Носферату

дьявол в деталях — pyrokinesis

      Следующая ночь опустилась на поместье Банов подобно черному бархатному пологу, удушающему последние признаки жизни. Пока Кристофер, поверженный и бесчувственный, лежал в объятиях лихорадочного кошмара, в доме, нарушая его скорбную тишину, зашевелились иные, безмолвные тени.       Фелиция наконец отстранилась от залитой кровью постели и выпрямилась, надевая платье на свое испачканное тело с неким пренебрежением, что проявлялось в каждом движении, словно ей было противно только что совершенное действо. Презрение ее, однако, было направлено не на самого Кристофера и уж тем более не на вид его аппетитной крови, а на плоские, низменные потребности смертного мужчины, которые Бан так страстно хотел удовлетворить со своей нареченной. К счастью, теперь это было не страшно, поскольку, по расчетам Лих, совсем скоро Кристофер должен будет очнуться в совершенно новой, в совершенной физической ипостаси, для которой более не будут важны ни желания тела, ни что-либо еще, кроме жажды утолить кардинально противоположную жажду своей собственной плоти.       Фелиция знала об этом достаточно хорошо, чтобы сейчас смочь во всех прекрасных и ужасных деталях представить грядущие муки ее новообретенного спутника.       Она подошла к окнам комнаты, выглянув из-за штор и взглянув на залитый лунным сиянием внутренний двор поместья. Лих была довольно плохо осведомлена о житейском устройстве имения Банов, но знала, что на первом этаже должна была располагаться прислуга.       Как жаль, что ей не удалось забрать с собой из Вены душечку Гретхен, которая так исправно служила ей своим неразумным телом долгие годы, — сейчас верная, выдрессированная и привыкшая к чарам гувернантка была бы как никогда кстати. Однако другого варианта не оставалось, и Фелиция сосредоточенно выдохнула, уставившись куда-то в ночную темноту за окнами пристальным черным взглядом.       Она не знала, к чему конкретно приведет этот трюк. Ее воля, холодная и цепкая, как щупальца, просочилась сквозь стены, через несколько долгих секунд наконец достигнув смущенного сознания старого камердинера, многие годы верно служившего семье Бан. Мужчина по имени Готфрид, обычно рассудительный и спокойный, вдруг пробудился ото сна и почувствовал необъяснимый, жгучий порыв проверить покои молодого лорда. Его разум затуманился, а в ушах зазвучал тихий, настойчивый зов, который он принял за голос долга, обостренный тревогой за господина.       С зажженным подсвечником в дрожащей руке Готфрид вошел в комнату, и его охватил леденящий ужас от увиденного. В тусклом свете свечи спальня была похожа на поле битвы: простыни на огромной кровати были измяты и залиты темнеющими липкими пятнами, на полу виднелись брызги и следы от стоп все еще стоящей возле окон Фелиции, а сам молодой лорд Бан, бледный как полотно, лежал в неестественной, расхристанной позе на постели, и его шея, запястье и бедра были испещрены небольшими рваными ранами, похожими на следы от клыков какого-то маленького дикого зверя.       Готфрид застыл в ужасе, но тот же неведомый гипнотический импульс, что привел его сюда, теперь приказал действовать, — глаза Фелиции вспыхнули зловещими черными искрами из полумрака комнаты. Движения камердинера стали резкими, механическими, словно он был марионеткой на длинных нитях в руках умелого кукловода. Без тени сомнения или отвращения, с холодной, почти профессиональной отрешенностью, мужчина наконец принялся за работу.       Он сорвал окровавленное белье, свернул его в тугой, безобразный сверток. Влажными тряпками, которые принес из кладовой, он оттирал полы и мебель, смывая следы ночного кошмара, совершенного в стенах этой спальни. Готфрид переодел Кристофера в чистую ночную рубаху, не глядя на страшные раны, которые уже не кровоточили, а лишь зияли сине-багровыми впадинами на нездорово бледной коже.       Фелиция все это время недвижимо стояла на своем месте, и все ее демоническое существо всеми силами было сосредоточено на движениях этого презренного, что сейчас убирал комнату, будто готовил покойника к похоронам. Ей хотелось, чтобы зачисткой следов ее ритуального сатанинского действа был кто-то более поворотливый и подвижный, но выбирать не приходилось, поэтому Лих неизменно молча стояла в полумраке, с превосходством проявляя накопленное за десятки лет терпение. Камердинер справлялся со своей задачей вполне сносно, пускай и медленно.       Всю ночь длилась эта безобразная литургия очищения, и когда первые лучи рассвета наконец тронули горизонт, комната сияла сырой чистотой. Не осталось практически ничего, кроме тяжелого запаха во влажном воздухе, который невозможно было вывести, да страшной туманной памяти в глазах старого слуги — памяти, которую Фелиция тут же тщательно стерла, оставив в его сознании лишь смутный образ тревожного сна и уверенность, что молодой лорд просто сильно простудился после дороги из Вены.       Но с рассветом пришло новое испытание.       Утро ворвалось в комнату Кристофера не бодрым лучом солнца, а бледным, больным светом, бессильно цепляющимся за занавески. Именно этот свет, а не внутренние часы, вырвал Бана из бездны. Он не проснулся, а скорее всплыл на поверхность сознания, как утопленник, выброшенный на негостеприимный берег.       Первым к нему пришло ощущение тела, и это было ужасное, немыслимое открытие. Каждая молекула его существа кричала от непереносимого страдания. Кости ломило, мышцы горели адским пламенем, а кожа стала тонкой, как бумага, обжигающе чувствительной к прикосновению грубой ткани простыни. В висках стучали тысячи молоточков, отдавая в мозг расплавленным свинцом, а горло пылало, словно он наглотался раскаленных углей. Бан попробовал пошевелиться, но по всему его телу ту же прокатилась волна такой тошноты, что мир перевернулся с ног на голову, закружился в вихре боли и полумрака. Слабый стон вырвался из его пересохших губ — звук, который показался ему чужим, хриплым и безжизненным. Он пытался поворачивать головой и звать Фелицию, с трудом поднимая с илистого дна своей помутневшей памяти хоть какие-то воспоминания о прошедшей ночи, но спальня отвечала ему равнодушной тишиной. Лих в комнате не было с самого рассвета.       Жуткое состояние молодого лорда было обнаружено Джессикой, обеспокоенной долгим сном сына и странными звуками, раздававшимися по поместью прошлой ночью.       