заднем фоне весьма непрофессионально играл какую-то незнакомую Кристоферу сонату, которую фройляйн Лих спасала и оживляла своим пением, и в тот момент, когда ее голос вновь совершенно гипнотическим образом упал на пару нот, это наконец случилось — момент, которого Бан так ждал и которого так страшился, все же настал. Черные маслины глаз Фелиции плавно скользнули на первые ряды зала, даруя каждому своему воздыхателю улыбчивую ласку, и в самую последнюю очередь замерли на Кристофере.       Она не прервала своего пения, но лицо ее озарилось ярким, практически детским любопытством, слегка вытянувшись и придав ей еще более очаровательный и юный вид. Фройляйн Лих не видела ранее на своих выступлениях этого интересного молодого лица с такими причудливыми глазами, и до самого окончания исполняемой сонаты она практически не отводила от него взгляд. Бану казалось, что весь его мир сжался до одной крошечной точки, до тонкой незримой нити, пролежавшей в эти сладостные минуты между ним и ею, этой прелестной, потусторонней нимфой, которая казалась ему жестоким и прекрасным сном, потому что раньше он никогда не верил в то, что можно напрочь лишиться собственной воли от одного короткого взгляда — без какого-либо намека или соблазна, просто так, словно по высшему велению самого Бога или же Дьявола.       Наконец райское пение окончилось, и зал вновь взорвался от восторга, но лица всех аплодирующих были какими-то неестественными, неживыми, застывшими в одной на всех маске безумного восхищения. Кристоферу, впрочем, совершенно не было до этого дела. Он ничего не замечал вокруг, устремив свой обреченный взор к по-прежнему стоявшей на сцене девушке, не чувствуя больше ни опьянения, ни каких-либо тревожных волнений — только судорожный трепет в груди и в пальцах.       Под грохот не стихающих рукоплесканий Фелиция медленно снизошла с подиума, тоже не отрывая от Бана своих черных глаз, и изящно подплыла к столику, за которым тот сидел вместе похрапывающим Хубером, и губы ее искривились в странной, плотоядной ухмылке, показавшейся Кристоферу самой нежной улыбкой на свете.       — Как ваше имя? — через стоящий в зале шум ему показалось, что она произнесла эту фразу шепотом, и молодому лорду пришлось интуитивно податься вперед, чтобы лучше слышать этот чарующий голос. Фройляйн сделала то же самое.       — Кристофер, — он ответил ей с благоговейным придыханием, сперва даже не обратив внимания на то, что от ее нежного лица повеяло странной зимней прохладой. — Кристофер Бан. Я весь к вашим услугам, фройляйн Лих…       — Не нужно этого подобострастия, герр Банн, — она коротко усмехнулась, произнеся его фамилию на такой же тягучий манер, как делал это Хубер, — впрочем, я, пожалуй, отвечу тем же и позволю себе дерзость сравнить ваше имя с именем достопочтенного герра Баха, из Германии. Вы наверняка слышали.       — Слышал, благодарю покорно, но куда уж мне…       Уши Кристофера залило румяной краской смущения, но он не отвел взгляда, глядя на то, как Фелиция быстро вскинула глаза на толпу все еще рукоплескавших мужчин, и в ее выражении на долю секунды мелькнуло раздражение. Это длилось всего мгновение, но стоило ей отвернуть свое лицо от зала и вновь посмотреть на оторопевшего Бана, как грохот от множества чужих ладоней мгновенно стих, окунув весь зал в тяжелый сосуд, полный густой тишины, давившей на уши от резкого перепада громкостей.       — Вы не знаете нот, герр Банн?       Фройляйн Лих как ни в чем не бывало с деликатным удивлением вскинула аккуратные дуги своих бровей и коротким плавным жестом поманила Кристофера за собой ближе к сцене, на которой неизменно стояло новенькое фортепиано. Другой рукой она незаметно махнула в сторону, и все мужчины в зале наконец отмерли, засуетились и начали собираться. Кто-то даже попытался протиснуться к подиуму, чтобы бросить заранее приготовленные цветы, но они не долетали до ее ног и терялись где-то в толпе, рассыпаясь хрупкими лепестками по паркету.       Фелиция ничего этого не замечала — ни суеты в зале, ни брошенных для нее цветов, ни выкрикиваемых страстных возгласов и комплиментов. Они с Кристофером стояли возле поблескивающего в полумраке ламп и свечей фортепиано, не отводя друг от друга своих глаз. Он — растерянных и полных блаженного неверия, что такое совершенное создание обратило на него свое внимание, а она — внимательных и явно заинтересованных, но этот интерес, если можно было посмотреть на него со стороны трезвым, чистым взором, скорее напоминал внимание хищника к жертве, чем заинтересованность девушки в молодом холостом мужчине.       Не стоит говорить, что Бан этого совершенно не видел. Он боялся даже дышать, чтобы не выдать частыми глубокими вздохами своего чересчур очевидного волнения и трепета, и все его существо было сосредоточено на том, как он стоит, не глупа ли в ее глазах его нелепая статичная поза, не находит ли она его слишком провинциальным и простым, ведь он даже не носил парика, как многие присутствовавшие ранее в зале зрители, — это была мода столицы, в провинциях же, подобных тем, где родился и жил Кристофер, мужчины пудрили и профессионально укладывали волосы довольно редко, и то далеко не все.       