Жажда

      Зал собраний наполнен напряжённым молчанием.       Гарри занимает привычное место у дальней стены. Заметив Рона, кивает ему — брат Джинни хмуро кивает в ответ.       Тома нет, и никто не спрашивает, где он.       Кертис прочищает горло и, обежав взглядом зал, начинает:       — Я связался с посланником Гриндевальда. Из-за нападения.       Невилл тут же вскидывает голову; пальцы сжимают край стола.       — И?       — Они извинились, — произносит Кертис. — Назвали это «недоразумением». Якобы от них отделился небольшой сектор — непослушные ребята, которые теперь устраивают беспорядки.       Повисает тишина. Потом Мэгги зло смеётся:       — Какая, блядь, трогательная история. И ты в это веришь?       Кертис не отвечает сразу. Смотрит на карту, будто там написан правильный ответ. Проводит пальцем по линии границы — их и Гриндевальда.       — Я допускаю такую возможность, — говорит наконец. — Но хочу услышать их объяснения лично.       — Гениально, — цедит Мэгги, едва не хлопая в ладони.       Гарри понимает, что она уже с ним разговаривала на эту тему.       — Они назначили встречу, — продолжает Кертис, не обращая внимания на её тон. — В полдень; в их убежище.       Мэгги встаёт. Начинает ходить по комнате, сжимая и разжимая кулаки. На третьем круге останавливается, разворачиваясь к Кертису.       — Гриндевальд не позволил бы никому «отделиться», — говорит жёстко. — А если бы кто посмел — казнил бы быстро и показательно. Ты же сам это знаешь.       — Знаю, — кивает Майкл.       — Тогда какого хрена ты вообще собираешься туда идти?! — взрывается Мэгги. — Это ловушка, Майкл! Они заманивают тебя, чтобы взять в заложники. Или ещё хуже!       — Возможно, — соглашается Кертис. — Но пока Оливер жив — договор в силе. Значит, они придерживаются правил. Хотя бы минимально.       Мэгги качает головой, будто не верит услышанному. Проводит рукой по лицу и трёт виски.       — Ты цепляешься за соломинку.       — Но если оставить всё как есть — это может повториться. И тогда соломинок не останется вовсе, — Кертис выпрямляется и смотрит ей в глаза.       Рон отрывается от стены и застывает напротив карты, оборачиваясь:       — А если это правда? Что кто-то отделился и творит дичь без ведома Гриндевальда?       — Тогда они должны были прийти с извинениями, а не с приглашением в свою крепость, — отрезает Мэгги. — Нейтральная территория — вот как это делается. Но нет: они зовут нас к себе. На свою землю, где у них хуева туча людей и оружия!       Невилл кашляет, затем нервно поправляет ворот и негромко добавляет:       — Мэгги права: это не выглядит как попытка уладить конфликт.       Кертис вздыхает и проводит рукой по лицу. Усталость проступает сквозь обычную собранность, и плечи опускаются.       — Понимаю ваши опасения, — говорит он, отмеряя ложками спокойствием. — И разделяю их. Но выбора нет: если мы откажемся — это будет расценено как враждебность. А враждебность с их стороны — это война; и мы к ней не готовы.       — Тогда пошли кого-нибудь другого, — настаивает Мэгги, подаваясь вперёд и упираясь руками в стол.       — Кого? — приподняв брови, спрашивает Кертис. — Кого я могу послать вместо себя?       — Да хоть меня, — бросает Мэгги не раздумывая. — Я пойду.       — Нет.       — Почему, блядь, нет?!       — Ты нужна здесь, — отвечает Кертис твёрдо. — Если это ловушка и меня не станет — будешь держать оборону. Ты знаешь людей, знаешь периметр, умеешь командовать.       Мэгги стискивает зубы. На лице ходят желваки.       — И что толку, если тебе снесут голову? Кому от этого будет лучше?! — Голос срывается на крик. — Ты наш фундамент, Майкл, и они, чёрт возьми, это знают! Если ты уйдёшь — всё рухнет! Люди держатся, потому что есть ты; ты всех нас сплотил. А без тебя…       Она резко замолкает, тяжело дыша.       — Без меня вы справитесь, — тихо говорит Кертис. — Вы уже доказали, что можете.       — Мы справлялись, потому что ты был здесь, — шипит Мэгги. — Не геройствуй, Майкл. Не сейчас.       — Это моя обязанность, — качает тот головой. — Я не могу подвергать кого-то другого опасности, если есть шанс, что это действительно ловушка.       — То есть ты просто пойдёшь туда и сдохнешь? Ради чего, а?       — Ради того, чтобы дать нам время. Если я не пойду — они начнут действовать сами. Если пойду и вернусь — мы получим информацию. Если не вернусь… Если не вернусь — хотя бы будете знать, с чем имеете дело.       Мэгги смотрит на него так, будто хочет ударить. Или заплакать. Или и то и другое.       — Ты идиот, — надломленно выдыхает она.       — Возможно, — соглашается Кертис с кривой улыбкой.       Гарри слушает молча. Смотрит, как разворачивается этот спор, и понимает: Кертис уже принял решение. Весь этот разговор — лишь формальность: попытка объяснить то, что объяснению не поддаётся.       Вот только не понимает почему.       Гарри поднимается.       — Я пойду, — говорит легко.       И тут же становится центром всеобщего внимания.       — Гарри… — Кертис хмурится.       — Я пойду, — повторяет Гарри. — Вместо тебя.       Мэгги недоверчиво смотрит на него, потом на Майкла. Невилл приподнимается на стуле, а Рон разворачивается полностью.       — Он это серьёзно?       — Нет, — говорит Кертис твёрдо. — Гарри, это исключено.       — Почему? Ты сам сказал: нужен кто-то, кто может говорить от имени убежища. Я подхожу: был на первых переговорах. Уверен, что посланник Гриндевальда запомнил.       Потому что Гарри стоял рядом с Майклом — будто его заместитель. Или правая рука, которой на деле являлась Мэгги.       — Милый, — едко тянет она, — не думаю, что они будут с тобой именно «разговаривать».       — Если это ловушка, — пожимает плечами Гарри, — и Гриндевальд решил от нас избавиться, оставаться здесь будет самоубийством. Майкл, ты знаешь маршруты эвакуации, знаешь, куда можно увести людей. Мэгги одна с этим не справится.       Та фыркает, но не возражает. Зато Кертис делает это вместо неё:       — Вы с Риддлом поможете ей. Вдвоём вы…       — Не ты, — перебивает Гарри. — Это не простая вылазка. Ты нужен здесь — для координации и принятия решений, а не для того, чтобы стать разменной монетой… Или того хуже — козлом отпущения.       Кертис открывает рот с явным намерением оспорить всякий аргумент, но в этот момент дверь с грохотом распахивается. Том входит, не спрашивая разрешения, и сразу бросает:       — Я отправлюсь с ним.       Все замирают. Гарри косится на Тома — тот останавливается с мрачным видом: челюсть сжата, а в глазах плещется холодная ярость.       Подслушивал и остался недоволен.       Кертис выпрямляется, вздыхая.       — И ты туда же.       — Не беси, сержант, — перебивает Том с едкой усмешкой. — Я тоже не горю желанием оказаться в логове этих мудаков.       — Вот это поворот. — И Мэгги насмешливо присвистывает.       Кертис смотрит на Тома долгим оценивающим взглядом. Потом переводит взгляд на Гарри.       — Ты уверен? — напряжённо уточняет.       Гарри кивает.       — Если честно… — зачем-то поднимает руку Невилл, — это не худшая идея. Риддл умеет выходить из… сложных ситуаций.       — Он умеет создавать сложные ситуации, — поправляет Кертис холодно.       — И выходить из них, — настаивает Лонгботтом.       Мэгги скрещивает руки на груди.       — Ладно, допустим, ты отправишься с Гарри. Но если ты начнёшь пальбу у самих их ворот — вам конец. И нам — тоже. Понимаешь, Риддл: нельзя там, как ты привык?       