Жажда

      — Читаем сказку про Фонарика и Котёнка, — говорит Гарри с улыбкой. — Кто начнёт?       Мэй поднимает руку, затем бережно начинает вести пальцем по строкам:        — Однажды маленький фонарик проснулся и… очень хотел светить всем на свете.       — Хорошо, — кивает Гарри. — «Очень» не растягиваем как жвачку. Сказал — и дальше.       Мэй улыбается и пробует снова уже увереннее. Гарри кладёт на край страницы золотую наклейку-звёздочку.       — Томми, твоя очередь.       Тот втягивает воздух:        — Но у фонарика не было батарейки. Он пошёл к доброму котёнку и сказал: «Мяу… то есть… здравствуй!»       Дети хихикают. Гарри тоже улыбается:        — Прекрасно. А теперь пауза перед прямой речью — маленький вдох. И кавычки как дверца: открыл, сказал, закрыл. Попробуем снова?       — …И сказал: «Здравствуй!» — Томми справляется и довольный сияет.       — Джемма, дальше ты.       Джемма читает нараспев:        — Котёнок нашёл в кладовой волшебную банку. Внутри жили с… лнечные крошки. Он дал фонарику одну крошку — и фонарик засветился.       — Замечательно, — мягко говорит Гарри. — «Солнечные» — с «о», как круглое солнышко.       — СОл-неч-ны-е, — произносит она и смеётся. — Солнечные!       — Умница. Сара?       Сара читает быстро и чётко:        — Они вышли на крыльцо и увидели, что дорожка к дому темна. Фонарик пошёл впереди и сказал: «Не бойтесь, я с вами».       — Отличная точка, — хвалит Гарри. — Слышите? Фраза закончилась — значит, тишина. Точка — это «стоп и улыбка».       Он переворачивает страницу, чуть склоняется, будто рассказывает секрет:       — А теперь самое важное место.       Дети тянутся ближе.       Гарри читает первую строку сам; читает мягко, как колыбельную:        — Когда все заснули, фонарик светил над домом, как маленькая звезда, чтобы каждому снился добрый сон. — Он подмигивает: — Теперь по одному слову каждый. Чтобы звезда не погасла.       Круг проходит по ряду: «когда», «все», «заснули» — каждый добавляет своё слово-лучик. Где-то кто-то спотыкается — Гарри шепчет подсказку, чуть касается плеча — «получится», — и лучики складываются в целое предложение.       — Молодцы, — он раздаёт ещё по звёздочке. — Домашнее задание: найти вечером свою «звезду». Это может быть лампа в коридоре, отражение в окне или солнечный зайчик на стене. Завтра расскажете, как ярко она «светила».       — А можно нарисовать? — тянет Мик.       — Нужно, — кивает Гарри. — Рисунок — тоже чтение, только глазами и сердцем.        Дети собирают книги, шуршат страницами, переговариваются шёпотом: «что будет завтра», «что будут рисовать», «какую книжку прочтут на ночь».       — Дежурные — карточки на место, — напоминает Гарри. — И не забудьте сказать «спасибо» своему голосу: он сегодня хорошо потрудился.       — Спасибо! — хором выдыхают и смеются.       В этот момент в коридоре гулко стучат шаги. Тень пролетает мимо дверного проёма — Мэгги. Лицо каменное, рация в кулаке, куртка распахнута. Даже не глянула внутрь.       Гарри ждёт, пока дети покинут комнату, и только тогда выходит, закрывая дверь.       Появляется Невилл. Идёт неторопливо с папкой под мышкой; за ним двое — Макмиллан и Пикс — несут ящики. Крышки скреплены ремнями, а углы обмотаны лентой.       — Осторожно с этим, — бормочет Невилл, — если уроните, я месяц смотреть на вас не смогу.       — Да держим, профессор, — пыхтит Пикс. — Оно тяжёлое, как чужая совесть.       Гарри подходит ближе. Одного взгляда хватает.       — Дотащили, — констатирует.       — Ага, — кивает Невилл. — Семена живые примерно наполовину. Золы хватит, чтобы землю подсушить и прижать плесень. Если генератор не сдохнет — поднимем второй ряд в теплице.       Гарри коротко улыбается:       — Значит, хорошие новости всё-таки бывают не только в книжках.       — Всё благодаря вам. — Невилл смотрит на него внимательнее и спрашивает: — Правда, что люди Гриндевальда напали на нас?       