Носферату

её влюбленные глаза – pyrokinesis

      Следующая пара дней мучительно медленно протянулась для Кристофера в бесконечной веренице официальных встреч, бумаг и подписей — Вильгельм водил его на обеды к еще нескольким своим знакомым чиновникам, постепенно готовя молодого лорда к более активной и открытой светской жизни, отличной от той, что протекала в его родной провинции. Хубер не заводил разговоров о фройляйн Лих, хотя прекрасно видел, что Бан при каждом входе в очередной зал на всякий случай воодушевленно оглядывался по сторонам, и глаза его тут же меркли, когда не видели ту, которую тайно и страстно желали.       Кристофер и сам дивился тому, что его сердцу хватило лишь одной встречи, лишь одного разговора и лишь одного комплимента, произнесенного тем прелестным алым ртом. В романах для женщин, как он знал из уст собственной сестры, это поэтично и наивно звалось любовью с первого взгляда, и Бан всегда снисходительно хохотал над этими чересчур романтичными выдумками, зля Ханну и теша свое мужское самолюбие.       Теперь, когда он сам испытал если не то же самое, но точно нечто близкое к этому, ему было уже отнюдь не до смеха.       Хубер рассказал ему, что Фелиция когда-то была невестой одного глубокоуважаемого в столице, уже покойного и весьма пожилого на момент того времени лорда. Благодаря своему природному внутреннему свету и нежному обаянию, она легко располагала к себе всех ближайших родственников того господина, возможно, даже чересчур сильно, поскольку практически сразу же после смерти ее жениха добрую часть его наследства щедро и благородно переписали на ее имя, не желая оставлять такое замечательное дитя безденежным и опозоренным внезапным и неловким расторжением помолвки.       Собственно, на этом знания Вильгельма о фройляйн Лих заканчивались. Кроме этого, он знал лишь то, что она невероятно пела и день ее рождения должен был состояться буквально со дня на день — пятнадцатого числа. Она проживала в весьма небольшом, но хорошо обжитом поместье с пожилой гувернанткой лет сорока пяти, оставленной при ней еще с момента приезда юной Фелиции в Вену (сама она родилась ближе к Югу империи). Хубер не знал, сколько лет ей исполнится, но выглядела она так молодо и свежо, что никто из знакомых ей мужчин не осмеливался дать ей выше пятнадцати лет. Кристофер, узнав об этом, лишь спокойно пожал плечами, поскольку практически все молодые фройляйн в его родной провинции, с кем ему доводилось проводить время, были ровесниками Фелиции, да и сам он был еще юн и доживал последний месяц своего несовершеннолетнего возраста.       Судьба определенно вела его в правильном направлении, открывая все новые и новые двери удачных возможностей.       Он вновь убедился в этом накануне вечером, когда в его отельный номер ворвался сияющий Вильгельм и торжественно сообщил, что ему, молодому Бану, «прелестнейшая и милейшая фройляйн Лих послала приглашение на празднование в свое поместье». Кристофер едва не выронил из рук золотой канделябр, который переставлял в это время с прикроватной тумбы на стол, и вытаращился на Хубера с видом преступника, получавшего смертный приговор, и жениха, страстно и отчаянно ожидавшего ответа от своей невесты.       — Возможно, она ошиблась? — молодой лорд наконец отступился от канделябра и взволнованно провел руками по темным, волнистым волосам, уже по-домашнему не подвязанным атласной лентой. Хубер лишь добродушно рассмеялся, потрясая в воздухе пустым конвертом и извлеченным из него письмом.       — О, поверь, мой юный друг! В Вене нет более никого с фамилией «Банн». Взгляни сам, коли не веришь!       Он подошел к ошеломленному Кристоферу широким шагом и протянул ему аккуратно сложенный лист, по которому изящно растекались витиеватые строки. Письмо было прохладным, шершавым и хранило какой-то едва уловимый цветочный аромат. Бан коротко, судорожно вздохнул и раскрыл лист, тут же впиваясь в слова и предложения жадным, нетерпеливым взглядом. Судя по тому, что глаза его пробежались по содержанию вверх и вниз два раза, он перечитывал письмо, одновременно радуясь и ужасаясь тому, что только что прочел.       Фелиция писала герру Хуберу, но действительно передавала свое приглашение молодому лорду Бану, не зная, на какой адрес направить письмо, чтобы сообщить об этом лично, но надеясь увидеть его завтра вечером в своем поместье.       — Уже завтра! — Кристофер бросил письмо на стол, чуть не задев свечи все в том же канделябре, и приложил обе руки к груди.       Он выглядел в это мгновение совершенно растерянно и нелепо, как мальчишка, вызвав тем самым новый взрыв смеха со стороны абсолютно счастливого Вильгельма. Тот ни капли не сомневался в том, что это письмо от фройляйн Лих произведет на его молодого друга столь сильное впечатление, — об этом не трудно было догадаться заранее, стоило лишь видеть, с каким выражением Бан смотрел на нее в камерном зале пару дней назад. У Хубера не было четкой цели сосватать ему Фелицию, хотя, признаться честно, он находил эту идею весьма заманчивой — если Кристофер в ближайшем будущем все же станет главой рода Бан и однажды переберется в столицу, то связь с заинтересованной в нем юной особой, обладающей весьма хорошим приданным и состоянием, будет ему только на руку.       Пускай Вильгельм Хубер был человеком добрым и щедрым, но он все еще был чиновником, лицом закона, к тому же, одним из самых уважаемых в стране, и заслужил он этот авторитет далеко не громким смехом и смешными шутками — герр Хубер прекрасно видел и понимал ценную выгоду практически в любых человеческих взаимодействиях и умел искусно направлять их в более благоприятное русло.       С самого утра, после завтрака следующего дня, они вдвоем объездили все возможные дорогие и более менее приличные магазины и торговые лавки в поисках подарка для фройляйн Лих ко дню ее рождения. Она не праздновала свои именины, как это было принято, не была католичкой и, по словам Хубера, утверждала, что является протестанткой, хотя креста в любом случае не носила. Кристоферу было на это совершенно все равно, он пропускал эти разговоры о распятии мимо ушей, занятый лишь одной единственной целью — найти нечто, что тронуло бы саму душу этой прекрасной нимфы и что осталось бы с ней на долгие годы.       Сам он был, разумеется, по веками установленным традициям, крещенным католиком, хотя, в отличие от своей матушки, никогда не испытывал особого трепета перед образом Христа. Для него вера и религия были чем-то наподобие воинского долга солдат — если в руки дали оружие, значит, иди на поле боя плечом к плечу со своими товарищами и делай то, что должен, не раздумывая о том, надо это или не надо.       Кристофер носил крест точно так же. Его повесили ему на шею еще в том возрасте, из которого у людей отсутствуют какие-либо связные воспоминания, поэтому распятие было с ним с самого детства, не вызывая никаких вопросов, но и ни к чему особому не обязывая, — молился Кристофер вместе с родителями как по указке, читая вызубренные тексты равнодушно и монотонно, не совсем понимая, к кому обращены все эти мольбы и благодарности, но не сильно об этом задумываясь.       В начале дня сердце Бана то и дело заходилось сладкой дрожью всякий раз, когда они с Хубером заходили в очередной магазин, осматривая сияющие витрины. После полудня энтузиазм Кристофера заметно поубавился, поскольку его не удовлетворяло ровным счетом ничего из того, что предлагали ему услужливые продавцы, — ни жемчужные серьги, ни заколки с бриллиантами, ни резные, ажурные табакерки, ни что-либо, связанное с бытовыми женскими занятиями. Все это было, конечно, очень красиво, но в представлении Бана меркло и гасло рядом с образом самой Фелиции — ей бы вряд ли подошло что-то такое нежное, едва уловимое на ее жемчужной коже и золотых волосах.       Чем ближе были сумерки, тем сильнее нервничал и раздражался сам Кристофер. Хубер уже ходил за ним молча и устало, то и дело поглядывая на свои карманные часы, тактично покашливая и пожимая плечами вновь и вновь, когда его друг в полном негодовании вылетал из новой торговой лавки обратно на улицу.       В конечном итоге до начала празднества осталось чуть меньше получаса.       Кристофер отчаянно метался раненым зверем, силясь вспомнить хоть что-то стоящее, чтобы уже вернуться и купить это, все же наплевав на символизм и значимость. Он настолько вымотался за прошедший день, что его голову на какую-то безумную секунду даже посетила мысль вынуть из груди свое отчаянное сердце, обвязать его праздничной атласной лентой и на последнем издыхании торжественно вручить Фелиции, преподнося ей в качестве подарка собственные чувства в их физическом, дрожащем и пульсирующем воплощении. Это было бы ужасно гадко, но, по крайней мере, честно, в отличие от дешевого блеска невероятно дорогих украшений цвета игристого вина в модных бутиках столицы.       