Бей, беги, замри

Сколько себя помнила Лора, столько она и не любила дом. Это не было место, где её ждут, встречают, любят и берегут. Ни одного попадания. Дом — просто квартира, куда они приходила только переночевать, и то не всегда; старая, буквально потонувшая в беспорядке и запахе сигарет, который впитали в себя стены и одежда, и с кучкой пустых, стеклянных бутылок, стоящих в ряд у двери. Лора их никогда не выкидывала, лишь делала вид, что не замечает — ну а что? Пусть мать и её собутыльники, сменяющиеся как перчатки, сами весь срач за собой прибирают. Лора им в уборщицы не нанималась и не планирует. Хотя в последнее время она все чаще убиралась просто потому, что так и засраться можно, если оставлять весь мусор. Мать уж точно убирать и выкидывать его не будет, а Лоре жить по соседству с тараканами особо не хочется. Родители... Лора, или Лаура, как всегда, при любых обстоятельствах орала — именно орала, а не кричала — грубым и охрипшим от сигарет голосом её полное имя мать, раздражалась от одного их упоминания, причём не важно с кем в разговоре. А дело было в том, что для собственной матери и ушедшего вскоре после рождения дочери на свет отца она была ребёнком нежеланным и совсем незапланированным: родители, ещё тогда молодые, неопытные, видимо, денег на резинку пожалели, но так или иначе результат был на лицо — две полоски на тесте, а потом и вылезшее на свет чудо. Лора. Отец с самого начала заявил, что ребёнок ему не нужен; молодому человеку хотелось гулять, веселиться и проживать свою бурную молодость на всю катушку, а не возиться с пеленками и бутылками. А мама, Раиса Леонидовна, любила его до безумия — сама в этом много раз признавалась своей дочери, будучи пьяной и вовсе не контролирующей язык; она даже хотела сделать аборт, лишь бы любимый остался с ней, да только сроки беременности и все возможные риски не позволяли. Рожать пришлось, хотелось женщине того или нет. Лора, даже будучи маленьким, несмышлёным и глупым ребёнком, усвоила почти сразу, что в этом доме она не нужна никому, ровно так же, как и за его пределами. Мать часто брала её на работу, наказывала сидеть тише травы, ниже воды и не высовываться лишний раз; потом, уже когда Лора ходила в детский сад и школу, стало иначе. Её оставляли на все кружки, дополнительные занятия — разумеется бесплатные, ибо лишних денег у матери не водилось — и продлёнки. Лора была предоставлена сама себе, и уже с достаточно раннего возраста могла сама себя обслужить. Ей пришлось рано повзрослеть. Так они и жили — мать и дочь, два единственных оставшихся друг у друга человека, да только относились они со взаимной чуждостью и даже презрением, висящем в воздухе, как соседи по квартире. Раиса Леонидовна считала причиной всех своих несчастий в личной жизни именно дочь и её появление — молодая, с неуёмными амбициями, она хотела стать моделью и уехать в процветающую Европу, жизнь в которой, по сравнению с тогдашней Россией, казалась сказочной и идеальной; да только планы женщины оборвались в один миг, и теперь Европа, модные показы и прогулки по незнакомым прежде странам могли ей только снится, а в жёсткой и беспощадной реальности её ждали мелкие подработки, коими Раиса Леонидовна и перебивалась, и постоянные вопли дочери, у которой резались первые зубы. Ей даже было не на кого положиться или попросить помощи: собственные родители Раисы Леонидовны, едва узнав о её беременности, а к тому же от мужчины, которого они, мягко