Гарри пожимает плечами. Невилл вздыхает:       — Только этого сейчас не хватает… Очередной войны за эти сраные пустоши.       Гарри хотел бы возразить, но смысла нет.       Такие, как Гриндевальд, не воюют за территории. Они воюют за принцип: подчинитесь или умрите. Ему не нужны дома, улицы, целые кварталы — только линии. Переходы через реку, мосты, склады, перекрёстки. Места, где можно поставить людей с повязками и сказать: «Дальше — налог. Платишь — живёшь». А если кто-то не платит, он устраивает шоу. Показательное. Преподаёт урок всем остальным: вот что бывает с теми, кто отказывается.       Для Гарри это не новость.       Подобные Гриндевальду создают «порядок» из рабского труда и молитв о пощаде. Они называют вымогательство «защитой», мародёрство — «контрибуцией», убийство — «правом сильного». Выстраивают иерархии на костях, где каждый следующий уровень кормится с предыдущего, пока внизу не остаётся ничего, кроме голода и покорности.       «В мире без закона побеждает не тот, кто сильный, а тот, у кого яйца стальные. Кто лезет по трупам, по говну, по своим — если надо. Кто превращает себя в ебаного монстра, чтобы от него ссались сильнее, чем от мертвецов за стенами», — сказал Том тогда.       И худшее — Гриндевальд убеждает людей, что это правильно. Что хаос страшнее тирании. Что рабство лучше смерти. Что порядок, даже построенный на трупах, лучше никакого.       — Посмотрим… — только что и может сказать Гарри.       До последнего была надежда, что для Гриндевальда договорённости что-то значат. Пока Кертис платит и не лезет на рожон — их оставят в покое. Видимо, Гарри был столько же наивен, как и сержант.       — Ли… — начинает Невилл и замолкает, поджимая губы.       — Ли, — кивает Гарри.       — Виски притащили, — Лонгботтом смотрит на пол. — Надо будет помянуть.       — Надо, — эхом повторяет Гарри.       — Вечером?       Гарри коротко кивает.       Невилл снова вздыхает и прощается жестом, продолжая путь — скорее всего, к теплице.       Потери.       В мире, где каждый человек — функция, потеря одного означает перераспределение нагрузки на остальных. Ли был охотником раньше, стал снайпером в новых реалиях. Стал лучшим ради остальных.       Теперь его нет.       Это значит: следующая вылазка будет слепой. Кто-то другой заберётся на крышу, но не будет стрелять так же точно. Не будет видеть так же далеко. Кто-то погибнет, потому что Ли не прикроет. Ещё одна потеря. Потом ещё.       Математика выживания: один человек — звено цепочки. Вырви его, и цепь рвётся.       Сколько людей умрёт, потому что Ли больше нет? Трое? Пятеро? Десять?       Раньше смерть одного человека была трагедией для семьи, нынче — трещина в фундаменте общества, которая расползается, пока всё не рухнет.       Многие убежища погибали именно так: не из-за голода или обратившихся — из-за потерь. Один за другим, пока не оставалось слишком мало людей, чтобы поддерживать систему. И тогда приходит конец. Быстрый или медленный — не важно. Неизбежный.       Ли был хорошим человеком, но дело не в этом. Он был нужным… А нужных не заменить.       Гарри видел это столько раз, что должен был привыкнуть. Однако так и не привык.       Он спускается по лестнице в медблок.       Стоит запах йода и пластика; на стойке лежат чистые бинты, аккуратно сложенные, как снежные кирпичи. Джинни ополаскивает руки и вытирает.       — Как Дин?       — Держится, — отвечает она, не поднимая глаз. — Плечо зашила, кровь остановили. Дала антибиотик — спасибо тебе: их надолго хватит.       На соседней койке кто-то дремлет под серым одеялом; в углу негромко гудит переносной обогреватель — старый и с треснувшей решёткой. Воздух тёплый, но не душный. Джинни складывает полотенце слишком аккуратно — признак, что мысли заняты другим.       — Кертис снова собирает совет, — говорит будто между делом. — Через час… Меня не позвал.       