Кристофер лежал, откинув голову на подушки, и его лицо было неузнаваемо. Щеки не сильно, но заметно ввалились, обнажив пологие скулы, однако они не пылали яркими неестественными пятнами лихорадочного румянца. Весь его лик, наоборот, был мучительно бледен, никакая бы столичная пудра или белила не смогли бы передать подобное зрелище. Однако самым ужасным были глаза Бана, вернее, темные впадины глазниц, в которых они утонули. Эти тени, неестественные, усталые и мертвенные, лежали под его ресницами, словно отпечаток пальцев самой смерти, а его губы, некогда такие здоровые и полные, теперь были припухшими и окрашенными в странный красный цвет, будто он долгое время пил не воду, а густое, терпкое вино, или вкушал бесконечное количество плодов граната, оставивших на его устах свою яркую печать.       В доме поднялась тихая, но оттого не менее страшная паника.       Ханна, увидев брата, в ужасе замерла в дверях, и ее юная, здоровая плоть инстинктивно отшатнулась от вида этой странной, стремительной болезни. Слуги суетились, разнося воду, холодные компрессы и бутыли с лекарствами, но их действия были беспомощны и нелепы, как попытки заткнуть пальцем пробоину в тонущем корабле. Только Лукас, хрупкий и прозрачный, как крыло стрекозы, не испугался. Он проскользнул в комнату брата, когда Джессика, обессиленная, опустилась в кресло у кровати, и его детские глаза с болезненной ясностью впились в лицо Кристофера. Он видел не просто больного человека, а оскверненный храм — тело, из которого выпили саму жизнь и наполнили чем-то холодным, темным и чужим. Мальчик одними губами прошептал матери, что их Крис проклят, и его слова, произнесенные с таким искренним, почти пророческим ужасом, повисли в душном воздухе комнаты.       Джессика хотела было оборвать его, призвать к порядку, но что-то в его взгляде, в этой детской прозорливости остановило ее, ведь всем было известно, что устами ребенка глаголит истина. Фрау Бан снова посмотрела на Кристофера, на его пугающие, будто бы окровавленные изнутри губы, на жуткие тени под глазами, — и леденящая догадка, тупая и тяжелая, как нож, вонзилась в ее сердце.       Возможно, ее мальчик был прав. Возможно, в их дом вошло нечто куда более страшное, чем болезнь. Нечто, против чего окажутся бессильны все лекарства, все молитвы и все доктора…       Последующие два дня стали для Кристофера одним сплошным, мучительным кошмаром. Он проваливался в лихорадочные видения, где ледяные объятия Фелиции смешивались с адским пламенем в его жилах. Доктора, срочно вызванные Джессикой, лишь разводили руками, бормоча что-то про воспаление десен, вызывающее жар и недомогание по всему телу, — им было видно, как верхние передние зубы молодого Бана кровили у основания, словно прорезались заново с яростной силой взрослого организма. Они находили учащенный пульс, истощение, странную анемию и те следы от зубов по всему его телу (о чем предпочли умолчать, не желая смущать фрау Бан подробностями интимной жизни ее сына, приняв те отметины за следы страсти), но не могли определить точную причину всех этих симптомов, ведь обычная зубная болезнь не могла давать таких последствий для всего тела.       Фелицию, между тем, в доме никто не видел, и потому все пришли к простому выводу, что она застала больной облик своего жениха раньше всех и в страхе и отвращении сбежала.       На третий же день, ближе к вечеру, случилось то, что вся семья приняла за чудо и божественное провидение. Лихорадка, мучившая Кристофера, внезапно отступила — так же резко, однако, становилось лучше и покойникам за считанные часы до момента смерти…       Испарина на лбу Бана высохла, ровный, пусть и все еще слабый сон сменил бредовые метания. Когда он открыл глаза, они были ясными, хотя и невероятно темными, словно поглотившими всю тьму прошедших ночей. Кристофер был слаб, истощен, жаловался на ухудшившееся зрение левого глаза, но сознание его наконец было чистым. Он первым делом спросил о Фелиции и горько поник, услышав о том, что она покинула его в болезни, но прислушался к наставлениям не впадать в уныние, чтобы не усугубить свое хрупкое нестабильное состояние. В его опустошенной груди все равно остался теплиться огонек глупой надежды на возвращение своей неизменно возлюбленной губительницы.       Джессика, сидевшая у его постели, залилась слезами облегчения, когда наконец вновь увидела осознанный взгляд старшего сына на себе. Ханна, услышав, вбежала в комнату, и на ее лице впервые за эти дни отразилась благоговейная надежда; даже Лукас, прятавшийся за стенами спальни, с облегчением выдохнул. Кризис миновал, странная болезнь отступила!       Они не видели, да и не могли видеть, что это облегчение было лишь страшной иллюзией. Бледность Кристофера не была бледностью выздоравливающего — это была уже мертвенная белизна мрамора, обволакивающая отмирающую плоть, а его губы, утратившие былую лихорадочную яркость, все равно сохраняли тот самый зловещий неестественный алый оттенок, будто их навеки окрасила выпитая им несколькими ночами ранее кровь вампира. Это был не признак возвращения к жизни, а последний, обманчивый этап перед финальной трансформацией, тихий зловещий знак того, что в теле молодого Бана уже умерло нечто человеческое и теперь готовилось родиться нечто демоническое.       Ту ночь, последовавшую за обманчивым затишьем, Кристофер провел в состоянии, пограничном между сном и явью. Ему чудилось, будто он медленно опускается на дно глубокого, ледяного озера, где звуки внешнего мира доносились до него приглушенно, словно из-за толстого слоя стекла, но на самом деле внутри него самого бушевал огонь — не жар лихорадки, а нечто новое, незнакомое и всепоглощающее.       Это была жажда.       Не та простая человеческая жажда, что утоляется глотком воды, а нечто первобытное, звериное, терзающее изнутри, словно его вывернули наизнанку и посыпали внутренности раскаленным песком или солью.       С рассветом, когда первые бледные лучи лишь наметили силуэты мебели в его спальне, эта жажда перешла все границы терпимого, и Кристофер наконец пробудился. Вернее, его тело механически встало с постели, повинуясь слепому, неумолимому инстинкту, в то время как сознание его еще плавало в темном тумане. Он не мыслил, не вспоминал, кто он и где находится. Им двигала одна лишь всепоглощающая нужда, больше похожая на требовательный монотонный вопль чего-то страшного и первобытного, сравнимого с первородным, праведным гневом падшего ангела, низвергнутого божественной волей с райской высоты в пучину Ада.       