говоря, невзлюбили с самого первого взгляда, тут же отчитали её и сразу обозначили, что содействовать и помогать никаким образом они не собираются. Так и вышло, что вся злость, копившаяся внутри женщины, выливалась на единственную, кто был рядом — на свою дочь. Удобно, однако, сделать козлом отпущения маленького и по факту невиноватого в глупости своих родителей ребёнка, а потом на нём и срываться. Лора уже привыкла к пьяным воплям родительницы, несущим в себе лишь чистую ненависть и злость, а иногда и бутылкам из-под алкоголя, летящих в неё. Раньше Лора пыталась добиться хоть крупицы внимания, хоть взгляда, пусть и абсолютно незаинтересованного, пытаясь всячески угодить матери: рисовала кривые, неаккуратные, но сделанные со всей её детской, искренней теплотой и любовью рисунки, на которых была сама Раиса Леонидовна и Лаура; рассказывала интересные истории, надеясь вызвать у Раисы Леонидовны редкую улыбку или хотя бы её проблеск. Ничего. Лишь взгляд, полный неясно откуда взявшейся злобы, и колкие замечания в нечастых случаях. В более взрослом возрасте, когда ей было лет двенадцать, Лаура убиралась в квартире до блеска, натирая все поверхности, вымывая полы и чистя ванную моющими средствами, от которых на руках появлялось раздражение и мозоли; один раз даже попыталась испечь слойки с джемом, но те подгорели и покрылись чёрной корочкой из-за невнимательности и рассеянности девочки, отвлёкшейся на что-то другое. Тогда Раиса Леонидовна, увидев это, и не скрывая насмешки над жалкими в её глазах попытками сделать хоть что-то да стоящее, сказала без единой эмоции: — Какое убожество; лучше не готовь, если квартиру спалить не хочешь. И прямо на глазах у Лоры, которая едва держалась от того, чтобы расплакаться от обиды, женщина вывалила всё содержимое противня в мусорное ведро. Сделала она с холодным презрением, чётко читающимся в искривлённом рту, делающем её и без того обезображенное усталостью лицо всё более уродливым. Подобных ситуаций было много. Казалось бы, что мелочи, да только из этих мелких и кажущихся незначительными капель постепенно собрался целый океан. Лора смотрела на мать и кроме отвращения, склизкого, собирающегося внутри комом, не ощущала ничего. Годы шли, Лаура взрослела, а их отношения и не менялись. Разве что ссор и стычек стало меньше; Лора их старалась избегать не из-за желания уступить матери, а просто от того, что все эти крики и оскорбления, летящие как пули, вызывали только усталость и чувство дежавю. Она с Раисой Леонидовной старалась лишний раз и не пересекаться — один взгляд на её фигуру был способен испортить девушке настроение. Сегодня, правда, избежать этого не вышло: выходя из ванной, Лора столкнулась с матерью, буквально стоящей под дверью в своем домашнем, застиранном халате. Вид у неё был, мягко говоря, не очень: желтоватого цвета кожа на лице, на фоне которой ярко выделялся герпес на верхней губе, в народе именуемый простудой и вечно сощуренные, как у китайца, глаза. — В следующий раз можно быть и быстрее, — заметила Раиса Леонидовна, расплетая неясный и лохматый узел, в который были туго затянуты её некогда блестящие и шелковистые волосы, от которых сейчас не осталось почти ничего. — В следующий раз можно и вставать раньше, если не терпится так, — огрызнулась Лора. С утра желания разговаривать ни с кем у неё не было, а с матерью, ещё и возмущающейся — тем более. На том они и распрощались — Лора решила своё же слабое