Том криво усмехается.       — Я понимаю больше, чем ты думаешь, Макгонагалл, — намеренно тычит в неё фамилией. — Если начнётся пальба — не мы её начнём.       — Да ну? — Мэгги приподнимает бровь. — Может, ты случайно споткнёшься о собственную выдержку и упадёшь прямо на курок?       Том делает шаг вперёд, и в глазах вспыхивает злость.       — Слушай ты, старая…       — Том, — окликает его Гарри.       Риддл замирает. Сжимает кулаки, — ноздри гневно раздуваются, — но всё же замолкает.       При любом раскладе нужно оценить ситуацию. Если это действительно недоразумение — всё благополучно разрешится. Если ловушка… лучше пусть она сработает на их территории, а не здесь. И если придётся вмешаться, если придётся показать то, что показывать нельзя… лучше там, где свидетелей можно контролировать. Или устранить.       Том это понимает, поэтому и настаивает. Пусть будет раздражён, но он нужен Гарри, если всё выйдет из-под контроля.       Мэгги цокает языком.       — Значит, план такой: идёте, смотрите, не дохнете — возвращаетесь. Дохнете — мы, блядь, плачем и эвакуируемся. Прекрасно.       — Мы не сдохнем, — бросает Том, сощурившись.       — Откуда такая уверенность?       Том переводит взгляд на Гарри:       — Потому что я не позволю.       — Вылазки, Риддл — это одно. — Мэгги фыркает. — Куча медлительных трупаков — тоже. Как и парочка бойцов Гриндевальда в подворотне. А там ты окажешься в логове зверья: в их доме и окружённый их людьми. Возомнил себя пуленепробиваемым?       Том скалится.       — А ты, видимо, возомнила себя экспертом, раз посторожила парочку воришек. Может, стоит меньше пиздеть и больше делать, старая карга?       — Риддл, — предупреждающе говорит Кертис.       — Что «Риддл»? — огрызается Том. — Это она начала.       Мэгги хмыкает:       — Самоуверенный пиздюк.       — Хватит, — строго обрывает Кертис.       Он поворачивается к Гарри и смотрит долгим тяжёлым взглядом.       — Ты уверен? Последний раз спрашиваю, — говорит так, будто уже хоронит.       Гарри запускает ладони в непослушные жесткие волосы и вздыхает. Потом медленно кивает:       — Уверен.       Майкл опускает голову. Стоит так несколько секунд — борется с самим собой, взвешивает, прикидывает, — потом выдыхает и кивает.       — Хорошо. Завтра в одиннадцать. Возьмёте машину — входите, разговариваете, выходите. И… — Он делает паузу, в глазах мелькает что-то, что сложно расшифровать, и добавляет тише: — Спасибо, Гарри.       — Лучше благодарность чем-то другим выражай, — усмехается Том. — Чем-то, что можно взвесить. Жрачкой, например.       Кертис никак не комментирует замечание.       — Чтобы Гриндевальд видел, что мы выполняем свою часть сделки: возьмёте с собой двадцать процентов лекарств, — говорит вместо этого.       Мэгги кривится; впрочем, как и Том. Гарри соглашается: договор есть договор. Если ничего не получится, всегда можно захватить «подношение» обратно.       — А остальное добро? — уточняет нехотя Невилл.       Затем, видимо, понимает, что глупость сморозил: толку будет от теплицы, если придётся уходить.       Кертис смотрит на него с пониманием.       — Семена возьмём с собой. Инструменты тоже. Если придётся эвакуироваться — хоть что-то будет на первое время.       Невилл кивает, стиснув челюсти.       — Всё, совет окончен. Отдыхайте. Завтра будет долгий день.       Люди медленно и неохотно расходятся. Мэгги задерживается, бросает на Гарри пронзительный взгляд — будто хочет что-то сказать, — но в итоге только качает головой и уходит.       Гарри тоже направляется к выходу. Том идёт рядом молча — плечи почти касаются, а напряжение — как струна в секунде от того, чтобы лопнуть.                     