Бросив еще один взгляд на часы в руках Хубера, который уже был не рад тому, что передал приглашение от Фелиции, Кристофер издал обреченный стон, уже готовясь приказать разворачивать карету и ехать к последнему магазину, который они посетили минут пятнадцать назад. Однако, когда его нога уже взмыла вверх, чтобы опуститься на ступени при входе в карету вслед за Вильгельмом, чуть поодаль раздался неожиданный приглушенный чих, и Бан инстинктивно обернулся, заметив невзрачную возрастную фрау, входящую в такую же невзрачную торговую лавку с ювелирными украшениями, — этот закуток был настолько незаметным, что молодой лорд даже не удивился, что прошел мимо. Впопыхах бросив что-то про «последний раз» помрачневшему Хуберу, Кристофер вновь выпрыгнул из кареты и отправился к стеклянной запыленной двери с потемневшими широкими рамами.       Внутри было довольно тесно и действительно пыльно, словно все украшения в лавке были антиквариатом из прошлого столетия, и пожилой герр-продавец за торговой стойкой был точно таким же. Он о чем-то неслышно переговаривался с той самой невзрачной фрау, показывая ей браслеты с жемчугом, не обращая никакого внимания на другого посетителя, поэтому Бан начал изучать витрины самостоятельно, ощущая, что сердце его колотится от странного предвкушения, словно уже заранее чувствовало успех, и ожидания молодой влюбленной души действительно оправдались!       На одной из нижних полок дальней витрины среди разнообразия заколок и браслетов на черной бархатной положке лежала небольшая, размером с половину каштана, золотая овальная брошь. По краям ее был изящно вырезан венок из мирта, а в центре алыми каплями рубина мягко сиял миниатюрный бутон розы на золотом стебле без шипов. Это была настолько изящная, тонкая, искусная работа, что Кристофер замер перед витриной, пораженный до глубины души, и глаза его загорались с каждой секундой все больше и больше, так как это украшение наконец-то в полной мере удовлетворяло его жажду найти нечто воистину подходящее для Фелиции.       Молодой лорд немедленно расчитался с продавцом, как только возрастная невзрачная фрау покинула лавку спустя несколько долгих минут, показавшихся столетиями, и поспешно вернулся в карету к облегченно выдохнувшему Хуберу, прижимая заветный бархатный футляр к груди.       Сердце Бана вновь охватило сладкой дрожью предвкушения, и оно забилось с такой силой, словно пыталось вырваться из-за ребер и опередить карету, когда та, наконец, свернула с главной дороги и покатила по узкой, утопающей в вечерних сумерках аллее. Сумрак здесь был густым, и казалось, будто он впитывал в себя все звуки, кроме мерного стука копыт и скрипа колес по укатанному гравию. Воздух, струившийся в приоткрытое окошко, был прохладен и неподвижен, и в нем не чувствовалось привычных запахов города, лишь влажная, чуть сладковатая прель опавшей листвы и далекого, невидимого в темноте сада, прилегающего к территории поместья фройляйн Лих.       Сам особняк возник перед ними внезапно, едва карета сделала последний поворот. Он не был большим или помпезным, как ожидал Бан, но в его облике было нечто, заставившее молодого лорда невольно сдержать дыхание. Это было строение из темного, почти черного камня, с остроконечными фронтонами и высокими, узкими окнами, в которых не горело ни единого огонька. Оно скорее утопало в тени вековых дубов, нежели возвышалось над ними, и казалось не выстроенным, а естественно выросшим из самой почвы, как древний, молчаливый утес. Лишь слабый отсвет каретных фонарей выхватывал из мрака резные деревянные ставни и массивную дубовую дверь, украшенную коваными железными накладками причудливого, почти готического рисунка. Если бы не адрес, указанный в приглашении, Кристофер бы подумал, что это имение давно заброшено, и никто, кроме призраков прошлого, здесь более не живет.       — Ну вот мы и прибыли, — раздался рядом усталый, но довольный голос Хубера. — Полагаю, мы изрядно опаздываем, но, как говорится, лучше поздно, чем… — он не закончил фразу, лишь многозначительно хмыкнул, поправляя сбившееся жабо.       Карета наконец замерла, и Кристофер, сердце которого теперь колотилось уже где-то в горле, с трудом оторвал взгляд от мрачного фасада. Лакей уже распахнул дверцу, и Бан, подобно сомнамбуле, выбрался наружу, сжимая в кармане бархатный футляр с брошью так крепко, что пальцы его занемели. Прохлада вечера обожгла его лихорадочно разгоряченные щеки. В этот момент тяжелая дверь поместья со скрипом отворилась, и в проеме возникла силуэтная фигура, однако это была не Фелиция.       На пороге стояла женщина лет сорока пяти — именно так, как описывал Хубер, — высокая, сухопарая, облаченная в темное, строгого покроя платье, лишенное каких-либо украшений. Ее волосы, цвета потускневшего серебра, были собраны в тугой гладкий узел на затылке, что еще больше подчеркивало худобу и бледность ее лица.       — Господа, — произнесла она, и голос ее был таким же плоским и безжизненным, как и ее облик. — Фройляйн Лих ожидает вас. Прошу, проходите.       Кристофер, движимый порывом вежливости, шагнул вперед, намереваясь представиться, но его взгляд невольно скользнул по шее женщины. Высокий, закрытый воротник платья, казалось, впивался в ее кожу, скрывая ее полностью, до самой линии подбородка. Рукава были столь же длинны и плотно застегнуты на запястьях, не оставляя просвета, и в ее светло-серых, некогда, вероятно, ясных глазах, было нечто странное. Они казались затуманенными, словно покрытыми тонкой пеленой влаги или забывчивости. Взгляд ее был направлен на них, но создавалось ощущение, что она смотрит как-то насквозь, на что-то невидимое, происходящее где-то далеко позади.       На мгновение Бана кольнула смутная, инстинктивная тревога. «Она словно чем-то больна, или же…», — мелькнула в голове неуловимая мысль, но у него не нашлось для нее ни слов, ни желания ее додумывать, ибо в следующее же мгновение из глубины дома, из-за спины этой странной женщины, донесся звук — легкий, как шелест бархатных алых штор в камерном зале, смех, который он узнал бы средь тысяч других.       Все посторонние мысли, все сомнения и тревоги были мгновенно сметены могучим приливом ожидания. Гувернантка с ее восковой бледностью и туманным взором перестала для него существовать как нечто отдельное, превратившись лишь в часть декораций, в преграду на пути к тому, ради чего он сюда приехал. Ее неестественная скованность, ее болезненный вид — все это утонуло в оглушительном грохоте его собственного сердца, выстукивающего одно единственное имя. Он даже не услышал, как Хубер, кряхтя, представил их: «Герр Хубер и герр Банн, мы приглашены». Он лишь видел, как женщина, которую Хубер назвал фрау Гретхен, молча отступила в тень, пропуская их внутрь, и ее безжизненный, обезличенный голос прозвучал снова, словно доносясь из-под толщи воды:       — Прошу вас. Фройляйн в гостиной.       Переступив порог залы, Кристофер ощутил, будто шагнул в другой мир, в иную стихию, где воздух был густ, неподвижен и обладал иным вкусом — вкусом старого воска, увядших лепестков и едва уловимой, но стойкой ноты ладана, что напоминало не о празднестве, а о тишине собора в час вечерней молитвы. Гостиная, в которую они вошли вслед за безмолвной тенью фрау Гретхен, оказалась невелика, но высока, и этот вертикальный разрыв пространства, уходящий в сумрачную глубину резного потолка, рождал чувство легкого головокружения. Стены были затянуты тканями глубокого, почти черного багряного оттенка, поглощавшими свет нескольких массивных бронзовых канделябров. Пламя свечей в них не плясало, а горело ровными, удлиненными языками, отбрасывая на стены и пол густые, беспокойные тени.       Именно в этом сумрачном, трепетном свете Кристоферу открылось собрание гостей, и от того зрелища его дыхание на мгновение сперло, а рука в кармане непроизвольно сжала футляр с таким отчаянием, что тонкое дерево угрожающе хрустнуло.       В зале не было ни одной дамы.       По всему периметру залы на массивных креслах и резных диванах располагались исключительно мужчины, и не просто мужчины, а словно тщательно отобранные, выписанные рукой искусного декоратора восковые фигуры. Все они были молоды — от юношей, едва ли вышедших из отрочества, до мужчин в расцвете сил, лет тридцати пяти, не более. Все до одного ухожены, изящно одеты в камзолы и сюртуки самых модных и богатых оттенков, их волосы, напудренные и уложенные с безупречной точностью, сливались в едином призрачном сиянии в полумраке зала. Их лица, одинаково прекрасные и одинаково бледные, казались масками, на которые дорогой краской было нанесено выражение томного, слегка отрешенного ожидания. Они не смеялись, не вели шумных бесед. Тихий гул их голосов походил на сонный рой пчел, а их взгляды, лениво скользившие по вновь прибывшим, были лишены живого любопытства. Они напоминали не гостей на праздновании дня рождения, а изысканные украшения, расставленные для услады чьего-то взора. Кристофер даже узнал среди них несколько лиц из того вечера в «Амаранте» — того юношу с томными глазами, того статного брюнета… И неожиданно для него самого в его душе поверх восторженного трепета поднялась мутная, холодная волна. Это была ревность — глупая, необоснованная, но острая, как точный укол медицинской иглы. Неужели интерес, что он видел пару дней назад в полумраке камерного зала в черных глазах напротив, был лишь иллюзией? Почему он, Кристофер, должен был играть роль лишь одного из десятка точно таких же, как он? Неужели он действительно не был особенным?       