терпение не испытывать и, закинув косметичку в рюкзак вместе с наугад вытянутыми из полки учебниками, подумала, что накраситься лучше у Ритки, нежели вновь услышать что-то, вылетающее изо рта матери. *** — Пиздец, чё ей не живётся спокойно, — сетовала Рита, выслушав рассказ Акимовой. У неё самой ситуация в семье была тоже неидеальной: родители который год жили просто как соседи, даже ели в разное время, лишь бы не пересечься ненароком на кухне, а редкие слова друг другу передавали через саму Риту, словно та была посыльной. Лора шутила, что тогда родители Ритки — Лора и Раиса Леонидовна, которые точно также себя и вели. — Да я знаю, что ли? — Лора скрестила ноги, усаживаясь на кровати подруги в позу лотоса. Рита звонко прошлёпала по линолеуму на кухню, щёлкнула там чайником и принялась поочередно открывать все полки и шкафы, дабы что-то съедобное найти. Вернулась она вскоре с пачкой какого-то шоколадного печенья и двумя чашками с чаем, заваренным из пакетиков. Лора не жаловалась — у неё самой дома и такого не было. — Ты ешь давай, — Рита зевнула, закалывая крабиком волосы на затылке, — Я умоюсь и вернусь. А то вон как изморила себя, — девушка бесстыдно тыкнула Лоре в бок, где под слоем мешковатой тёмной кофты ощущались торчащие рёбра с натянутой бледной кожей. Внешность у Лоры была весьма диковатой — высокий для девушки рост, но она была почти болезненно худая и костлявая; остриженные под каре кудрявые волосы с чёлкой штрихкодом вроде чёрные, а вроде и тёмные-тёмные, глубокого цвета коричневые — многочисленные краски, бывающие на её волосах, уже наверняка смешались, не оставляя чистого цвета; лицо по-лисьи узкое и вытянутое, бледноватое и с островатыми чертами; бровки — две тонкие ниточки, но Лора, пожалуй, единственная из тех, кого знает Рита и кому это идет; носик по-девичьи аккуратный, чуть вздёрнутый и острый, как у коршуна или хищной птицы, и в нём тускло поблёскивало, почти сливаясь с кожей, серебряное украшение — кольцо. В карих глазах цвета жжёного сахара всегда пляшет какая-то не то игривость, не то весёлость, а губы всегда напряжены — никто, кроме самой Лоры, не знает о том, как она стесняется своих кривых зубов. Но Рита всегда заставляет подругу улыбаться и говорит, что Акимовой так идёт куда больше, чем хмурится вечно, будто ей весь мир задолжал. Лаура лениво фыркнула, сдувая упавшую на глаза прядку коротких волос. Вскоре из ванной послышался звук текущей воды, а Лора, страдальчески вздыхая, откинулась на мягкую подушку Риты, так и манящую девушку. Да, всё же листать тик токи до трёх ночи — идея не самая лучшая. Вернувшаяся Рита застала Акимову сладко спящей посередине кровати, и тут же начала тормошить её: — Лора, подъём, блять! — Ну Рит... — Давай, вставай! — Рита одним рывком стянула одеяло с девушки, и та недовольно замычала, но глаза всё-таки разомкнула. С неохотой пришлось подняться с постели. Рита уже во всю химичила с косметикой, нанося румяна кисточкой. Лора ограничилась консилером, который один хер не был способен перекрыть глубокие, сине-лиловые синяки под глазами, тушью, кайалом для глаз и густой тёмно-вишнёвого цвета помадой, без зазрений совести спизженной у Риты. Та, кажется, даже и не заметила. В школу идут ко второму уроку. Первым была физра, на которую огромный такой болт забил даже учитель, хотя оно и понятно — поспать все хотят, не одни ученики с трудом себя с постели соскабливают. А учителя тоже люди, причём самые обыкновенные.