Бан поднялся с постели, ведомый этих глухим воем тьмы, затопившей изнутри все его существо. Его движения были неестественно плавными, бесшумными, словно кости утратили свою былую хрупкость и твердость, а мышцы налились неведомой ранее звериной силой. Дверь своей спальни он не просто открыл, а рванул на себя, не совладав с новыми способностями своего тела, и старинная дубовая панель с глухим стуком отошла от косяка, оставив глубокие царапины на паркете.       Коридор дома Банов, обычно такой знакомый и безопасный, теперь казался ему чужим лабиринтом, сотканным из размытых темных вертикальных линий, за которыми скрывались тысячи звуков и запахов, — первородная тьма внутри Кристофера слышала и чувствовала каждый из них. Он чувствовал затхлый запах старого воска и пыли, аромат духов Ханны, витавший в противоположном крыле у ее двери, знакомый с детства запах матери, смешанный с наивным слабеньким душком Лукаса, но все это было лишь фоновым шумом. Кристофера манил другой, абсолютно противоположный запах — вонь из наиболее близких к этому коридору покоев «отца».       Якоб Бан источал запах жизни, еще теплой, пульсирующей, но жизни угасающей и хрупкой, как последний ржавый листок на осеннем ветру. Для обострившегося нюха вампира это был также запах старости, болезни и густой крови, еле слышный для смертного существа, но для его новых чувств — оглушительный и явный. Этот шлейф вел его по коридору, к самой дальней, наглухо закрытой двери в покои старого лорда.       Весьма неразумно было помещать старика в одном крыле и всего в нескольких десятках метров от так ненавистного ему ублюдка.       В этот момент Бан-старший лежал в своей постели без сна, тоскливо наблюдая угасающим взглядом за тем, как по противоположной его кровати стене расползается узкая линия солнечного света, пробивающегося сквозь плотные портьеры. Весть о неведомой, внезапной болезни старшего наследника долетала и до комнаты Якоба, и теперь его лицо было неизменно землистым, а дыхание — поверхностным и свистящим. Он больше не пытался встать или говорить с кем-либо из докторов или членов семьи, придавленный тихой ненавистью и отчаянием. Старый лорд просто отворачивался к стене, и в его потухших глазах читалось лишь одно: конец близок.       Над поместьем Банов, и без того окутанным печалью, теперь ощутимо и явно навис зловещий призрак смерти, затмивший собой все остальные заботы.       Якоб, изможденный болезнью и горем, смежил веки и попытался дремать, мучаясь от глухих откликов боли где-то в глубине его тела, но что-то заставило его очнуться — возможно, скрип половицы, возможно, ледяная струя воздуха, ворвавшаяся в комнату, а возможно, древний инстинкт самосохранения, вскричавший в нем в последний раз.       Старый лорд открыл глаза и замер, не в силах поверить увиденному. На пороге, в сером свете зари, стояла фигура первого сына его жены, но это был вовсе не Кристофер. Это было нечто иное — сгорбленное, неестественно застывшее, с кожей, отливающей мертвенной белизной в полумраке. Глаза этого существа, некогда полные юношеского задора, а потом — гордыни и тщеславия, теперь были двумя бездонными колодцами тьмы, хотя левый глаз жутко светился в полумраке, затянутый бельмом. Эта белая маска смерти, уродливо пришитая к лицу некогда знакомого Якобу молодого человека, скалилась и складывалась в подобие голодной, безумной гримасы, наблюдая с этого почтительного расстояния за выбранной жертвой.       — Прочь… — прохрипел старый лорд, пытаясь приподняться на локте и дотянуться до распятия на груди, но его и без того слабое тело затряслось от усилия и ужаса. — Прочь, исчадие… Не смей подходить…       Существо за порогом сделало шаг вперед. Его движение было плавным, как движение змеи, и оно не слышало обращенных к нему слов. Оно слышало лишь громкий, упругий стук сердца в иссохшей груди старика напротив и биение так страстно желаемой жизни в каждой жиле его тела.       Внезапно безобразный рот существа раскрылся, и голос Кристофера прозвучал хрипло, словно это был вовсе не его голос, а скрежет камня по камню, полный клокочущей ярости и многовековой горечи, что ему не принадлежала, но которую он теперь впитал вместе с кровью Фелиции.       — Ты, который всю жизнь смотрел на меня, как на грязь под своими ногами…       Якоб, обезумев от страха, попытался отползти на другой конец кровати, чтобы хоть как-то увеличить расстояние между собой и этой тварью, и его костлявые пальцы вцепились в одеяло.       — Молчи, молчи, Дьявол… Джессика! Ханна! — он попытался крикнуть, но из его горла вырвался лишь сиплый, булькающий шепот, потому что Кристофер был уже у кровати. Его холодная тень накрыла старика, словно саван, а разные глаза дико и истерично метались по жалкому телу на простынях.       Для обезумевшего и ослепленного омерзительной жаждой Кристофера это был не просто голод, а месть — месть за годы пренебрежения, за холодные взгляды, за любовь, которую он никогда не получал, но которую хотел заслужить. Все подавленные обиды, вся ядовитая неприязнь, копившаяся годами, вырвалась наружу, усиленная вампирской сущностью, не знающей пощады, и обрушилась на поверженного Якоба со всей силой демонического безумия.       — Ты… не мой сын, и никогда бы им не стал… — успел прошептать старик, и в его глазах, полных ужаса, вспыхнула последняя искра не смирения, а ледяного, патриархального гнева. — Сгнить тебе в Аду за всю нашу семью, проклят…       Он не успел договорить, потому как в это мгновение чужие губы растянулись в жадном оскале, обнажив два острых, длинных клыка, с которых медленно стекала густая слюна, и наконец произошло окончательное падение смертного человека с высоты всей своей несчастной жизни в кровавую пасть зверского забвения. Вампир безжалостно впился клыками в тонкую, дряблую кожу шеи старика, обрывая на полуслове незавершенное проклятие и отнимая у этой смертной плоти способность не только говорить, но и дышать, и существовать.       Старый лорд Бан затрепетал в последней, немой агонии, его тело выгнулось, а затем обмякло, безвольно и окончательно под сгорбившимся, хрипящим и причмокивающим во время своей греховной трапезы инфернальным телом.       