Гарри уже представляет, о чём будет разговор.       — И Мэгги нервная. Слышала, они ругались с Кертисом, — добавляет Джинни мрачно. — Значит, будут голосовать.       Мэгги… Минерва, на самом деле — но она заставила Гарри сразу звать её Мэгги. «Кто, блядь, назовёт ребёнка Минервой?» — сказала тогда, кривясь. «Пока кричишь на помощь, тебя уже сожрут».       Мэгги была охранником в тюрьме строгого режима. Двадцать лет стажа, три медали за предотвращение бунтов, ни одного выговора. Говорят, заключённые боялись её больше, чем надзирателей-мужчин. Не потому что била — нет, просто смотрела так, что желание нарушать правила испарялось само.       Когда началось, она была на смене. Заперла блок, эвакуировала персонал, осталась последней. Вывела сорок женщин — половину осуждённых, половину охранников — не разделяла. Сказала: «Теперь мы все в одной камере. Называется — конец света».       Из сорока дошли семнадцать. До библиотеки — пятеро.       Так, по крайней мере, рассказали Гарри.       У Мэгги три простых правила: не ной, не предавай, не трогай детей. Нарушишь — вышвырнет за ворота. Ночью и без оружия.       С Томом у них сложные отношения… Впрочем, с Томом у всех сложные отношения.       «Мэгги… та ещё стерва и единственная, перед кем я иногда чувствую себя пиздюком, которого поймали с рукой в банке с печеньем, — сказал как-то давно Том, закуривая. — Всё так же — караулит свой мир, как хренов блок «Д». Только теперь вся эта грёбаная разруха — блок, а мы все — подопечные. Не знаю, радоваться этому или бояться».       Гарри тогда усмехнулся. Том редко признаёт, что кто-то внушает ему что-то кроме раздражения.       Мэгги это, конечно, слышала, но ничего не сказала. Только прищурилась, когда проходила мимо, и бросила: «Пиздюк с печеньем — точное описание, Риддл».       В любом случае Кертис уважает её и, наверное, только к ней и прислушивается. А если они ссорились, как говорит Джинни, значит, она категорически не согласна с его позицией.       Гарри смотрит на белые узлы бинтов, на аккуратные метки дозировок на крышечках флаконов. Это те вещи, которые можно измерить, разложить по полочкам. Всё остальное — нет.       Джинни ставит пару банок обратно на полку. Пальцы сжимают край стола; костяшки белеют.       — Гарри, — окликает она тихо. — Если начнут говорить про очередной «обмен»… ты ведь мне скажешь?       Он поднимает взгляд.       — Скажу.       — Обещаешь? — уточняет Джинни.       — Обещаю.       Она выдыхает, кивает и отпускает край стола.       — Хорошо.       Вот только толку?       Гарри думает, что Кёртис попробует ещё раз: поторговаться временем. Как в прошлый раз.       Гарри присутствовал.       Они пошли группой: Гарри и Кёртис впереди с белой тряпкой на сломанной палке — как положено. За ними шли Дин Томас и Оливер Вуд: оба молчаливые, сосредоточенные, с оружием наготове. По бокам Финниган и Роджер Дэвис; Ли и Демельза прикрывали тылы с крыш — рации шипели редкими фразами: «вижу троих», «чисто справа», «снял двух ходаков слева».       Каждая минута тянулась, шаги звучали громче, чем хотелось бы. Воздух был вязким, пропитанным гарью костров и пылью разрушенных зданий. Где-то вдали послышался хлопот крыльев птиц — даже это прозвучало как предупреждение.       Том тогда остался в убежище. Когда узнал, ходил кругами по террасе и срывал голос, доказывая, что «на переговоры ходят те, кого потом вешают первыми». Он говорил тихо, потом громче, потом просто бросил:       — Хочешь — иди. Но не жди, что я вытащу тебя оттуда.       И Гарри пошёл.       Ему и не нужно было, чтобы кто-то вытаскивал — временами Том забывался. Но Гарри не мог его винить: Том боялся, а когда боялся, всегда злился. Разумеется, он всё же пошёл следом и следил, пусть и не признался после.       