В то же время, помимо этого ревностного чувства, Бан поймал себя на мысли, оглядывая всех присутствующих, что испытывает еще и нечто отдаленно напоминающее страх — крошечный, но цепкий, шепчущий, что он попал не на праздник, а на некий странный ритуал, на пир, устроенный в преддверии не пышных похорон, но некоего иного, неведомого ему действа, потому как ему еще не доводилось видеть столь странно подобранный контингент гостей ни на одном светском мероприятии. Однако этому хаосу чувств не суждено было длиться и мига, поскольку из глубины зала, из-за спин этих прекрасных манекенов, послышался многообещающий шелест, и появилась она — Фелиция.       Она была воплощением самого мрака и самого света в этой зале. Ее платье на сей раз было не винного, а глубокого черного цвета, сшитое из все того же бархата, и оно поглощало пламя свечей, лишь изредка отливая на складках багровым отблеском, подобным запекшейся рубиновой крови. Глубокое декольте все так же открывало хрупкие плечи, ее золотые волосы, на этот раз не собранные в высокую прическу, спадали мягкими, сияющими волнами, обрамляя то самое круглое, кукольно-прелестное лицо. Губы ее были неизменно окрашены красной помадой, что казалась черной в полумраке гостиной, и делала ее рот одного цвета с ее глазами, жадно и благосклонно оглядывающими всех гостей.       Наконец Фелиция подошла к ним, и Кристофер, забыв о всех приличиях, не мог оторвать от нее взгляда, чувствуя, как земля уходит из-под его ног, а разум тонет в этом бархатном море.       — Герр Хубер, — ее голос прозвучал, как колокольчик, нарушая гнетущую тишину зала, и фройляйн изящно склонилась перед довольным Вильгельмом, сделав книксен. — Как я рада, что вы смогли найти время! И… герр Бан, — черный взгляд ее глаз оценивающе скользнул по Кристоферу, и в этой темной глубине мелькнула та самая хищная, плотоядная усмешка, что показалась ему нежнейшей из улыбок. — Я начала уже бояться, что вы передумали и моя скромная обитель не удостоится вашей аудиенции.       Кристофер почувствовал, как по его лицу разливается горячий румянец стыда. Он, молодой лорд и наследник рода Бан, никогда не позволявший себе подобных оплошностей, стоял теперь перед этой фройляйн как провинившийся паж. Внутренне он возненавидел свою неловкость, эту из ниоткуда взявшуюся юношескую горячку, что заставила его забыть о нормах приличия. Он был деликатным обольстителем в своей провинции, но здесь, перед ней, он чувствовал себя лишь пылинкой, мотыльком, привлеченным к смертоносному пламени.       — Фройляйн Лих, — его собственный голос прозвучал хрипло и неестественно громко в этой давящей тишине. Он сделал шаг вперед, учтиво склонив голову, но не опуская глаз, мужчины вокруг взглянули на него лениво и пренебрежительно. — Приношу свои глубочайшие извинения, в нашем с герром Хубером опоздании виноват лишь я один. Моя непростительная медлительность в выборе достойного вас подарка заставила нас так безнадежно опоздать. Это верх неуважения, и я…       — Неуважения?       Фелиция мягко перебила его, и на ее багровых губах играла все та же загадочная, оценивающая улыбка. Она подошла так близко, что он снова почувствовал тот самый странный холодок, исходящий от ее кожи, и сладкий, густой аромат увядающих роз и пудры.       — О, милый герр Банн, какое же это может быть неуважение, если его причиной стало искреннее желание угодить мне? — взгляд Лих упал на его руку, все еще застывшую в кармане с бархатным футляром, и ее лицо озарилось радостью узнавания. — Это… для меня?       Кристофер, пойманный этим взглядом, словно птица удавом, молча, почти с благоговением, извлек бархатный футляр и протянул ей. Он чувствовал, как взгляды всех присутствующих мужчин, томные и отрешенные мгновение назад, теперь сконцентрировались на нем с внезапной, жгучей интенсивностью, но для него существовала лишь она и смесь эмоций на ее фарфоровом лице.       Фелиция с легкой, почти детской жадностью взяла футляр, и ее тонкие пальцы в черных бархатных перчатках ловко откинули крышечку. При свете свечей золото броши вспыхнуло теплым огнем, а рубины загорелись темными, кровавыми каплями. На ее лице не было бурного восторга, но оно озарилось глубоким, подлинным интересом. Фройляйн почти благоговейно прикоснулась одним своим пальчиком к миниатюрной розе.       — Мирт и роза без шипов… — заговорщиски прошептала она, и в ее голосе прозвучала какая-то странная, знающая нота. — Очень… многозначительно, герр Банн. И безумно красиво. Покорно благодарю вас…       Не говоря более ни слова, она ловким, привычным движением отстегнула брошь с бархатной подложки, а затем, не глядя, поднесла ее к своей шее, к широкому чокеру из кружева и черного атласа, что плотно, как и в прошлый раз, облегал все ее горло. Раздался тихий щелчок. Золотой овал с алыми каплями рубинов замер на черном бархате, прямо у основания ее шеи, словно таинственная печать, и она была идеальна.       Кристофер наблюдал за каждым движением Фелиции жадно и трепетно, чувствуя, как на дне его души рождается глубокое, радостное чувство удовлетворения от осознания, что она не только оказалась рада его подарку, но и публично приняла его, демонстрируя всем присутствующим гостям свое хозяйское одобрение. Для него это являлось высшей похвалой и дражайшей наградой.       Следующие несколько часов стали для Бана странной смесью райского блаженства и адской пытки. Фрау Гретхен, словно безмолвный и бездушный механизм, проводила гостей в длинную вытянутую столовую, где на столах уже были расставлены праздничные угощения — изысканные, но холодные закуски, темные, густые вина, от которых в голове стоял шум, и сладости, казавшиеся слепленными из окрашенного сахара и воска. Ничего горячего, ничего, что несло бы в себе тепло жизни и домашнего очага. Пиршество было столь же безупречным и безжизненным, как и его участники.       Фелиция, приколов брошь, медленно обвела взглядом залу, и ее голос, чистый и звенящий, разрезал томный гул:       — Кажется, теперь все мои дорогие гости в сборе, — произнесла она, и ее взгляд на долю секунды задержался на Кристофере, вложив в эти слова личный, тайный смысл, предназначенный лишь для него. — А значит, праздник можно считать официально начавшимся. Прошу всех чувствовать себя как дома.       И начался тот самый изощренный ритуал, что сводил Кристофера с ума. Фелиция парила по зале, подобно черному лебедю среди стаи сонных откормленных павлинов. Она была хозяйкой, богиней, царицей этого странного царства. Она не ела и не пила сама, а подходила к каждому из своих гостей, обменивалась с кем-то парой изящных фраз, выслушивала чей-то комплимент, отвечала на чью-то шутку легким, словно ветерок, смехом. Она была ко всем одинаково приветлива, со всеми одинаково очаровательна, но в ее манере сквозила незримая, непреодолимая дистанция. Ни один из этих ухоженных красавцев не осмеливался на вольность, на слишком фамильярное прикосновение к ее фигуре. Ее власть над ними была абсолютной и не требующей доказательств, они ловили ее взгляды, как милостыню, и томно вздыхали, когда она от них отворачивалась.       На этом фоне внимание фройляйн к Кристоферу было столь явным, что от этого осознания у него закипала кровь. Фелиция возвращалась к нему снова и снова — спросить его мнение о вине, которого он, больше опьяненный ее близостью, даже не чувствовал на языке, поинтересоваться, не скучно ли ему в этой «скромной компании». Словно случайно, она проходила мимо, и ее бархатная перчатка касалась его плеча, оставляя на коже под тканью костюма ледяной, но жгучий след. Каждое такое мимолетное прикосновение было для Бана и пыткой, и наградой. Его мужское самолюбие, усыпленное было ее сверхъестественным обаянием, просыпалось, эгоистично возбуждалось и начинало требовать своей доли. Он ловил на себе завистливые взгляды других гостей и внутри него что-то ликовало: «Она выбрала меня. Я — особенный. Для нее я не просто один из толпы нарядных марионеток, в отличие от каждого из вас».       Кристофер узнавал в ее поведении все те же игры, что сам не раз применял к провинциальным девушкам — кокетливое приближение и отдаление, намек на исключительность, и, как любая жертва подобной игры, он слепо верил в свою собственную избранность, не видя, что стал объектом куда более опасной и безжалостной охоты.       В какой-то момент, уже после «трапезы», когда все вернулись обратно в гостиную, к ним подошел Вильгельм Хубер, с лицом, раскрасневшимся от вина и собственной проницательности.       — Мой юный друг, фройляйн Лих, — он галантно поклонился, — к величайшему моему сожалению, дела империи не ждут, даже ради такого дивного создания, как вы. Мне придется вас покинуть, — он многозначительно подмигнул Кристоферу, сжимая его плечо в отеческом, заботливом жесте. — Не скучай без меня, Кристофер. Я оставляю тебя в самом лучшем обществе, какое только можно представить.       Он удалился, оставив Бана наедине с его демоном и его страстью. Исчезновение Хубера — последней ниточки, связывавшей его с реальным миром — сделало происходящее еще более сюрреалистичным. Теперь Кристофер был полностью во власти Фелиции, и это осознание одновременно пугало и пьянило.       Фелиция же, проводив Хубера кивком, вновь обратилась к своей новоизбранной жертве. Она стояла так близко, что он видел, как пламя свечей отражается в бездонной черноте ее зрачков, превращая их в две крошечные галактики.       — Что ж, — прошептала она, и ее голос прозвучал как ласка, — похоже, что теперь над вами нет никакого надсмотра, герр Банн… Вы можете расслабиться, я заметила, как вы то и дело бросали на герра Хубера заискивающие взгляды, ища его зрелого одобрения.       Ее слова были невероятно проницательные и точные, но в то же время довольно смущающие, хотя в эти мгновения Кристофер, опьяненный вином, ее вниманием и тщеславной уверенностью в своей победе, был абсолютно счастлив.       Он не видел, как за спиной Фелиции, в тени занавеса, замерла бледная, как полотно, фигура фрау Гретхен с пустыми, туманными глазами, безмолвно ожидающая приказа своей госпожи. Он не знал, что для Фелиции этот вечер был не праздником, а отбором, что ее скользящий, оценивающий взгляд, блуждающий по гостям, выбирал не самого остроумного собеседника, а самое полнокровное, самое жизнеспособное «лакомство» и что он, Кристофер Бан, с его горячей, пылкой кровью и искренним, не зачарованным гипнозом сознанием, был в представлении фройляйн Лих самой желанной, самой сладкой жертвой в этом зале. Таков он и был для нее изначально — лишь сочный экзотический плод, который она намеревалась сорвать и насытиться им сполна.       Но пока что игра только начиналась, и хищница, забавляясь с самой интересной добычей, еще не знала, что ее собственный изощренный план даст трещину, ибо голод плоти может быть побежден иным, куда более странным и непредсказуемым аппетитом.       Время в гостиной текло странно — неспешно, как густой сироп, и в то же время пугающе быстро, отмеряемое не часами, а уходами гостей. Один за другим, эти прекрасные, одинаковые юноши и мужчины, получив свою порцию внимания, свою толику иллюзорной надежды, начинали клониться к выходу, словно цветы, лишенные солнца. Они прощались с Фелицией почтительно, с легкой меланхолией, и та с одинаковой, безупречной улыбкой провожала каждого, не выражая ни малейшего сожаления. Наконец, в зале остались лишь двое — статный брюнет с томным взором и юноша, чья красота была почти девической. Фелиция мягким жестом подозвала к себе гувернантку, чья немая тень тут же материализовалась из мрака у стены.       — Дорогая Гретхен, — голос Фелиции звучал неизменно сладко и заботливо, но в его интонациях сквозила стальная воля, — будь добра, займи наших гостей. Они, кажется, изрядно устали от суеты. Быть может, чашечка твоего успокаивающего чая поможет им восстановить силы.       Фрау Гретхен молча кивнула, ее туманные глаза скользнули по двум мужчинам, и жестом, не допускающим возражений, она указала им в сторону небольшой боковой двери. Те тут же послушно, покорно, почти сонно последовали за ней, словно заводные куклы. Кристоферу на мгновение это предложение показалось странным — этот «чай», это внезапное приглашение остаться… Но мысль его, затуманенная вином и близостью Фелиции, не успела оформиться в подозрение — Лих уже повернулась к нему, и все остальное перестало существовать.       — А нас с вами, герр Банн, ожидает нечто более… возвышенное, — произнесла она, и ее алые губы изогнулись в обещающей улыбке. — Пойдемте. Нам нужна тишина.       Она повела его через анфиладу затемненных комнат, и Кристофер следовал за ней, как за своей верной судьбой, ощущая под ногами упругость старинных ковров и тот загадочный холод, исходящий от ее скользящей впереди тени. Наконец они вошли в помещение, от которого у Бана перехватило дыхание.       Это был музыкальный зал, невеликий, как и гостиная, но весь пронизанный лунным светом, что струился из высокого арочного окна. В центре, на невысоком подиуме, стояло фортепиано. То самое, новенькое, из «Амаранта», или его точная копия — темный, отполированный до зеркального блеска ящик, хранящий в себе память об их первой встрече, о тех звуках, что свели его с ума. Воздух здесь был еще холоднее, и пахло не воском и ладаном, а пылью и свежей древесиной. Мысль о том, чтобы остаться в этом укромном убежище искусства наедине с Фелицией вызвала в груди Кристофера сладостную дрожь.       Фройляйн плавно подошла к инструменту, провела пальцами по клавишам, не нажимая их, и Кристоферу почудился едва слышный, леденящий душу звон.       — Вы сказали, что играете на клавесине, — произнесла она, поворачиваясь к нему, ее лицо в лунном свете казалось маской из фарфора, а глаза — двумя провалами в иной, беззвездный мир. — Но фортепиано и клавесин — не одно и то же, мой друг… Фортепиано обладает более глубокой душой. Вы удивитесь, но оно способно дышать, шептать, кричать. Хотите, я научу вас слышать эту музыку?       Кристофер, парализованный волнением, мог лишь кивнуть. Это было именно то, о чем он мечтал — близость, доверие, нечто сокровенное и одновременно с тем возвышенное и честное.       Фелиция усадила его на мягкий табурет перед инструментом, а сама встала сбоку, так близко, что бархат ее платья касался его руки, от чего по затылку Бана ехидно пробежал крошечный табун мурашек.       — Закройте глаза, — прошептала фройляйн над его по-человечески порозовевшим ухом, и ее голос обволакивал его, как шелковые путы. — Не думайте о нотах или о том, что вы хотите сыграть. Просто слушайте…       Она взяла его руку — ее пальцы в бархатной перчатке были удивительно сильными и холодными, как мрамор. Бан вздрогнул от прикосновения, и по его телу пробежала судорожная дрожь возбуждения, смешанная с боязливым трепетом. Это был первый раз, когда она касалась его так настойчиво, так властно. Его сердце колотилось где-то в висках. Фелиция положила его пальцы на клавиши. «Слушайте меня», — сказала она, и начала наигрывать короткую, печальную и невероятно сложную мелодию. Это был Бах. Токката, или фуга — Кристофер не мог понять, его сознание плавало в океане ощущений. Холод ее руки, направляющей его пальцы. Сладковатый густой аромат, исходящий от ее тела за его напряженным плечом. Ее голос был прекрасен в мелодии, которую она напевала параллельно с дрожащими звонкими вскриками фортепиано, но в нем не было человеческого тепла — лишь сверхъестественная, механическая точность.       Бан пытался повторять за ней, его пальцы дрожали и спотыкались о клавиши, извлекая разрозненные, фальшивые звуки. Она смеялась — тихим, серебристым смехом, и в этот миг, когда Кристофер обернулся, чтобы посмотреть на ее лицо и изящный изгиб ее шеи, он увидел то, от чего его сердце на мгновение пропустило удар и вздрогнуло вместе с пальцами поверх клавиш. Когда Фелиция откинула голову, немного запоздало прикрывая рот ладонью, Бан заметил, что десны ее, обнажившиеся в смехе, были пугающе и нездорово алыми, и ее губы сияли таким сочным, влажным багрянцем, что это не могла быть ни одна помада на свете. Ранее ему нигде не доводилось видеть столь странного зрелища, и он не слышал о подобных внешних симптомах ни у одной из известных ему болезней.       О белых зубах и красных деснах он знал когда-то давно лишь в детстве из старых страшных сказок, пришедших в Империю с востока Европы. Родители часто рассказывали эти истории своим непослушным детям, если те капризничали и не желали ложиться спать. Кристофер и сам когда-то в детстве нарочно пугал своих младших брата и сестру этими вымышленными сказками о носферату — так их называли в Австрии.       Подозрение, тупое и тяжелое, как камень, шевельнулось в глубине сознания Бана. Что-то не так. Все не так. Этот холод… Этот цвет… Но в этот момент Фелиция снова наклонилась к нему, и ее дыхание, ледяное и сладкое, коснулось его щеки.       — Не думайте, — повторила она свои слова, как заклинание, и ее гипнотический черный взгляд снова поймал его, вырывая из чужих мыслей те робкие ростки разума. — Просто чувствуйте. Чувствуйте музыку и чувствуйте меня.       И Кристофер, сраженный двойным ядом — влечения и страха, — снова подчинился. Его пальцы, ведомые ее ледяной рукой, снова заскользили по клавишам, и в тишине зала, озаренного призрачным светом луны, зазвучали первые, неуверенные, но полные странной тоски аккорды Баха, ставшие аккомпанементом к его собственному падению.       