Кристофер пил, пока последняя капля жизни не покинула иссохшее тело, упиваясь не только кровью, но и чувством абсолютной, чудовищной власти и освобождения от многолетнего гнета. Когда он наконец оторвался от безжизненного, наполовину обескровленного трупа (полностью доесть его у новорожденного вампира не хватило ни сил, ни желания, поскольку жертва не была достаточно здорова), его губы, подбородок и грудь были залиты бесконечной алой рекой, как и у Фелиции накануне. Кристофер резко отпрянул от кровати. Он стоял над телом своего отца, больше не чувствуя ни жажды, ни голода, а лишь леденящую пустоту внутри, приходящую с каждым возродившимся в его памяти воспоминанием.       Теперь он понимал, что Фелиция предлагала ему вместо брака в ту роковую ночь. Человеческая совесть схлестнулась в его сознании с не усыпляемым вампирским безумием и взвыла от боли, безжалостно убиваемая равнодушием не прекратившейся жажды насытиться. Вампиру оказалось мало крови старика, к тому же, от нее неприятно мутило, а воспоминания о Лих только усилили эту тошноту.       Внезапно Кристофер замер, услышав за своей спиной короткий задушенный вздох, и его шея повернулась назад круто и медленно, на что не был способен ни один человек. Тот звук — тихий, прерывистый стон, похожий на последний выдох умирающей птицы, — донёсся с порога спальни. Он врезался в оглушающую тишину комнаты, где только что оборвалась жизнь, и для Кристофера, чьи чувства были теперь обострены до сверхъестественной остроты, этот звук прозвучал громче пушечного выстрела.       Он медленно, почти церемониально, оторвался от бездыханного тела старика. Крупные крылья его носа расширились, жадно вдыхая родной материнский запах. Кровь струилась по его подбородку, пачкая белоснежную ночную рубаху, и его глаза, сверкающие черно-белыми искрами, устремились на дверь.       В проёме, окаменев от невыразимого ужаса, стояла Джессика. Рука её была прижата ко рту, глаза, расширенные до предела, были полы слез, в которых отражалось не просто горе, а полное крушение всего её мира. Она видела мужа, неподвижного и бледного на смятых алых простынях, и видела своего старшего сына — его окровавленный оскал, его неестественно застывшую позу хищника и его взгляд, в котором вновь не было видно ничего человеческого.       — Крис… — её голос был едва слышным шепотом, полным мольбы и отрицания. — Милый, что ты сделал?       Этот шёпот, этот жалкий, слабый звук человеческой боли, словно хлыстом, ударил по Кристоферу. Мама всегда произносила эту фразу «Милый, что ты сделал?» всякий раз, когда он в детстве специально или по неосторожности выкидывал какую-нибудь детскую шалость.       Если раньше маленький Крис виновато вытирал нос и склонялся перед матерью в жесте покаяния, то теперь он уже не вызывал в нем того наивного раскаяния. Наоборот, в безумной вампирской сущности он пробудил только новую, ещё более сильную волну голода — голода уничтожения, жажды стереть с лица земли всё, что напоминало бы о его прежней, жалкой, нелюбимой жизни, и отныне этот материнский запах лаванды, мыла, слёз и безграничной, удушающей жалости, которую он всегда ненавидел, сводил его с ума.       С низким рыком, больше похожим на звук, издаваемый диким зверем, чем человеком, он ринулся вперёд. Джессика в ужасе отпрянула, прижимаясь к косяку двери, её тело затряслось в немом предсмертном трепете, и вампир, еще не умеющий в полной мере контролировать свои рефлексы, пролетел мимо, ударившись о перила этажа. Он уже было развернулся, чтобы снова броситься на обмершую от страха женщину, но в этот миг между ней и её чудовищным сыном внезапно возникла другая хрупкая, тоненькая фигура.       Лукас.       Он был бледен, как сама смерть, как и сам Кристофер, и его худое, болезненное тело сотрясала дрожь, но он стоял непоколебимо, раскинув руки в стороны перед матерью, словно пытаясь защитить ее своими хрупкими прозрачными крыльями. Его глаза, полные не детского, а осознанного, злого ужаса, смотрели прямо на «брата».       — Не тронь её! — отчаянно выкрикнул мальчик, и в его голосе не было страха, была лишь ледяная, безоговорочная ненависть.       Вид этого жалкого ребенка, этого вечного соперника в борьбе за материнскую любовь, которого Джессика всегда лелеяла и оберегала, словно хрустальную вазу, вызвал в Кристофере леденящее, издевательское презрение. Он остановился в паре метров от них, и из-за его окровавленных губ вырвался высокий, неприятный смешок.       — Ну конечно, — голос Кристофера был противен, как испорченный мёд, и остёр, как лезвие бритвы. — Наш храбрый рыцарь, мой больной, жалкий братец встал на защиту своей обожаемой матушки. Как трогательно.       Он сделал шаг вперёд, и Лукас инстинктивно отступил, крепче прижимаясь спиной к Джессике. Вампир произнес еще несколько весьма пошлых, грубых слов в адрес своего брата, припоминая чрезмерную опеку со стороны их матери на протяжении всей его четырнадцатилетней жизни и то, как Джессика часто приходила спать в покои Лукаса, чтобы оберегать свое немощное, пугливое и самое храброе в настоящий миг дитя даже во сне.       — Она ведь и сейчас прибежала к тебе, да? — Бан криво усмехнулся, облизав передние зубы. — Услышала шум и бросилась к своему хрупкому сокровищу, а не ко мне. Всегда к тебе.       — Замолчи! — инстинктивно крикнула Джессика, дрожащими руками путаясь в складках своей рубахи в тщетной попытке извлечь наружу серебряный крест, но даже её голос был полон отчаяния, а не силы.       — О, я помолчу, матушка, — Кристофер улыбнулся, повернув свое уродливо перекошенное лицо к ней, и это было самое жуткое, что она видела в своей жизни. Затем вампир вновь обратился к мальчику. — Но сначала я избавлю тебя от этого вечного ребёнка. От этого бледного, бесполезного призрака, который всю жизнь сосал твою любовь, как пиявка. Ты так его оберегала, так лелеяла… Смотри же, как легко ломается хрусталь, сколько его не протирай…       Это было последней каплей. С криком, рождённым не из мужества, а из бездонного отчаяния и любви к матери, Лукас бросился вперёд, и его кулаки, слабенькие и костлявые, ударили Кристофера в грудь, однако это было похоже на то, как бессмысленно и жалко бабочка бьётся о каменную стену.       Кристофер же даже не пошатнулся. Он лишь смотрел на мальчика с холодным, научным любопытством, поражаясь тому, откуда в этом низменном крошечном существе взялось столько смелости, но затем его рука, двинувшаяся с нечеловеческой скоростью, просто и равнодушно впилась пальцами в худую шею Лукаса.       Хруст был негромким, сухим, словно сломалась ветка. Крик Джессики замер в ее горле, превратившись в беззвучный вопль. Лукас замер, его глаза, полные шока и невыразимой боли, на мгновение встретились с взглядом своего убийцы, и затем свет в них погас. Кристофер, не удостоив хрупкое тельце даже взглядом, с отвращением отшвырнул его в сторону. Тело мальчика мягко ударилось о стену и безжизненно сползло на пол.       