Один из постов «людей Гриндевальда» стоял на старом развороте у кольца: три металлических бочки, сетка из арматуры, перекошенная табличка «Пост Г-9». За ней стояли двое в одинаковых плащах, пока третий курил, прижимая автомат к груди. На мачте развевался их символ: чёрный круг, заключённый в треугольник, с белой полосой; полосой неровной, будто кистью мазнули наспех, чтобы рассечь обе фигуры.       Вуд тогда шепнул сквозь зубы и нахмурился:        — Пахнет бойней.       Тела мертвецов лежали кучей в стороне — десятка полтора, может больше. Чёрный дым столбом поднимался в небо, и запах горелой плоти разносился ветром. Облили их бензином — не пожалели.        Демонстрация силы… Или предупреждение.       Кертис поднял руку — знак остановиться. Группа замерла. Белая тряпка на палке вяло трепетала на ветру. Дым щипал глаза.       Посредник Гриндевальда вышел не сразу: заставил ждать минуты три, может — четыре. Психологическое давление.       Когда вышел — высокий, в очках и привычной форме без нашивок под длинным плащом, — шёл медленно и уверенно. На поясе кобура, но руки свободны. Остановился в двух шагах от Кертиса, холодно улыбнулся и протянул руку:       — Представитель сектора «Нурменгард».       Кёртис пожал.       — Представитель сектора «Башня».       Посредник кивнул и оценивающе оглядел группу — задержался на Гарри секунду дольше. Каждому повесил на шею табличку с ролью и ценой.       Потом снова посмотрел на Кертиса:       — Приятно иметь дело с цивилизованными людьми. Так редко в наши дни, — заметил с едва заметным акцентом.       Условия звучали как чек-лист.       — Двадцатая часть припасов «в обмен на защиту»; контроль дорог и мостов «во избежание инцидентов»; патрули — совместные, «до нормализации»; один наблюдатель — «для доверия».        Слово «наблюдатель» прозвучало как приговор. Все знали, что это значит: человек, который не вернётся. Заложник. Гарантия послушания. Если сектор «Башня» нарушит условия — наблюдателя убьют.       Гарри помнит, как Ли тихо выругался в эфир, и Кёртис слегка качнул головой.       Финниган шепнул:       — Вижу клетку за машиной… кто-то там шевелится.       Потом Демельза с другой крыши:       — Подтверждаю. Человек. Живой. Связан.       Они не стали уточнять кто. Не хотели знать.       Кёртис говорил спокойно, почти дипломатично. Предлагал «разделённые зоны влияния», «ограничение маршрутов», «обмен сигнальными кодами». Он пытался купить спокойствие.       Посредник слушал, кивал иногда, делал вид, что рассматривает предложения. Но Гарри видел: решение уже принято. Когда Кертис закончил, посредник сложил лист и убрал в карман. Снял очки и протер салфеткой. Надел обратно. Потом, не меняя тона, сказал:       — Каждый должен знать, где его место, сержант. Ваши будут за забором. Наши — перед ним. — Сделал паузу и с широкой улыбкой добавил: — Вам же спокойнее.       Произнёс «спокойнее» как угрозу.       Кертис сжал челюсти. Знал: любое слово будет истолковано как слабость или вызов — оба варианта плохи.       Посредник подождал секунду. Потом кивнул — вежливо, будто благодарил за чай:       — Рад, что мы поняли друг друга. Три дня на размышление, кого вы хотите назначить наблюдателем… После этого условия ужесточатся.       Развернулся и пошёл обратно. Охрана последовала за ним. Один обернулся на полпути — посмотрел на группу. Усмехнулся. Показал пальцем на костёр.       Сообщение ясно: вот что бывает.       Они вернулись в убежище.       Вопрос, кто останется, повис в воздухе. Гарри не мог, хоть и хотел бы. Но если бы он позволил взять себя в заложники…       Лучше не думать. Том сказал тогда коротко: «Если ты останешься — я пойду за тобой. И убью каждого ублюдка на своём пути». Гарри верил, поэтому промолчал.       Тогда идея кровопролития казалась хуже попытки договориться. Гриндевальд пошёл навстречу — частично. Под его флагом тоже были женщины, старики, дети. Устроить бойню — значит, сократить число гражданских. С обеих сторон.       