Искусство, как обнаружил для себя Кристофер, могло быть не только возвышенным, но и губительным. Каждое прикосновение пальцев Фелиции, ледяных даже сквозь бархатную ткань ее перчаток и направлявших его неуверенные руки, было подобно уколу тончайшей отравленной иглы. Звуки, рождавшиеся под их общими усилиями, казались ему не просто мелодией, а материализацией его собственного смятения — диссонанс тревоги, внезапные форте надежды, приглушенное пианиссимо нарастающего ужаса. Он играл, вернее, его руки, плененные ее волей, извлекали из инструмента нечто, отдаленно напоминающее Баха, но в этой музыке не было божественной гармонии, лишь языческое, первобытное колдовство. Бан дышал в унисон с ней, вдыхая тот странный тяжелый аромат, что исходил от ее кожи, и ему начинало казаться, будто он погружается в ледяную воду, где слышны лишь удары собственного сердца и этот пронизывающий душу напев. Мир сузился до пространства между табуретом и ее стоящей позади фигурой, до полированной поверхности фортепиано, в которой тускло отражались их искаженные тени.       Когда последний аккорд, дрожа, растворился в тишине зала, наступила пронзительная, оглушительная немая сцена. Темная магия момента рассеялась, как туман с наступлением рассвета. Вернулось ощущение физического тела — затекшей спины, дрожащих коленей, влажных от напряжения ладоней, и вместе с тем, подобно холодному ветру в раскрытое окно, в его сознание вновь ворвался трезвый, встревоженный разум. Кристофер медленно опустил руки на колени, сжимая их в кулаки, чтобы скрыть дрожь. Голова была тяжелой, мысли — путаными, но одна из них, острая и неотвязная, сверлила мозг, требуя выхода. Он не мог больше молчать. Это было сильнее его, сильнее его благоговения и страха.       Бан повернулся к фройляйн. Фелиция стояла рядом с фортепиано, прислонившись к инструменту, и смотрела на него с тем же загадочным, полуулыбающимся выражением. Лунный свет лепил ее скульптурный профиль в холодном полумраке зала, и алое пятно ее губ снова казалось черным мертвенным пятном на ее прелестном лице.       — Фройляйн Лих… — голос Кристофера прозвучал хрипло и неуверенно. Он заставил себя встретиться с ее взглядом, с этими бездонными колодцами, готовыми поглотить его. — Простите мою неслыханную дерзость, но… ваши уста…       Он запнулся, не в силах подобрать слов, которые не звучали бы как безумие или оскорбление. Фелиция заинтересованно склонила голову набок, как сделала бы хищная птица, заприметив малейшее движение выбранной ею жертвы. Бан тем временем сглотнул комок неуверенности и продолжил:       — Ваши десны, они… такого странного, яркого цвета. И губы… — он вновь запнулся о собственную неловкость. — Это ведь помада? В провинциях никто из девушек не использует подобный цвет, и мне… любопытно.       В глазах Лих что-то мелькнуло — не гнев, не удивление, а нечто иное: быстрая, как молния, оценка ситуации. Она уловила его страх, его зарождающееся подозрение, но вместо того, чтобы отстраниться, она лишь рассмеялась — легким, серебристым, нарочито беспечным смехом, каким смеются маленькие дети, пойманные на какой-нибудь шалости.       — Ах, герр Банн, вы меня уличили! — воскликнула она, снова деликатно прикрывая рот ладошкой, но на сей раз с комичным смущением. — Это ужасно, я знаю! Но я совершенно не умею с этим справляться! — она сделала шаг к нему, и в ее позе, во взгляде появилась наигранная, почти детская жеманность. — Матушка всегда ругала меня за неаккуратность, ведь это совершенно не подобает моему статусу! А эта новая помада… Я, кажется, нанесла ее слишком густо, и она попала на зубы. Теперь я наверняка выгляжу ужасно нелепо в ваших глазах. В мои семнадцать лет стоило бы уже научиться изяществу в полной мере…       Она смотрела на Бана широко раскрытыми, якобы полными искреннего огорчения глазами, и эта маска — маска юной, легкомысленной девицы, плохо владеющей искусством туалета, — была надета так искусно, что сомнения Кристофера начали таять с поразительной скоростью.       Да, конечно! Что он себе вообразил? Ей всего семнадцать, она молода и неопытна в этих светских тонкостях, несмотря на ее статус и приятную в мужском обществе репутацию. Его собственная подозрительность, разогретая вином, музыкой и напряжением, показалась ему теперь абсурдной и грубой.       Облегчение, сладкое и успокаивающее, хлынуло на Кристофера мягкой волной, и он даже смущенно улыбнулся, поднимаясь с табурета. Голос его вновь был спокойным и глубоким.       — О, фройляйн, нисколько! Вы выглядите… абсолютно прелестно, — Бан галантно подал ей руку, и они медленно двинулись к выходу из зала, как ни в чем не бывало оставляя в этом холодном сапфировом полумраке все сомнения и неловкости.       — Вы очень добры, чтобы успокоить мои глупые тревоги, — Фелиция ответила мягко, и ее взгляд снова стал томным и заинтересованным, когда они снова оказались среди коридоров ее поместья. — И вы были сегодня просто восхитительны. Мне так не хочется отпускать вас, но ночь уже поздняя, а вам еще предстоит путь…       Она плавно направилась в сторону прихожего вестибюля, увлекая Бана за собой и давая понять, что свидание окончено. Кристофер, все еще опьяненный ее вниманием и собственным глупым счастьем, послушно последовал за ней.       — Вена еще покажет вам много чудес, герр Банн, — говорила она, провожая его по темному коридору к выходу. — И я буду рада, если вы позволите мне стать вашей скромной проводницей в этом путешествии. Обещайте, что вы навестите меня снова, пока будете в столице?       Он что-то пробормотал в ответ, какую-то восторженную чепуху о том, что ничто на свете не сможет удержать его от этого, и они вышли на крыльцо. Ночной воздух обжег разгоряченное лицо молодого лорда после душной прохлады дома. Карета, посланная заранее Хубером, уже ждала.       Фелиция с стояла на пороге, залитая светом фонарей, ее силуэт вырисовывался в проеме двери — темный, тонкий и бесконечно прекрасный. Она помахала ему рукой на прощание, и он, как зачарованный, сел в экипаж, не в силах оторвать от нее взгляда. Только тогда, когда карета тронулась и понесла его прочь от этого странного дома, потемневшие окна которого хранили загробное молчание, его охватило странное, гнетущее чувство потери и невыразимой тоски.       Фелиция же, дождавшись, когда звук колес затих в ночи, медленно обернулась. Все следы наигранной легкомысленности исчезли с ее лица, сменяясь холодным, сосредоточенным выражением хищницы, почуявшей кровь. Она прошла через гостиную, где царил беспорядок после приема, и толкнула потайную дверь, ведущую в небольшую крытую оранжерею, предназначенную для более приватных встреч.       Здесь, среди безмолвных, призрачных силуэтов тропических растений, на плетеной софе лежали двое оставленных ею ранее мужчин. Они были неподвижны, их тела — расслаблены, лица — бледны и безмятежны под действием снотворного чая фрау Гретхен. Гувернантка недвижимой статуей стояла чуть поодаль, ее руки были сложены на животе, а взгляд — устремлен в никуда, ожидая приказаний.       Фелиция медленно подошла к софе, ее бархатное платье бесшумно скользило по каменным плитам. Она остановилась над брюнетом, наклонилась, и в полумраке оранжереи ее глаза вспыхнули адским багровым огнем. Голод, сдерживаемый весь вечер, наконец вырвался на свободу. Однако, когда ее взгляд упал на дверь, через которую недавно ушел Кристофер, на ее лице на мгновение мелькнуло нечто, похожее на раздумье.       Нет. Этот был иным. Слишком заинтересованным и интересным, чтобы просто выпить его и выбросить. Игрушка была слишком ценной, чтобы ломать ее в первый же день.       Она обернулась к своим жертвам. На этом решении, касаемого Бана, ее милость кончилась. Алые глянцевые губы растянулись в медленном, торжественном оскале, обнажив два острых, длинных клыка, скрытых до поры человеческим обликом, и она прошептала хриплым, изменившимся голосом, полным древней, ненасытной жажды:       — Сладких снов, джентльмены. Ваши щедрые подарки имениннице будут прекрасны, и она примет их прямо сейчас…