Теперь в коридоре, освещённом тусклым рассветным светом, остались только двое: мать и сын. Тишина, воцарившаяся после смерти Лукаса, была густой, тяжёлой и звенящей, словно воздух наполнился невидимыми осколками разбитого стекла.       Кристофер стоял над тремя телами — отца, которого он ненавидел, брата, которым всегда пренебрегал, и матери, которую, вопреки всему, всегда любил, или ему лишь казалось, что это любовь. Первобытный зов голода и ярости начал понемногу рассеиваться, уступая место чему-то новому, холодному и липкому, что медленно ползло из глубины его существа, но это «что-то» было сметено новым, более мощным импульсом, исходившим от единственного оставшегося в живых источника тепла в этом коридоре.       Его взгляд, тяжелый и холодный, как могильная плита, медленно, с неотвратимостью падающего лезвия гильотины, опустился на Джессику. Она не бежала, не кричала, а просто сидела на коленях, обнимая хрупкие плечи мёртвого Лукаса, и тихо качалась из стороны в сторону, словно убаюкивая новорожденное дитя. Её рыдания были беззвучными, сотрясающими её измождённое тело изнутри, и в этом молчаливом горе была такая бездна отчаяния, что её хватило бы, чтобы затопить целый мир.       Именно это молчание, эта всепоглощающая, безмолвная агония стали для Кристофера последней каплей. В ней он видел всё: всю ту любовь, которую она дарила Лукасу, всю ту жалость, которую она проливала на него, Кристофера, всю ту бесконечную нежность, которую он тщетно пытался выпросить у отца. В это мгновение Джессика Бан была воплощением всего, что он ненавидел, и всего, чего безнадёжно желал.       С рыком, в котором уже не было чистой ярости, а сквозила лишь отчаянная, исступлённая боль, он набросился на обреченную женщину.       Это не был стремительный, точный удар, каким был убит Якоб. Это был ритуал разрушения, отрешения от последней божественной воли, удерживающей человеческую суть внутри этого проклятого тела. Вампир рвал, метался, впиваясь в женские плечи, в руки, в любое место, где бился пульс, где хранилось тепло стольких лет заботы и молчаливых страданий. Ему казалось, что если он уничтожит эту несчастную до самого основания, то наконец изгонит и ту ранимую часть себя, что сейчас корчилась в агонии где-то в глубине его существа. В этом ритуальном акте убийства вампир искал лишь освобождения от тянущих его на дно человечности кандалов.       Джессика не сопротивлялась. Её тело, измученное годами и горем, лишь слабо вздрагивало под яростными атаками. Бан беспощадно пил кровь своей матери, и с каждым глотком в его помутневшее сознание начинали пробиваться обрывки воспоминаний.       Её тёплые руки, обнимающие его после того, как он упал с лошади…       Её голос, поющий колыбельную в детской, где когда-то спали все трое…       Её усталое, испуганное лицо, когда отец в очередной раз кричал на него…       Её шёпот: «Прости меня, Кристофер, я не могу ему перечить…»       — Нет… — прохрипел он, его голос звучал чужим и раздвоенным. — Перестань… Замолчи…       Но воспоминания не замолкали. Они накатывали волной, смешиваясь со вкусом крови, с ощущением ослабевающих рук на мощной спине монстра, и он чувствовал, как жизнь этой женщины в его уродливых, жадных объятиях, та самая жизнь, что когда-то дала жизнь и ему, теперь перетекает в него самого, насыщая собой вампирскую сущность и одновременно отравляя его заново пробуждающуюся во тьме греха душу.       Когда тело Джессики окончательно обмякло, вампир наконец оторвался от своей второй жертвы. Он посмотрел на то, что сталось с плотью несчастной пожизненной мученицы, и в этот миг багровый туман в его разуме окончательно рассеялся.       Он увидел.       Увидел растерзанное тело отца в спальне. Увидел сломанную шею Лукаса в коридоре. Увидел свою мать, изуродованную и обескровленную, в его собственных руках.       Человеческое сознание, подавленное и затоптанное звериными инстинктами, прорвалось наружу с такой сокрушительной силой, что все его тело содрогнулось.       Несмотря на свою новую насытившуюся сущность, Кристофер оказался слишком слаб, чтобы кричать в этот миг от ужаса над своими собственными деяниями. Его взгляд метнулся по окровавленному коридору в сторону южного крыла.       Ханна.       Где Ханна?       Она должна была слышать шум. Она должна была убежать. Она должна была спастись. Хотя бы она…       Кристофер с трудом поднялся на ноги, словно все его конечности разом одеревенели, крупно содрогаясь всем телом и стараясь не смотреть на рухнувшее из его ослабленной хватки женское тело, и неосторожно обернулся в сторону осветившихся солнцем окон на другой стороне этажа. Утреннее светило хлестнуло по черно-белым глазам раскаленным бичом, и вампиру пришлось стремительно отпрянуть в полумрак. Он перевалился через порог все еще распахнутой комнаты старика, хрипя и корчась на полу, прижимая скрюченные пальцы к зажмуренным глазам, словно ему только что стремительно поднесли пламя к самому лицу. Его тело было изуродовано вампирской трансформацией, но его сознание в этот миг все еще цеплялось за последнее человеческое, что в нем осталось.       Бан наконец отнял ладони от лица и на дрожащих конечностях пополз обратно в коридор, поскальзываясь на разлитой крови. Эта же кровь стекала по его подбородку, смешиваясь с густой слюной; он хотел плакать, но почему-то не мог — его снова невыносимо тошнило и трясло странной, нечеловеческой агонией.       — Ханна! — чудовищный вой вырвался из окровавленной пасти, уже куда более похожей на обычный рот. Кристофер не без усилий перелез через два лежавших подле порога комнаты тела и проскользнул мимо солнечных лучей, прижимаясь плечом к прохладным стенам. — Ханна!       В ее собственной спальне девушки не оказалось. Постель была смята, но холодна, словно юная особа покинула свое ложе еще ночью. Бана прошибло новым приступом дрожи, и он рухнул на колени перед пустой кроватью, пачкая простыни кровью и с отчаянной силой сжимая их когтистыми пальцами. Глаза его были безумны и воспалены от несуществующих слез, которым уже никогда не суждено было пролиться.       — Ханна! — Бан взревел в последний раз, чувствуя, как в его горле копится и зреет крик чудовищного гнева. Куда, во имя Дьявола, девалась эта бесстыдница, когда утром ей подобает находиться в своей постели, в доме собственного старшего брата?!       — Ищешь свою прелестную сестрицу, мой дорогой Кристофер?       Мир, как оказалось, уже был выстроен по плану, в котором его проблескам человечности не было места. Знакомый голос прозвучал сладко и насмешливо с порога комнаты, заставив вампира вздрогнуть и заторможенно обернуться. Фелиция стояла возле двери и выглядела неизменно совершенно, как и в ту ночь, когда Бан в последний раз видел ее. Маленькими цепкими ручками без перчаток Лих мертвой хваткой держала перед собой отчаянно сопротивляющуюся Ханну.       Девушка была бледна как смерть. Её глаза, полные немого, животного ужаса, были широко раскрыты, и она изо всех сил пыталась лягнуть вампиршу куда-нибудь в колено, яростно при этом мыча сквозь плотно сжатые губы.       — Я, к счастью, приберегла для тебя самый сладкий десерт, — Фелиция пренебрежительно толкнула Ханну вперёд, к Кристоферу, но при этом по-прежнему не выпуская ее из своей хватки. Та уже не сопротивлялась, дрожа и не в силах оторвать взгляд от изуродованного облика своего брата. — Возьми же его! Стань тем, кем ты отныне рождён быть — полностью и безраздельно…       Кристофер смотрел на сестру. Он видел её юность, её дерзость, ее мольбу и ненависть к нему в этот страшный миг. Он видел в ней последний отсвет своего собственного человечества, и внезапно его вампирская природа снова зарычала внутри, требуя нового акта насыщения, чтобы наконец завершить начатое. Его челюсти сжались, клыки инстинктивно обнажились в жутком оскале.       Но он не мог.       — Нет… — хрипло прошептал он. Это жалкое, бессмысленное отречение было тихим, но прозвучало как раскат грома в тишине спальни. Ханна на мгновение прерывисто выдохнула от облегчения, сдержав короткое рыдание. — Я не могу. Этого я не могу…       Фелиция вздохнула с театральной грустью, словно взрослый, наблюдающий за тем, как капризный ребёнок отказывается от полезного, но невкусного лекарства.       — Как жаль, — произнесла она без тени сожаления.       Произошло одно крошечное мгновение длиной в секунду, Кристофер даже не успел подняться на ноги, несмотря на свою новообретенную способность передвигаться со скоростью света. Он сперва даже не понял, что произошло.       Раздался короткий, хрустящий звук, и голову Ханны резко откинуло назад — на её шее зияла аккуратная, но смертельная рана. Фелиция даже не стала пить, она просто отбросила тело девушки, как выжимают и бросают наземь высохшую фруктовую кожуру.       Что-то в Кристофере надломилось, словно все внутренности, все вены, все его существо сжалось в тугой, невыносимый комок боли. Его тело, не выдержав чудовищного напряжения, уродливо содрогнулось, и он согнулся пополам с надрывным утробным звуком. Из его горла хлынула тёмная, густая кровь — вся та, которую он проглотил с момента обращения.       Человеческое тело медленно адаптировалось к ужасным внутренним метаморфозам, и, как оказалось, обычный смертный организм не предусматривал поглощения крови себе подобных, тем более в таких крупных количествах. Новообращенная плоть вампира отторгала принятую пищу, отторгала саму смерть, что теперь была единственным его уделом.       Бан рухнул на колени, пытаясь кричать, рыдать, выть от ужаса и отчаяния, но слёз по-прежнему не было. Его глаза, пылающие адским огнем, оставались сухими, словно выжженная солнцем земля, а из горла вырывалось лишь беззвучное, хриплое шипение, полное такой агонии, от которой стыла кровь в жилах.       Наконец он выбился из сил и затих, лежа на полу и дрожа в исторгнутой самим собой луже крови. В паре десятков сантиметров перед ним лежало пустое, мертвое лицо Ханны.       Фелиция молча подошла к нему. Она не улыбалась, не торжествовала, её лицо было спокойным и безмятежным, как поверхность замерзшего озера. Лих опустилась на колени, не брезгуя пролитой под подолом ее платья кровью, и нежно, почти с благоговением, положила свою холодную, тонкую ладонь на чужие окровавленные вздрагивающие от телесных судорог волосы. Кристофер тут же уложил голову на ее узкие колени, с отчаянной силой цепляясь за складки платья, не отводя пустого, обреченного взгляда от тела сестры.       — Что… Что ты со мной сделала? — его голос был хриплым, разбитым, полным недоумения и ужаса перед открывшейся бездной.       Фелиция не отвечала. Она молча гладила его по голове, как гладят взволнованного зверя, попавшего в капкан, терпеливо ожидая, когда боль, отчаяние и последние остатки его человеческой скорби выгорят дотла, уступив место холодной, чистой и вечной тьме.       Они просидели так вплоть до самого вечера, когда солнце вновь безопасно скрылось за горизонтом, окрасив небо в алый цвет, словно кто-то перерезал горло самому небосводу. На нижних этажах отчетливо послышалась какая-то возня, заставившая Фелицию отмереть и с чистейшим раздражением посмотреть в сторону коридора за дверью спальни. Она опустила голову, чтобы взглянуть на недвижимо лежавшего на ее коленях Кристофера, и слегка толкнула его в плечо. Тот лежал, мерзло окоченев, как и девушка в нескольких сантиметрах от него, и со стороны могло показаться, что в комнате находятся целых два мертвых тела, а не одно. Глаза Бана так же были широко раскрыты и не моргали, они были мутными, слово подернуты туманной поволокой, и сам он не реагировал на прикосновения пытающейся разбудить его Фелиции.       Наконец ей это совершенно надоело, и ей пришлось поднять с ковра чужую закостенелую руку, чтобы укусить за бледное запястье с синими венами. Кристофер мгновенно дернулся, поведя плечами и оттолкнув от себя Лих с глухим рычанием, глаза его тоже ожили и угрожающе сверкнули в розовом полумраке комнаты.       — Оставь меня и убирайся!       Голос Бана тут же надломился, словно он ощутил короткий, но болезненный укол где-то в центре своей стылой груди, словно все его новое существо противилось только что произнесенным словам. Фелиция невозмутимо поправила волосы и тихо поднялась на ноги, не испытывая явной злости на подобное поведение своего суженого, но не удерживая себя от проявления недовольства. Впрочем, она знала, что все именно так и будет.       — Даже если бы я повиновалась твоему бессмысленному приказу, облегчения бы тебе это не принесло, разве ты не чувствуешь? — она снисходительно вздохнула, изогнув бровь, и резко обернулась к двери, когда откуда-то этажом ниже раздался странный грохот. Кристофер тоже настороженно замер, и Фелиция вновь посмотрела на него. — Разве ты не слышишь? Презренные муравьи наверняка поднимут шум уже к утру, если не раньше. Нам более нельзя здесь оставаться!       