Кертис цеплялся за эту мысль, повторял как мантру — будто это оправдание.       Кто останется, решали долго. Появился список: фамилии и короткие пометки под ними — «семья», «ранен», «добытчик». Выбор ложился на тех, кого меньше всего жаль было потерять. Или на тех, кто мог послужить «гарантом» лучше прочих. Сомнительное дело с точки зрения морали — считать людей как мешки с песком: какой тяжелее, какой нужнее для баррикады.       Майкл не мог решить; метался и противился. Созывал совет, откладывал голосование, пытался найти другой выход и не находил.       Решение было принято без него: Оливер вызвался сам. Вошёл в штаб, где сидели Кертис, Мэгги, Дин, Невилл и он, положил руки на стол и посмотрел в глаза Кертису:       — Я останусь, сэр. И это не обсуждается.       Кертис попытался возразить. Потерять опытного добытчика — серьёзный удар. Оливер знал маршруты, умел находить припасы там, где другие не видели ничего. Был быстрым и осторожным.       Но Оливер смотрел на карту и на людей вокруг. В глазах застыла смесь гордости и страха. А ещё — решимость.       — У меня нет семьи, — сказал ровно. — Если кто-то должен — пусть это буду я.       Мэгги молчала, Дин смотрел в пол, Невилл сжал кулаки. Кертис вновь начал говорить, что найдут другой способ, что подождут, что…       — Сэр, — перебил Оливер. — Я уже решил.       И пошёл собираться. Никто не кричал «герой», никто не хлопал по плечу и не пытался утешить, а утром за ним приехали и посадили в машину. Оливер сел, не оглядываясь. Машина завелась — мотор громко рыкнул, — и уехала.       Люди Гриндевальда не боялись шума. Наоборот — их вылазки были чистым сумасшествием. Привязывали банки, гремели по округе, собирали мертвецов в толпу. Потом расстреливали или подрывали…       Зачистка.       Первые месяцы Оливер держался. Писал короткие записки — их возвращали с красными отметками на полях. Иногда с отпечатком ботинка на углу. Письма были редки. Один раз пришло фото: Оливер в старой спортивной куртке, на фоне их флага. Улыбался странно: так, будто улыбка сделана по принуждению. Чтобы показать, что с ним всё «в порядке».       Кертис твердил себе: это компромисс. Меньшее зло ради большей безопасности. Том называл это предательством. Молча считал дни, когда «наблюдатель» перестанет быть наблюдателем и станет врагом. Тогда он пойдёт на корм рыбам первым.        Девять месяцев — не срок для забвения.       Спустя полгода Оливер мелькал в виде тени у их ворот — одетый как они. И в голосе было что-то истощённое: человек выносит то, что может вынести, и сжимает зубы.       Но долго ли?       Гарри однажды поздним вечером проходил мимо теплицы и увидел, как Невилл стоит с тетрадью в руках. Он позвал его, тот не откликнулся. Тогда подошёл и заглянул, что он делает. На страницах были записаны даты — посадки, всходы, — а внизу тянулась строчка: «Оливер — в порядке». И месяцы с галочками. Это «в порядке» звучало как обещание, в которое мало кто верит.       Если бы только вмешательство не стоило жизней с обеих сторон… Если бы мертвецы были единственным врагом.       Гарри вздыхает и трёт лоб.       Спускается к залу собраний. Ещё рано, но голоса доносятся изнутри: приглушённые, будто из-под земли.       Он уже собирается войти, когда его хватают за локоть и тянут вбок: в узкий полутёмный коридор между техническими помещениями, а затем и в само помещение.       Том.        Гарри успевает только выдохнуть, как тот вжимает его в стену и захлопывает дверь плечом. От него пахнет лесом, дымом и сырой тканью. Волосы спутаны, а ворот куртки распахнут.       — Если продолжишь покидать убежище, когда тебе вздумается, — говорит Гарри, — рано или поздно кто-нибудь заметит. Будут вопросы.       — Им плевать, — отрезает Том. — Сдохни я под забором — никто и глазом не моргнёт.       Том не прав, но спорить бесполезно.       