***

      После того вечера Кристофер действительно еще неоднократно виделся с фройляйн Лих, пока его дела с наследственными бумагами были не завершены, — казалось, Хубер нарочно тянул время с их готовностью, чувствуя горячую увлеченность своего юного друга его прекрасной особой.       Последующие дни слились для Кристофера в одно сплошное, ослепительное сновидение, где солнцем была Фелиция, а лунным светом — ее обещания. Вена, некогда казавшаяся ему театром контрастов, теперь сузилась до декораций, обрамлявших лишь ее одну. Они виделись часто: совместные прогулки, но почему-то всегда исключительно в вечернее время по безлюдным аллеям; тайные посещения картинных галерей, где она с хищным интересом вглядывалась в старинные полотна, изображавшие сцены насилия и мученичества; ужины в уединенных беседках на берегу Дуная, где она лишь притворялась, что прикасается к еде, но зато вино, темное и густое, как кровь, пила с неестественной жаждой.       Хубер же, этот добрый и расчетливый дьявол-покровитель, лишь многозначительно ухмылялся, когда Кристофер робко спрашивал о ходе дел с наследственными бумагами.       — Всему свое время, мой юный друг! Имперская бюрократия — не скаковая лошадь, ее не подстегнешь, — говорил он, хлопая Бана по плечу. — Наслаждайся столицей, пока есть возможность. Такие цветы, как фройляйн Лих, в провинциях не растут.       И Кристофер наслаждался. Но наслаждение это отравляла крошечная, ядовитая капля стыда.       По ночам, возвращаясь в свой роскошный номер в отеле, он писал письма домой — матери, сестре Ханне, даже чахлому Лукасу. Он описывал бесконечные задержки, мнимые сложности с чиновниками, трудности поиска нужных документов в столичных архивах. Он лгал, и горечь от этой лжи жгла ему горло. Он представлял себе отца, чье здоровье, судя по скупым строкам из дома, не улучшалось, и Кристофер чувствовал себя Иудой, предающим родную кровь ради чужих бархатных перчаток и алых губ, о поцелуе которых он изредка мечтал по ночам.       Рядом с Фелицией Кристоферу было легко и волнительно одновременно, и все его беспокойства таяли в ее присутствии как по волшебству. Она словно чувствовала каждое малейшее изменение в его настроении, даже если он не озвучивал никакой мысли, и она каждый раз могла искусно подобрать такие слова, которые мгновенно разгоняли даже самые крошечные тучи на горизонте его ближайшего будущего и обращали все его внимание к ней одной.       Фелиция была ангелом и колдуньей одновременно, и иногда Бану казалось, что она была способна даже обращать воду в вино, подобно Христу, образу которого она не была преданна точно так же, как он сам. Он пытался заглушить голос совести, и Лих, с ее сверхъестественной проницательностью, мастерски помогала ему в этом. Она никогда не просила его остаться, не жаловалась на его возможный отъезд. Напротив, с подкупающей нежностью она говорила:       — Вы должны спешить к своей семье, Кристофер. Они нуждаются в вас. Я же буду смиренно хранить наши мгновения здесь, как драгоценные жемчужины…       В эти моменты сердце Бана разрывалось от противоречия между долгом и желанием. Фелиция чуяла эти приступы его совести с сверхъестественной точностью. В такие мгновения она становилась особенно нежной, особенно хрупкой. Она могла замолчать конец произносимой фразы и уставиться в окно с таким выражением тоски, что Кристофер забывал обо всем на свете, желая лишь одного — вернуть ей улыбку, и он, искрясь желанием заполнить ее одиночество, выкладывал перед ней душу, как торговец на рынке выкладывает свой товар, рассказывал ей о своем доме, о своем детстве, о своих родственниках.       — У вас есть брат и сестра? — переспрашивала Фелиция с милым любопытством. — Бедняжка Лукас, должно быть, так страдает… А Ханна, наверное, очень красива?       Для Кристофера это были проявления трогательной заботы о его близких. Он и представить не мог, что в этот момент ум вампира, привыкший оценивать мир категориями пищи, мысленно прикидывал: «Четыре. Четыре полнокровных человека, двое из которых полностью здоровы…».       — Как вы счастливы, — шептала она, и в ее голосе звучала такая искусно сымитированная грусть, что сердце Кристофера невольно сжималось болью за нее. — У вас есть такая большая, такая… живая семья! А я так одинока…       Бан говорил ей о холодном отношении отца, о провинциальной скуке, о своем тайном стремлении к чему-то большему, что он нашел здесь, в Вене и в ее глазах. Он доверял ей самые потаенные, самые уязвимые уголки своего сердца, не подозревая, что для нее это был не акт доверия, а изучение меню. Каждый член его семьи был для нее не человеком, а сосудом, полным горячей, желанной жизненной силы, а его искренность — пикантным соусом к будущему пиршеству. Фелиция слушала с неподдельным, как ему казалось, вниманием, задавая уточняющие вопросы, но особый, алчный блеск в ее глазах вспыхивал только тогда, когда речь заходила именно о его семье.       Однако, неизбежное случилось. Через несколько дней Хубер с торжественным видом наконец вручил Кристоферу аккуратно перевязанную шелковой лентой папку с документами.       — Все готово, мой юный друг. Завещание приведено в порядок, права наследования закреплены, — его светлые глаза на мгновение наполнились печальным пониманием, но он сжал плечо Бана с неотвратимой решимостью. — Тебе пора домой, становиться опорой для своей семьи. Для меня было огромной честью иметь с тобою знакомство.       Эти слова прозвучали для Кристофера как похоронный удар колокола. Возвращение в серую, сонную провинцию, к вечно недовольному, больному, умирающему отцу, к вечным упрекам и обязанностям, после этой венской феерии, после нее — казалось немыслимым. Он взял папку с ощущением, что держит в руках собственный смертный приговор, и более не поднял глаз на Хубера, с опущенной головой пробормотав благодарности и обещание однажды увидеться снова.       Бумаги были готовы. Предлог оставаться в Вене исчез.       Их прощание с Фелицией в тот вечер было исполнено леденящей душу театральности. Она не плакала, нет. Ее искусство было тоньше. Лих сидела неподвижно, словно мраморное изваяние, ее пальцы бессильно лежали на коленях, а взгляд был устремлен в пустоту. Она казалась такой маленькой, такой раздавленной неминуемой разлукой, что молодой Бан, глядя на нее, чувствовал, как в его груди разрывается что-то последнее, связующее его с миром долга и ответственности.       — Я буду по вам так тосковать, Кристофер, — говорила она тихим, дрожащим голосом, в котором не было ни капли потусторонней силы, лишь хрупкий звон разбивающегося сердца. — Эти недели были самым прекрасным сном в моей жизни. Но я понимаю… Ваш долг, ваша семья…       Она подняла на него свои бездонные глаза — в них стояли настоящие, по мнению Кристофера, слезы, и он не выдержал. Та самая смесь страсти, жалости, эгоизма и желания навсегда остаться в этом сне переполнила его. Бан упал перед ней на колени, схватив в свои горячие ладони маленькие ледяные руки, неизменно облаченные в бархат, и принялся осыпать эти хрупкие, неподвижные пальцы быстрыми целомудренными поцелуями, умоляя ее поехать с ним и предстать перед его семьей в качестве его единственной избранницы и не замечая, как над его склоненной головой лицо фройляйн озарила странная, торжествующая улыбка.       — Полно, полно, мой милый Кристофер! — Фелиция отняла свои руки от чужих губ и мягко обхватила ладонями его румяное, искаженное отчаянием лицо, тут же надевая на себя маску нежности и принятия. — Я была бы счастлива стать твоей законно хоть сегодня, хоть сейчас, но ты прав — без благословения твоих родителей это было бы бесчестно и подло. Если в том действительно твое искреннее желание, для меня будет великой честью и самой большой радостью повстречаться с твоей семьей…       С каждым ее ласковым словом глаза Бана загорались все ярче, и в его груди стремительно росло неописуемое счастье, готовое в любой момент вырваться наружу громким несдержанным смехом, чтобы вся Вена, вся Империя и весь мир знали, что его иррационально, противоречиво и отчаянно влюбленное сердце не отвергли и приняли.       Пока он мельтешил, отдавая приказ направить карету сначала к поместью фройляйн Лих, она жадной тенью стояла за его спиной, прижимаясь к его плечу, и тоже счастливо улыбалась, но ее счастье, в отличие от счастья Кристофера, было эгоистичным, звериным и омерзительным. Ее план, тщательный и безжалостный, сработал безупречно — Фелиция не просто ехала знакомиться с семьей. Она отправлялась на пир, и приглашение на него она мастерски вырвала у самого главного гостя…

***

      Путешествие в родное поместье Банов стало для Кристофера странным промежутком между сном и явью. Каждый стук колес по мощеным дорогам, удалявший его от Вены, должен был приносить трезвость ответственности, но Фелиция, сидевшая напротив в его личной карете, была живым воплощением того опьянения, которое не выветривалось из его сознания с самой первой их встречи в «Амаранте». Лих молчала большую часть пути, глядя в окно на проплывающие мимо унылые провинциальные пейзажи, и в ее застывшем профиле было что-то хищное и оценивающее, словно у сокола, выпущенного на охоту и высматривающего добычу. Кристофер пытался шутить, рассказывать о родных местах, но ее ответы были скупыми и краткими, а улыбка — отстраненной, будто она лишь делала ему одолжение, присутствуя здесь.       Их прибытие было встречено не радостным гомоном, а гробовой тишиной, нарушаемой лишь лаем собак. Родное поместье, некогда казавшееся Кристоферу воплощением домашнего скромного уюта, теперь предстало перед ним в новом свете — оно было простым, устаревшим, даже убогим в сравнении с утонченным мрачным величием имения Фелиции. Крыльцо особняка было дочиста выметено, но одиноко пустовало, напоминая своим видом нездоровый дух и скорбную тишину, витавшие внутри дома.       Первой на пороге появилась фрау Бан. Она вышла из дверей, услышав беспокойное ржание коней на улице, одетая в простое аккуратное платье синего цвета, и ее усталое лицо, на котором годы и частые тревоги уже вырезали первые штрихи своих безжалостных следов, исказилось смесью удивления и паники. Ее взгляд скользнул по безупречному, темному бархату платья Фелиции, по ее холодной, кукольной красоте, и наконец упал на озарившееся лицо сына.       — Кристофер! Дорогой мой! Мы не ждали… — она бросилась к нему, но ее объятия были скованными, а взгляд беспокойно возвращался к Фелиции. — Фройляйн… Мы не были предупреждены о таком визите. Прошу прощения за нашу простоту.       — О, не извиняйтесь, фрау Банн. Скромность — украшение истинного благородства, — Фелиция ответила ей сладкой, приветливой улыбкой, но ее глаза, черные и бездонные, изучали Джессику с безжалостным интересом, словно оценивая качество только что поданного вина.       Внутри дома их встретила Ханна. Она остановилась в коридоре перед вестибюлем, скрестив руки на груди, и ее юное, свежее лицо выражало откровенную враждебность. Фройляйн Бан, как и все девушки ее возраста, была экспертом в молчаливых войнах за внимание, и в Фелиции, весьма похожей на ее ровесницу, она мгновенно признала противника высочайшего класса, способного навредить ее брату своим легкомыслием (судила Ханна, разумеется, по самой себе). Ее взгляд, острый и ревнивый, скользнул по рубиновой броши на шее гостьи, что не покидала это законное место со дня рождения Фелиции, по ее идеальным золотым локонам и по бархатным перчаткам.       Смерив спутницу Кристофера пронзительным оценивающим взглядом, Ханна не удостоила должным приветствием ни собственного брата, ни его фройляйн, и стремительно развернулась, чтобы уйти прочь, даже не поклонившись. Лицо Кристофера исказилось досадой и раздражением, но Джессика тут мягко коснулась его плеча, сдерживая порыв сына и даже не думая останавливать свою дочь, — у старших детей фрау Бан и без того всегда были сложные взаимоотношения, постоянно граничащие между войной и привязанностью. Фелиция же лишь слегка склонила голову, и на дне ее глаз заплясал огонек насмешки. Ее не задело пренебрежение девочки; в куда большей степени ее занимала румяная, полная жизни молодая плоть.       Однако самая странная реакция на гостью была у Лукаса. Хрупкий, бледный юноша, ожидавший возвращения матери, сидя в гостиной, куда они направлялись втроем, встретился взглядом с вошедшей вслед за Кристофером Фелицией и тут же отшатнулся, будто получив удар. Глаза его, обычно ясные и задумчивые, расширились от странного, неосознанного ужаса. Он не вскрикнул, не проронил ни слова, но весь его вид и дрожь, пробежавшая по его истощенному телу, говорили красноречивее любых слов. Он узнал в ней то, что не мог понять разумом, но что безошибочно почуяла его угасающая, а потому обостренная до предела душа. Фелиция же лишь склонила голову в его сторону, и в глубине ее черных глаз на мгновение вспыхнул тот самый азарт охотника, увидевшего самую пугливую и, быть может, самую желанную дичь.       Фрау Бан, заметив смятение своего младшего сына, поспешно подошла к нему и попыталась прижать к себе в утешающем объятии, чтобы напомнить ему о приличиях, но мальчик не выдержал присутствия жуткой незнакомки и отчаянно вырвался из материнских рук, практически бегом направляясь к выходу из гостиной. Кристофер замер в недоумении, пораженный и уже дважды оскорбленный за последние несколько минут, окликнув уже скрывшегося в коридоре брата:       — Лукас? Разве так тебя воспитывала матушка?       Фрау Бан пристыженно опустила голову, пытаясь что-то возразить против негодования старшего сына, но ее взгляд, как только что заметил Кристофер, внезапно показался туманным и безжизненным, напоминая выражение лица фрау Гретхен, оставленной в Вене. Фелиция тихо рассмеялась, наконец отведя пристальный взгляд от покорно притихшей женщины, и подошла ближе к Бану, ласково отворачивая его лицо от матери и заставляя смотреть на себя.       — Должно быть, я напугала его своей внезапностью — юность бывает столь впечатлительной. Не гневайся зря на родного брата, Кристофер…       Но в ее глазах не было ни капли смущения или ласки, лишь холодное удовлетворение. Лих поняла то, чего не видел Кристофер: болезненный, близкий к смерти организм Лукаса инстинктивно распознал в ней саму Смерть, явившуюся в обличье юной обманчивой красоты.       Кульминацией этого гнетущего, несчастного дня стала короткая, тягостная аудиенция у отца семейства. Комната больного за много дней уже насквозь пропиталась запахами лекарств и угасания, а старый лорд Бан лежал в постели, бледный и иссохший, и его потускневший взгляд с трудом сфокусировался на сыне и незнакомке у его изголовья. Он был слишком слаб, чтобы выражать гнев или удивление, поэтому лишь хрипло пробормотал:       — Так ты нашел себе… невесту, — каждый едкий слог давался ему с усилием, и Джессика, смиренно сидевшая рядом с мужем, обеспокоенно и бережно сжимала его слабую, сухую, дрожащую от внезапного потрясения ладонь. — Пока отец… умирает, ты разъезжаешь по свету… с чертовкой…       Оскорбление повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Кристофер покраснел от стыда и гнева, плотно сжав челюсти, чтобы не ответить отцу честно и в сердцах, но Фелиция лишь улыбнулась кроткой, ангельской улыбкой, словно пропустила слова Якоба мимо ушей. Она взяла за свободную руку поникшую еще сильнее Джессику и ее прикосновение, холодное и властное, заставило женщину вздрогнуть.       — Не судите вашего мужа строго, госпожа Банн, он болен и беспомощен, — голос Фелиции был сладок, как сироп, неизменно несущий в своей сладости смертельный яд. Затем она обратила свой липкий темный взор к отрешенно смотрящему на нее Якобу и вновь улыбнулась, но на этот раз в ее выражении читалась покорность и смиренность. — Ваш сын был так прекрасен в ослепительном блеске столицы, лорд Банн, вам стоило бы гордиться им. Однако он был растерян и искал утешения в обществе, которое я была не прочь ему даровать…       И тут произошло нечто необъяснимое. Под давлением этой ледяной воли, под грузом собственного материнского чувства вины перед сыном-изгоем и отчаянным желанием хоть как-то скрасить его жизнь, Джессика Бан, вздрогнув от подступивших слез, дала свое благословение. Оно было вырвано у нее страхом, замешательством и дьявольской магией, которой она не могла противостоять, но для Кристофера в тот миг ее отчаянные слова прозвучали как божественное провидение. Все сомнения, вся неловкость, весь леденящий ужас в глазах брата — все было мгновенно сметено этим хрупким, вымученным согласием.       Якоб Бан равнодушно отвернул свое серое лицо в сторону, глядя на потолок, будто надеясь увидеть там святой лик Бога. Он более не был ни физически, ни законно главой собственной семьи и потому не имел права возразить решению Джессики, которое она явно приняла, находясь в бреду от усталости и горя. Старый лорд обреченно смежил веки, издав натуженный вздох и слыша, как трое фигур позади него движутся и удаляются, оставляя его наедине со своей болью — физической и душевной, ведь буквально только что на его глазах первое порождение его жены ее собственными словами было отдано во власть чего-то, не имевшего связи с Господом.       Впрочем, так и должно было быть с самого начала. Кристоферу никогда не было достаточно места в этой чужой ему по крови семье.       Вечером того же дня сам Кристофер сидел с Фелицией в своих старых покоях, тех самых, где прошли его детство и отрочество. Комната казалась ему вдруг чужой и до смешного тесной, но он был слишком возбужден и воодушевлен, чтобы думать о таких мелочах. Он стоял посреди спальни практически в одной рубахе, вслух строя планы, рисуя в воображении и тут же озвучивая их с Фелицией будущую жизнь в Вене, их венчание в соборе Святого Стефана…       Фелиция же сидела на его кровати, неподвижная, как паук в центре паутины, и слушала его с загадочной полуулыбкой, скользя хитрым взглядом по его волнистым темным волосам, едва касающимся его плеч, и по его светлой сильной шее в вырезе рубахи.       — …и мы обвенчаемся, как только все будет готово! — воскликнул Бан, полный юношеского задора, остановившись перед Лих и широко раскинув руки в стороны, готовый распахнуть перед ней всю душу и отдать ей свое пылающее сердце целиком и полностью.       Фелиция медленно покачала головой и нежно поманила его пальцем ближе к себе, словно собиралась поведать какую-то тайну. Кристофер моментально наклонился ближе, нарочно проигнорировав ледяное веяние, исходящее от ее лица, усыпанного легкой россыпью бледных веснушек.       — О, мой наивный рыцарь, — прошептала Лих, ее голос звучал как шелест крыльев бабочки, и она с нарочитой нежностью огладила его щеки все еще покрытыми бархатом пальцами. — Я не смогу войти с тобой в церковь.       — Почему? — его лицо озарилось искренним удивлением, но на глубине глаз мелькнул проблеск тревожной догадки.       — Потому что я — дьяволица, Кристофер, — сказала она легко, словно сообщая о погоде, но едва удерживая смех за своими неизменно красными губами. — Носферату. И ты сам это знаешь. Где-то в глубине своей души ты знаешь об этом с самого начала, просто предпочитаешь не обращать на это внимания, боясь лишиться первого существа, которое смотрит на тебя без презрения… Ну, не считая этого твоего Хубера.       