Вслед за грохотом из глубины коридоров послышался нарастающий гам голосов — очевидно, слуги действительно либо что-то заподозрили, либо вовсе уже стали свидетелями убийства целой семьи на этаже. Следы крови от покоев Якоба Бана вели аккурат к спальне юной фройляйн, где до сих пор находились оба вампира, поэтому выход оставался только один — бежать через окно, немедля ни секунды. Убивать слуг Фелиции казалось абсолютно бесполезной тратой сил.       Лих ловко, всего в пару движений, подошла к окну и осторожно отодвинула тяжелую штору, с опаской выглядывая наружу, но солнце уже скрылось достаточно, чтобы не причинить вампирам вреда. С легкостью отодвинув в сторону тяжелую ткань, словно она ничего не весила, Фелиция раскрыла высокие ставни и тут же вскочила на подоконник, обернувшись через плечо и молчаливым жестом увлекая за собой Кристофера. Тот наконец выпрямился, не смея взглянуть в последний раз на окоченевшее тело под своими ногами, и на негнущихся ногах тоже отошел к подоконнику. Фелиция уже ждала его внизу, хищно озираясь по сторонам и поправляя непристойно сбившийся подол своего платья.       Приземление на прохладную, едва ли мягкую землю вышло куда легче, чем ожидал Бан, словно его телу теперь была подвластна не только невообразимая сила и скорость, но и животная эластичность, с какой кошки обычно бесшумно и безболезненно приземляются на лапы. Свежий вечерний воздух сада, не пропитанный кровавыми парами, блаженно обдал бледное лицо, и Кристофер на мгновение прикрыл глаза, вслушиваясь в многообразный букет звуков и запахов, который он мог уловить теперь даже с очень дальнего расстояния. Однако это мгновение передышки длилось не долго, поскольку Фелиция, не дожидаясь, когда уже наконец Бан надышится запахом своей новой нечеловеческой жизни, дернула его за рукав рубахи и утянула за собой в сторону садовой ограды, откуда можно было попасть на территорию просторного пастбища, окруженного лесом. Из распахнутого окна спальни фройляйн Бан к этому времени как раз раздались отчаянные вопли служанок.       Все имение наполнилось скорбными стенаниями, исполненными ужаса перед страшными существами, сотворившими такую звериную жестокость со всеми членами семьи. Со всеми, кроме старшего наследника.       Тела молодого лорда ни в имении, ни на его территории так и не нашли и решили, что либо кровожадная тварь унесла его на растерзание с собой, либо…       Слух о том, что семью Бан убили вампиры, довольно быстро разлетелся по всей провинциальной округе. С годами надежды на то, что старший сын семейства найдется живым, уже иссякли, и население провинции начало молиться о том, чтобы то, что от него осталось, никогда не вздумало возвратиться в родные края.

***

      Между тем, к счастью и спокойствию своих земляков, Кристофер и не думал когда-либо возвращаться в родную провинцию. Вместе с Фелицией, подобно диким зверям, через леса и небольшие селения они вернулись обратно в Вену, поскольку Фелиция оказалась не готова так скоро бросать этот оплот, который так исправно и сытно кормил ее на протяжении многих лет.       Первое время Кристоферу все еще было тяжело и мучительно от адаптации к новому телу. Он периодически страдал новыми приступами кровавой рвоты, и Фелиция научила его пить кровь из лошадей (эта кровь была менее жирная, чем у коров или у любого другого крупного рогатого скота, и усваивалась легче). Они оба не нуждались во сне, но в Кристофере, как в новообращенном вампире, было куда больше не сжигаемой и нереализуемой энергии, которая требовала выхода, и Фелиция позволяла ему по ночам самостоятельно выбираться за пределы города.       Она стала для Бана губительницей и спасительницей в одном прекрасном лице, и она же помогала ему идти по новому темному коридору жизни, направляя его, холя и лелея. Поначалу Лих даже сама отбирала жертв и приводила их к Кристоферу на «ужин» — так от их клыков умер один, к счастью, неизвестный молодой художник, написавший тот самый портрет Фелиции, который в будущем будет висеть в Северном поместье в Брашове.       Вскоре Бана начало отпускать, и со временем он даже перестал вспоминать тот жуткий роковой день, когда его жизнь перевернулась с ног на голову и когда по его собственной вине страшной смертью погибла вся его семья. Теперь в его обезумевшем с годами сознании горело только два источника света — кровавая жажда и потребность в обществе Фелиции.       Как оказалось, вампирская плоть не нуждалась в физическом, развратном проявлении чувств, как это было принято у людей, — после обращения Кристофер никогда не просил от Фелиции поцелуев, а о чем-то большем у него и вовсе не возникало мысли. Его тело отмерло на какую-то добрую часть, и вместе с тем некоторые потребности перестали возникать вовсе. Лих могла удостоить своего «супруга» долгими стылыми объятиями, но ни в чем более они и не нуждались, не чувствуя тепла тел, текстуры кожи друг друга и даже биения своих сердец.       Вместе они застали многие события, например, рождение и восхождение таких гениев своего времени, как Моцарт и Гёте, а также падение некоторых звезд, к примеру, того же Баха — тот скончался в 1750 году. К слову, известие о смерти Вильгельма Хубера застало Кристофера в Граце, куда им с Фелицией пришлось перебраться из-за того, что жители Вены начали странно смотреть на их нестареющие и неменяющиеся с годами лица — Фелиция так и вовсе до сих пор выглядела как юная девушка лет семнадцати. Кончина старого друга, так много сделавшего в свое время для семьи Бан, впрочем, не вызвала в Кристофере никаких эмоций — он уже был на то не способен. Возможно, раньше он бы испытал сожаление и даже скорбь, но точно не теперь.       Кристофер в принципе наивно полагал, что отныне смерть будет навещать его только во время охоты, когда ему предстояло убить новую жертву и с наслаждением вкусить свежую кровь. Фелиция не была достаточно многословна о всех потусторонних способностях носферату, поэтому Бан не мог знать о том, что и для таких существ как они рано или поздно мог настать последний миг жизни.       Это случилось примерно в 70-е года восемнадцатого столетия, когда после Герца вампиры обосновались в Кракове.       Была зима, самая ее середина; снега было мало, но он лежал тонким ровным слоем на поверхности земли и фасадах зданий. Кристофер с Фелицией первое время, по прибытии в новый город, всегда держались порознь, чтобы местные жители не сразу узнали и запомнили, что они вместе.       