Тот подаётся ближе, и в голосе звучит усталость вперемешку с раздражением.       — И чего ты от меня ждёшь, а? Чтобы я отскрёбывал с себя грязь ведром воды? После той помойной ямы мне нужно было вымыться. Как следует.       — Ты пахнешь костром, — парирует Гарри. — А не чистотой.       Значит, не только мылся. Охотился. Что сегодня? Кролик? Фазан?       Том усмехается краем рта.       — Хочешь, могу и тебя угостить…       — Ты рискуешь, — спокойно отвечает Гарри. — Если кто-то поймёт, что ты гуляешь туда-сюда, а двери не открываются… начнутся слухи.       — Плевать, — отмахивается Том. — Всё равно сегодня всё полетит к чёрту.       Он отступает на шаг и упирается ладонями в стол, стоящий в углу. Кулаки сжимаются, и костяшки белеют.       — Кертис снова суёт голову в петлю — хочет выйти на контакт с Гриндевальдом. Потребовать, блядь, объяснений. За нападение, ага. Наивный долбоёб.       — Знаю.       — Знаешь — и что? Собираешься пойти с ним?       Гарри молчит. Потом вздыхает:       — Сам решу, что мне делать, Том.       — Конечно, — Том беззвучно хохочет. — Ты же у нас местный святой.       Он поднимает голову, и глаза вспыхивают багровой яростью.       — Ты сам сказал — те твари уже не люди. Так к чему это геройство? Хочешь, чтобы тебя подстрелили? Ради сказки о мире, которого больше нет?       — Если мы не пойдём, они придут сами, — говорит Гарри тихо. — Только уже не разговаривать.       — Отлично. Пусть приходят, — Том делает шаг вперёд, — я их встречу с распростёртыми объятиями.       — В одиночку?       — Лучше в одиночку, чем с этим советом уёбков, которые думают, что Гриндевальд знает, что такое «доверие».       — А дальше что? Думаешь, нам позволят остаться?       — Они нам многим обязаны, — огрызается Том. — Не справятся со страхом — по хуй. Уйдём. Пусть подыхают.       — Мне не всё равно, — подчёркивает Гарри.       — Тогда что ты предлагаешь? — Том делает шаг ближе. — Эти идиоты не увидят плюсов в поддержке с нашей стороны. Для них я байка из сказок хуже кусак: у тех хотя бы мозгов нет, а у меня — есть. А ты ещё хуже: мой поводок в твоих руках. Они проголосуют, чтобы мы свалили. И умолять я не собираюсь. Блядь, ещё чего — умолять оставить меня в этом обществе дегенератов…       — Поэтому не стоит вести себя вызывающе, Том, — перебивает Гарри. — Если на то нет причин.       — Да мы, блядь, на пороге войны — для тебя это не причина? — цедит Том.       — Если мы сможем договориться — это останется лишь небольшим недопониманием сторон.       Том зло смеётся.       — После всего твоя наивность просто пиздец как поражает, — он трясёт головой. — Вот честно. А дальше что? Что, если мне придётся вмешаться…       — Дадим им картинку, с которой они смогут жить, — спокойно отвечает Гарри.       Том хрипло усмехается.       — Картинку, да? Ошейник нацепишь и будку на террасе поставишь?       — Правила, — поправляет Гарри.       — Сука, ну конечно. Удиви меня, давай… — Том закатывает глаза, но всё же слушает.       Гарри не отводит взгляда:       — Все вылазки — только парой и по маршрутам, о которых знаем все. Отмечаешься у Мэгги до и после. Радиометку настроит Дин. И никаких ночных прогулок в одиночку. Периметр — твоя зона, но без самодеятельных войн с соседями.       Том фыркает.       — То есть ошейник с колокольчиком.       — Они боятся неизвестного, — мягко отвечает Гарри. — Если «неизвестное» будет приносить воду, топливо и лекарства — сам понимаешь.       — Не будет, — отрезает Том. — Стоит им увидеть — и они начнут палить во всё, что движется. Ты же знаешь, Гарри. А я не хочу, чтобы ты…       Он резко отходит, мотает головой и дёргает за ручку.       — Херня всё это, — бросает на выдохе и уходит, хлопнув дверью.       Гарри вздыхает, потирая веки.       С ним всегда было поразительно сложно договориться. Но в одном он прав: страх превращает соседей в палачей.