Повисла тяжелая, звенящая тишина. Слова ее, правдивые и жуткие, повисли в воздухе между их лицами, но разум Кристофера, защищаясь от непереносимой истины, выстроил мгновенную стену отрицания. Он тут же рассмеялся легким, срывающимся смехом.       — Перестань! Ты — самое прелестное и совершенное создание в мире! — он говорил это с легкомысленной интонацией пьяного человека, пытаясь убедить не столько ее, сколько самого себя, заглушая тот самый тихий, тревожный голос, что все это время шептал ему правду. — Ты не можешь быть этим отвратительным существом из сказок, не можешь…       Фелиция лишь снисходительно хмыкнула, как равнодушно делает всякий взрослый, слушая бессмысленный лепет ребенка, и с медленной, змеиной грацией демонстративно сняла со своих ладоней перчатки, небрежно отбрасывая их на пол. Кристофер проследил взглядом за этими маленькими кусками бархата и с трудом сглотнул, чувствуя приближение чего-то неизбежного.       — Какой ты смешной… — прошептала Лих, и ее губы оказались так близко к его рту, что у Бана невольно перехватило дыхание, но отстраниться она ему не позволила, положив тонкую ледяную ладонь на его затылок поверх мягких волос. — А зачем тебе смертный брак, Кристофер? Я могу предложить тебе нечто большее, гораздо большее… Возможность остаться со мной. На всю жизнь и даже дольше…       Ее слова вновь повисли в душном воздухе комнаты, густые и сладкие, как яд. Они были не прямым предложением, но искушением, сладким и запретным, как первородный грех. Эти слова были ключом, подсунутым к двери, за которой лежала вечная ночь, и Кристофер, глядя в ее бездонные черные глаза, чувствовал, как последние опоры его старой жизни рушатся одна за другой, увлекая его в пропасть, где не было ни Бога, ни солнца, ни надежды, но была лишь она — его демон, его судьба, его вечная, леденящая погибель, и прежде, чем его сознание, отягощенное страхом и желанием, успело найти хоть какой-то ответ, ее взгляд изменился. Бездонные черные зрачки, казалось, расширились, поглощая скупой свет комнаты, превращаясь в два вращающихся вихря ночи. Кристофер почувствовал, как пол уходит из-под ног, а звуки — треск полена в камине, собственное учащенное дыхание — отдалились, стали приглушенными, будто доносящимися из-за толстой стеклянной стены. Мысли, тревожные и пугливые, растворились в густом, золотистом тумане, что затянул его разум. Это был не сон и не забытье. Это было состояние полной, безоговорочной капитуляции воли.       Кристофер видел и чувствовал все с обостренной, почти болезненной интенсивностью, но ничто не могло вызвать в нем сопротивления. Страх превратился в сладкий трепет, отторжение — в жгучее любопытство.       — Не бойся, — голос Фелиции прозвучал прямо у него в голове, лаская и убаюкивая. — Ты не почувствуешь холода, не почувствуешь боли… Ты почувствуешь только меня.       Ее пальцы, серые, с фиолетовыми венами, вновь коснулись его горячих щек. Он ощутил ледяной мрамор ее кожи, но дьявольский гипноз сделал свое дело — холод не обжигал, а лишь освежал его, как глоток воды во время летнего зноя. Потеряв последнюю опору, Бан наклонился вперед, и их губы наконец встретились.       Ее рот оказался пещерой из льда и бархата. Холодный и податливый, он не отвечал на его горячий, неумелый натиск, а лишь принимал его и поглощал. Ее язык был удивительно гладким и скользким, как камень, который только что достали из ила, и на нем был странный, соленый привкус, скопившийся в каждой складке ее рта. Спустя пару минут поцелуя Кристофер вспомнил, что это за вкус. Он чувствовал его в детстве, когда однажды свалился с дерева в саду и разбил губу.       Вкус крови.       Но и он, пропущенный через фильтр ее чар, казался не отвратительным, а пикантным, запретным эликсиром, услаждающим и без того опьяненное сознание жертвы.       Наконец Фелиция отстранилась, устав от наскучивших ей влажных губ, и ее пальцы принялись развязывать ворот чужой рубахи, обнажая трепещущие грудные мышцы, под которыми билось живое, горячее сердце. Каждое прикосновение к коже Кристофера было подобно прикосновению самой смерти — таинственной, холодной, обещающей любопытным смертным неведомые тайны небытия.       Когда он остался обнаженным до пояса, она позволила ему помочь ей с платьем. Бархат, тяжелый и шелестящий, соскользнул с ее плеч, обнажив тело. Оно было таким, каким он и представлял его в своих самых смелых редких фантазиях — хрупким, изящным, с тонкой талией и маленькой, высокой грудью, но ее кожа… Кожа была не жемчужной, не золотой, а мертвенно-бледной, почти синюшной в тусклом свете свеч, и на этой неживой коже везде проступала тонкая сеть голубоватых сосудов, подобно узору на древнем фарфоре. Она была холодной, вся целиком, и, прижимаясь к ней, Бан смутно чувствовал, как его собственное горячее тело отдает ей свое тепло, свою жизнь, и это ощущение дара и жертвоприношения возбуждало его опьяненное, одурманенное сознание до еще большего головокружения. Он был уверен, что это лишь экзотическая, изощренная прелюдия, что сейчас последуют привычные ласки, что он войдет в ее обжигающее ледяное тело, и они наконец станут одним целым. Он думал, что под словами «остаться со мной на всю жизнь» она имела ввиду именно этот интимный, пошлый акт, но Фелиция вела его своим, единственно верным для нее путем.       Она прижала его к постели, ее сила была неожиданной и непреодолимой. Ее губы, холодные и влажные от слюны, коснулись его шеи, и он замер в ожидании поцелуя. Но вместо нежности он почувствовал острейшую, пронзающую боль — два широких заостренных клыка с первобытной жадностью вонзились в его плоть и достигли самой артерии. Он вскрикнул, но этот звук застрял в его раненом горле, а боль быстро сменилась странным, пьянящим и тошнотворным ощущением. Он чувствовал, как что-то горячее и живое вытягивается из него, как сама суть его бытия медленно утекает из его горла в ее. Это было жутко, но и невыразимо сладостно. Его тело слабело, охваченное парализующей истомой, а сознание плыло в океане блаженного саморазрушения.       Фелиция пила из его шеи долго, отрываясь лишь для того, чтобы проверить состояние своей жертвы — этой ночью он нужен был ей исключительно живым. Наконец она оставила его шею с двумя неаккуратными порванными ранами от своих клыков и нашла пульсирующую артерию на внутренней стороне его запястья. Снова — укол, боль, растворяющаяся в наркотическом блаженстве, и тягучее, сладостное истощение. Кристофер ослабленно застонал, закатив глаза и откинувшись на окровавленные подушки. Затем ее цепкая рука скользнула ниже, по его животу, к внутренней стороне бедра, к самой сокровенной, горячей и нежной плоти, что скрывалась под тканью панталон, и он вновь застонал, но на этот раз не только от извращенного наслаждения, но и от зарождающегося, пока еще приглушенного гипнозом ужаса.       — Нет, подожди… — он попытался протестовать, но его слова были лишь слабым выдохом против вампирской воли и жажды.       Фелиция проигнорировала этот протест. Ее пальцы, наоборот, впились в его плоть с удвоенной силой, обнажая бедренную артерию, и когда ее клыки коснулись самого уязвимого, самого жизненного места, чары не выдержали. Боль, острая, раздирающая и животная, пронзила его, и блаженство в мгновение ока испарилось, уступив место первобытному страху смерти. Он выгнулся на залитых его собственной кровью простынях и попытался оттолкнуть ее слабеющими руками, но она была сильнее. Она прижала его к кровати всем весом своего хрупкого холодного тела, и ее хватка стала железной и окончательно мертвой. Он чувствовал, как ее клыки глубже вонзаются в его плоть, как его собственная горячая кровь хлещет ей в горло, а силы покидают его с каждой секундой. Простыни под ним превратились в мокрую, липкую, растущую алым пятном трясину. Его зрение помутнело, в ушах звенело и стучало.       Он был пуст. Высосан. Обесточен. Последнее, что он видел, — лицо Фелиции, поднявшееся над ним. Ее губы и подбородок были безобразно запятнаны его кровью, алая влага стекала по ее груди и шее, и ее глаза горели нечеловеческим, торжествующим багрянцем.       Кристофер был на грани, последний жизненный вздох замер в его легких, и тогда она неаккуратно и жестоко укусила саму себя за запястье, и из этой раны мгновенно выскользнула ровная, густая струя темной инфернальной крови.       — Пей, мой возлюбленный, — сипло прошептала она, поднося руку к его рту, и в ее голосе не было ни любви, ни страсти, лишь холодное удовлетворение хищницы, завершившей охоту. — Выпей и стань моим. Навсегда.       Кристофер уже ничего не соображал. Инстинкт и животный страх смерти заставил его губы сомкнуться вокруг раны, и он сделал глоток, превозмогая боль во всем теле. Вкус был ужасающим — густая, ледяная горечь, смешанная с запахом старой земли, могильного тлена и вечной ночи. Это был яд. Это было искупление.       Это был конец.       С трудом сглотнув эту адскую субстанцию, Бан погрузился в беспросветную, бездонную тьму, унося с собой вкус собственной крови и крови своей убийцы на устах в сонное небытие.