Именно в эти дни Бана начало терзать странное суеверное предчувствие, словно вот-вот должно было случиться что-то страшное и необратимое. Его сверхъестественное шестое чувство, увы, не могло подсказать ему явно, в чем заключалась эта странная мрачная тревога, но при каждой встрече с Фелицией, когда они оставались наедине, он всегда неосознанно цеплялся за ее хрупкое мерзлое тело с отчаянно удвоенной силой, не обращая внимания на то, что ее ребра натуженно скрипели в его мертвой хватке.       Однажды вечером она не вернулась в их маленький особняк, в стенах которого им удалось обосноваться здесь, на севере империи. Кристофер позволил себе не думать об этом в течение двух долгих дней, которые он провел, лежа мертвым грузом на постели, не двигаясь и глядя в потолок немигающим взглядом. Ему было все равно на голод, на жажду охотиться; эту низменную природную потребность в нем затмевало одно единственное желание — дождаться возвращения Фелиции, снова увидеть ее живой и невредимой, как и всегда… По-другому в его извращенной картине мира быть не могло.       На четвертый день Бан наконец не выдержал и поздно вечером выбрался из особняка скользкой тенью. Он изо всех сил напрягал свое обоняние и свой слух, чтобы уловить хоть что-то отдаленно напоминавшее Лих, но не мог услышать абсолютно ничего. Кристофер долгие часы скитался под окнами горожан, надеясь наткнуться на знакомый след, но находил лишь сплошное пустое разочарование, насмешливо обвивавшее его шею и, казалось, перекрывавшее кислород. Бан начинал задыхаться от злой паники и беспомощности.       Он ненавидел всех этих людей; он ненавидел свою семью, редкие воспоминания о которой периодические висели над ним как Дамоклов меч, ненавидел Хубера, из-за которого все это и началось, ненавидел даже Фелицию за эту ее совершенно дурацкую тактику — сначала действовать поодиночке, но все, чего он желал в этот миг — найти ее и больше никогда не отходить от нее ни на метр, пусть даже для этого придется приковать себя к ней железными оковами. Только бы найти ее…       Наконец, выбившись из сил от безрезультатных поисков, Бан просто закрыл глаза и глубоко вдохнул холодный ночной воздух широкими ноздрями. Оставалось только слепо довериться своему предчувствию и следовать за ним.       Предчувствие привело его к окраинам города, к черной кромке леса, куда вело множество человеческих следов, чернеющих на белой поверхности хрупкого снега. Впереди была лишь лесная чернь и глухая тишина — пустота, в которой ничего не было, но в которую Бан шагнул, не думая ни секунды. Чем глубже он заходил в лес, тем шире становились человеческие следы, словно бывавшие здесь ранее люди разгонялись, переходя с осторожного шага на стремительный бег. Кристофер рефлекторно ускорился вместе с этими следами, чтобы уже поскорее добраться до цели и увидеть…       Черный пятачок мерзлой земли радиусом чуть больше метра, к которому со всех сторон стекались те самые следы людей.       Вокруг на снегу валялись сучья и окровавленные клочья чьей-то одежды, словно недавно на этом месте шла короткая, но яростная бойня, а в самом центре черного пятачка лежала небольшая кучка такой же черной субстанции, рассыпчатой и неприятно пахучей.       Кристофер медленно, не веря собственным глазам, опустился рядом с ровной кромкой пятачка и прикоснулся пальцами к земле — она была влажная и теплая, как будто в центре пятачка был разведен и потушен костер. Сыпучая субстанция тоже оказалась теплой, пачкала пальцы, как уголь, и пахла странно горько, как будто на этом месте было что-то сожжено.       Бан вцепился когтистыми пальцами во влажную черную землю и судорожно сгорбился, уставившись в самый центр этого места варварского убийства и издав отчаянный, надломленный рев сквозь до боли сжатые зубы. Среди черного пепла, смешанного с землей, в темноте леса он разглядел недогоревшие кусочки бархата и золотую брошь с маленькой розой из рубинов.       Его Фелицию выманили из города и безжалостно сожгли множеством факелов, растоптав и не оставив от ее тела ни одной целой косточки…       Бан не знал, как и чем именно Лих выдала себя людям, позволив им надругаться над собой столь бесчеловечным образом, но он покинул Краков на следующий же день после своей душераздирающей находки.       Годами позже он скитался по еще не обжитым им городкам империи, питался исключительно людьми, лишь изредка прибегая к лошадям или другим животным, если в порыве яростного бешеного бега оказывался слишком далеко от близлежащего города, и отчаянно пытался вытряхнуть из своей памяти образ Фелиции, хотя по-прежнему хранил ее портрет и ту рубиновую брошь. В последующем то украшение украла одна из тех молодых девушек, обществом которых Бан любил наслаждаться, но в которых не видел для себя достаточно хороших жертв, - Фелиция привила ему определенный вкус. Наверное, это произошло в 1791 году, когда почил Моцарт, и по великой иронии судьбы Кристофер тогда проживал как раз в Зальцбурге. После этой утраты он тщательно ограничил круг своего общения и проводил время исключительно в обществе светловолосых фройляйн, чтобы иметь возможность изливать на их телеса все свое многолетнее отчаяние, всю свою тлеющую ненависть и гниющую любовь. Теперь Бан даже не вспомнил бы, как ощущалось это некогда светлое чувство к Фелиции в сентябре 1725 года, когда Вена или сама судьба впервые свела их вместе.       В конечном итоге австрийская кровь вместе с австрийскими девушками (а изредка даже и юношами — для разнообразия) наскучили Кристоферу, и он окончательно покинул империю, перебравшись на территорию Румынии. Для вампира это был одновременно самый прекрасный и самый опасный край, поскольку именно отсюда по всей Европе расползались ужасные легенды о носферату. Кристофера это только забавило, ведь если хочешь спрятаться по-настоящему — делай это на глазах у всех.       До 1797 года, до убийства девочки по имени Виорика, ему удавалось играть с судьбой в эту «Слепую корову» весьма успешно.

***

      Чужая узкая ладонь едва заметно коснулась его плеча, и Бан поспешно встрепенулся, вынырнув из мрачных, тёмных воспоминаний.       К сожалению, происходящее было не сном — Чонин по-прежнему стоял перед ним посреди ночного леса, смотрел на вампира своими растерянными узкими глазами и напряженно ждал от него ответ на только что решительно озвученную просьбу об обращении.