Фелиции же было абсолютно все равно на все то, о чем он попусту переживал внутри своего слабого мужского сознания. Ей не было интересно, какой лентой были подвязаны его темные волосы, или каким узором был расшит его сюртук, или какого года пошив его рубахи. Гораздо более занимательным она находила то, что он был новым лицом в ее окружении, новым объектом для игр — свежей кровью, как иногда было принято выражаться фигурально…       А еще она впервые столкнулась с тем, что кто-то смог выстоять против ее гипнотических способностей очаровывать и вводить людей в завороженный транс. Кристофер, разумеется, тоже был заворожен, но с его стороны это была искренняя эмоция, с чем Фелиция сталкивалась весьма и весьма редко — обычно мужчины падали к ее ногам только искусственным способом, увлеченные ловким мановением ее пальчиков в бархатных перчатках. В Фелицию по-настоящему не был влюблен практически никто из ее жертв (в каком бы смысле не понималось это слово), и потому молодой Бан теперь являлся для нее очень и очень прелюбопытным объектом.       — Вы не ответили мне, герр Банн, — она тактично кивнула ему на инструмент, напомнив о заданном ранее вопросе о нотах, и Кристофер неловко вздохнул, почувствовав смущенное жжение в груди от собственной рассеянности.       — Верно, простите… Ноты мне знакомы, я обучен игре на клавесине, фройляйн Лих, но с фортепиано, увы, дел ранее никогда не имел. Сыграть не смогу, простите еще раз.       — Бросьте извиняться, герр, у меня не было намерений просить вас играть, — Фелиция коротко рассмеялась, изящно прикрыв рот маленькой, аккуратной ладошкой, — как же, однако, это забавно! Вы не из Вены? Здесь нет таких, как вы, я знаю.       Кристофер машинально обернулся, чтобы посмотреть на кого-нибудь из оставшихся зрителей, но зал был уже пуст — только Вильгельм Хубер по-прежнему невозмутимо полулежа сидел на своем стуле, склонив голову на свою мерно вздымающуюся грудь. Они с Фелицией стояли практически одни в этом царящем здесь душном полумраке, окутанные слабым золотым светом и некой хрупкой, интимной тайной. Кристофер сперва даже не заметил, что ему стало зябко, словно он находился в подвале или в склепе и присутствие Фелиции каким-то образом остужало его восхищенный пыл.       — И какой же я? В сравнении с другими мужчинами в Вене, — он вновь обратил к ней свое лицо, едва уловив крошечный алый проблеск где-то на дне ее бездонных темных глаз, и прошептал эту фразу тихо и несмело, подобно искренне кающемуся грешнику, впервые обратившемуся к церкви.       Фелиция с загадочной ухмылкой вновь скользнула жгучим взглядом по его лицу, словно в очередной раз оценивая, и, грациозно отстранившись и повернувшись к кулисным шторам, игриво бросила через плечо:       — Интересный…       Хубер на заднем фоне громко чихнул, разрушив своей пьяной невежественностью этой тонкий момент, и Лих тут же ускользнула за кулисы, оставив Кристофера стоять посреди сценического подиума с колотящимся в груди сердцем и сладкой дрожью в коленях, и это, пожалуй, было для него в сто крат лучше, чем любое похмелье.       Вильгельм за его спиной наконец закопошился, закряхтел и подал голос:       — Я смотрю, знакомство с дражайшей фройляйн Лих прошло на славу, а, Кристофер?       Бан не ответил ему. Он по-прежнему стоял там, очарованный и пораженный в самое сердце, и со слабой, трепетной улыбкой на губах глядел на все еще колыхающиеся после ухода Фелиции бархатные шторы. В конечном итоге оттуда, как птенец из гнезда, выглянул тот самый тоненький мальчик-распорядитель и с изумленным видом сообщил молодому лорду, что представление уже окончено и больше ничего не ожидается — фройляйн уже уехала.       Кристофер с раздосадованным видом вернулся к уже вставшему из-за стола и ожидавшему его Хуберу, на лице которого была растянута широкая улыбка человека, довольного своей проделанной работой.       Вильгельм никак не прокомментировал то, что успел увидеть своими заплывшими, заспанными глазами, пока Фелиция была еще на сцене перед Кристофером, но он деликатно и понимающе приобнял своего молодого товарища за плечо, по-отечески крепко прижав к себе на пару секунд, и наконец вывел Бана обратно на улицу. Кристофер ощутил сладостную смесь неловкости и благодарности, обменявшись с мужчиной короткими всепонимающими взглядами, пока они заходили во вновь поданную позолоченную карету, и наконец расслабленно выдохнул. Хубер приказал везти их к отелю, в котором ранее была забронирована комната для Бана, и снова благополучно погрузился в полупьяную дрему, пробормотав напоследок что-то про хорошеньких фройляйн и едва различимую фразу, очень похожую на «А я же говорил, что не пожалеешь».       Кристофер ехал молча, прислонившись к раме каретного окна и замерев в этой скромной позе с мечтательной улыбкой на губах. Он вновь и вновь прокручивал в мыслях каждое плавное движение рук Фелиции, каждый изящный поворот ее прелестной головы, каждый притягательный взгляд, подаренный в первую очередь ему — ему, а не какому-то случайному герцогу, сидящему среди таких же герцогов и лордов в том душном камерном зале. Каким-то волшебным образом он смог почувствовать себя главным гостем в этот вечер, словно все то представление было собрано и исполнено только для него, ведь не зря же Хубер так страстно желал представить своему молодому другу милую фройляйн Лих.       Бан вспомнил, что Фелиция назвала его «интересным», значит, он смел надеяться на то, что остаток ночи она также думала о нем, как и он о ней. Эта ничем, собственно, не подкрепленная мысль утешительно грела его сердце вплоть до того момента, как он наконец вошел в свой номер в отеле и рухнул на мягкую перину, окончательно утонув в шелковых подушках и фантазиях о чужих бархатных перчатках и черных глазах до самого утра.