***

Рита кинула Акимову ещё после пятого урока, деловито получив освобождения от медиков якобы из-за мигрени. Лоре пришлось отсиживать географию и химию в одиночку. Хотя её, справедливости ради, на излюбленной последней парте никто и не доставал, а с большей вероятностью и не видел. Ей это было на руку: Акимова абсолютно не дружит ни с естественными, ни с точными науками тем более; Лора только на литературе и английском чувствовала себя в своей тарелке — сочинения давались ей с лёгкостью, а словарному запасу как английских слов, так и русских мог позавидовать любой отличник, коим, к слову, Лора не являлась. Стабильно она вытягивала себе все четверки и одну-единственную тройку по физике, так и не дающейся её гуманитарному и творческому складу ума. Хотя ей, впрочем, на это было всё равно; с профильными предметами у неё все хорошо, остальное уже менее важно. Выйдя со школьного двора, Лаура первым делом устремилась к магазину, единственному, где несовершеннолетним продавали алкоголь и сигареты без паспорта, отчего там каждый день, а вечером и на выходных, когда начиналась ночная жизнь здешней молодёжи в особенности, были очереди. Лора хотела успеть до них и поскорее вернуться в свою родную берлогу. Магазин самый обычный: тусклое освещение, полки с немногочисленным ассортиментом и кассирша за прилавком, чавкающая жвачкой и увлечённо смотрящая какой-то турецкий сериал на телефоне. На вошедшую школьницу она даже внимания не обратила, а взгляд от телефона оторвала лишь тогда, когда девушка подошла к кассе с жвачкой в руках и попросила сигареты. Кассирша наклонилась, протянув ей пачку сигарет с вишнёвой капсулой, вытянутой откуда-то снизу. Лора приложила карту к терминалу, но на том загорелась надпись, гласящая о том, что средств недостаточно. В голове Акимовой было несколько десятков матов. — Помочь? — раздался голос откуда-то из-за спины. Обернувшись, Лора обнаружила никого иного, как Кислова. Ну, ещё бы. Он та ещё заноза в заднице, оказывается в любой гуще событий, если конечно и не является её непосредственным участником. Он нагло ухмылялся, скрестив руки на груди, и взгляд его поблёскивал чем-то насмешливым. Кислов был в чёрном нефорском свитере с принтом огонька, джоггерах такого же цвета и затасканных кроссовках. Лицо Лора при всем желании разглядеть не могла: половину закрывала отросшая, немного растрёпанная и вьющаяся чёлка. — Нет. Нужно будет нажраться или объебаться — позову, — бросила Лора, не глядя, и продолжила искать мелочь по карманам, которой, как назло, не было. — Ну и зачем сразу вот так? — Киса захлопал ресницами, в один миг оказавшись рядом. — Может, у меня настроение хорошее сегодня, и я решил помочь бедной Лоре? — он слащаво заулыбался, прикладывая свою карточку. Оплата прошла. — Я не просила, — раздражаясь от того, что она не знала, как ей поступить, — забрать или нет? — выпалила Акимова. — Ну, просить необязательно, — вкрадчиво проговорил Киса. — Я ж и так всё вижу... Лаура скривила рот, вцепившись пальцами в лямку рюкзака, болтающегося на плече. — И чё ты хочешь теперь от меня? — спросила она, прищуриваясь и медленно убирая сигареты в карман безразмерных джинсов. С Кисой она никогда близко не общалась, так же, как и с остальными ограничивалась лишь приветствиями, и то в самых редких случаях; но даже не зная его хорошо, логично было предполагать, что взамен он что-то хочет. В конце концов, вряд ли он решил заняться благотворительностью, а может и головой ударился под приходом, кто его знает. — А ты умная девочка, — Кисины губы довольно расплылись в улыбке. — Сразу понимаешь, что к чему. — Быстрее, Кислов, — она закатила глаза, застыв на верхней ступени, ведущей к выходу из магазина-подвальчика. — Чё надо? — Всего лишь одну вещь, Лора, — он, не спеша, прошёлся ближе к ней, выждал паузу, видимо, наслаждаясь тем, как в её глазах вспыхивает раздражение на его нарочитую медлительность, но в конце концов всё же сказал: — Номерок. — Что? — сначала не поняв, о каком «номерке» идёт речь, переспросила она. Киса заржал, и сквозь громкий смех послышался его ответ: — Телефона, блять, а чего ещё? Паспорта, что ли? И продолжил смеяться. Лора закатила глаза, а мысленно влепила себе по лбу за собственную тупость. Хотя неудивительно. Ну, а чего ещё от него, любвеобильного и сполна пользовавшегося вниманием девочек, можно было ожидать? Лора вздохнула, уже поскорее желая закончить диалог и спокойно пойти домой, и буркнула: — Записывай. — А я и так запомню, — он игриво подмигнул. Лора, быстро продиктовав свой номер, поспешила выйти на улицу, а Кислов так и остался стоять, по-видимому, довольный своей маленькой победой.

Ты такой бесячий, ненавижу тебя

Ты флиртуешь со мной, ядовито шутя