***

      

      

      Вечер спускается на город серой пеленой. На террасе в бочке горит костёр — дым тянется струйкой в безветренное небо.       Сидят кто где: на ящиках, на перевёрнутых вёдрах, прямо на краю стены. В руках — стаканы, банки, кружки, и бутылка виски идёт по кругу. Гарри стоит чуть в стороне, облокотившись на перила. Смотрит вниз, на город: темнота, выбитые окна, линии улицы — тени прежней жизни. Где-то вдалеке мерцают слабые огоньки.       — За Ли, — говорит Анджелина, поднимая стакан.       — За Ли, — откликаются остальные.       Гарри принимает протянутую ему кружку и выпивает. Виски жжёт горло, оставляя горький привкус.       — Помню, как он стрелял с крыши супермаркета на перекрёстке, — говорит Рон, глядя в огонь. — Мы были окружены. Человек двадцать мертвецов, может, — больше. Я уж думал — всё, финита ля комедия. А он… — Рон усмехается. — Он снял их всех за две минуты. Ни одного промаха.       — Лучший стрелок, которого я видел, — важно кивает Дэвис.       — И настроение умел поднять, — тихо добавляет Джинни. — Даже когда всё шло к чертям, он находил, что сказать. Шутил, подкалывал…       — Ага, — хмыкает Финниган. — Помню, как он меня разыграл с той фальшивой рацией. Я полчаса орал в неё, думая, что связь барахлит. А он сидел на крыше и ржал как конь.       Кто-то усмехается, кто-то вытирает глаза.       — Он был хорошим, — шепчет Ромильда.       — Был, — соглашается Анджелина. Делает глоток, выдыхает и улыбается сквозь слёзы: — Помню, как он за мной ухаживал. Притащил букет из морковных верхушек. Украл у Невилла прямо из теплицы.       Невилл фыркает:       — Я заметил. Просто виду не подал.       — Он был таким идиотом, — смеётся Анджелина, но голос дрожит. — Стоял передо мной с этой морковкой и говорил: «Это лучшее, что я смог найти. Но для тебя — всё что угодно». Я не знала, смеяться или плакать.       — И что ты сделала? — тихо спрашивает Демельза.       — Поцеловала его, — отвечает Анджелина. — За такое старание полагается награда…        Она замолкает. Костёр потрескивает. Искры взлетают в тёмное небо и гаснут. Гарри наливает себе ещё. Потом ещё. Алкоголь почти не берёт, но и не в этом дело. Главное — быть здесь. Помнить.       — Если бы не он… — говорит Рон глухо, — многие бы не вернулись в самом начале.       — Многие, — вторит ему Джинни.       Они сидят молча. Слышится только треск костра и редкий звон металла и стекла, когда кто-то ставит кружку. Все смотрят на огонь — и каждый держит внутри свой кусочек Ли: голос, шутку, улыбку.       Гарри знает, каково это — не отпускать. Хранить тех, кого уже нет.       Он отходит к краю террасы и смотрит на звёзды — их почти не видно сквозь дым и пыль, но они там. Где-то там.       — Ты в порядке? — тихо спрашивает Джинни, подходя сбоку.       — Да.       — Завтра… — она запинается.       — Я вернусь.       Джинни смотрит на него долгим взглядом.       — Обещай.       Гарри не обещает. Потому что обещания в этом мире ничего не стоят. Но он кивает, и Джинни принимает это как ответ. Она вздыхает.       — Дин хотел прийти, но я не позволила.       Рана ещё свежая, плечо болит, и лишнее движение может всё испортить.       — Как он? — спрашивает.       — Держится, — отвечает Джинни. — Жалуется, что антибиотик горький, но выпивает.       Усмехается, потом замолкает. Смотрит на огонь, и в глазах мелькает что-то тревожное.       — Та, о ком мы говорили, — тихо говорит и подсказывает: — Витамины…       Гарри косится.       — Что с ней?       — Ничего. Пока, — Джинни закусывает губу. — Просто… как думаешь, что будет? С ребёнком, то есть. Если он родится в таком мире… Если нам придётся уйти отсюда — там может быть куда менее безопасно, чем здесь.       Гарри молчит несколько секунд.       — Не знаю.       — Но ты думал об этом, — настаивает Джинни. — Ты всегда думаешь.       Гарри усмехается:       — Почему у меня спрашиваешь?       Джинни пожимает плечами.       — Иногда у тебя взгляд… — она ищет слово. — Глубокий. Мудрый… Будто ты всё на свете знаешь.       Гарри смеётся.       — Если бы я всё на свете знал, наверное, попытался бы предотвратить эпидемию.       Джинни качает головой.       — Есть возможные подвиги и невозможные. Предотвратить нечто такого масштаба — невозможный. А вот спасти людей, которые рядом… это возможно. И ты это делаешь.       — Стараюсь, — поправляет Гарри.       Джинни поднимает взгляд на небо.       — Для детей ты словно полная луна тёмной ночью… Маяк. Они верят, что если ты здесь — никогда не заблудятся и всё будет хорошо.       Гарри не отвечает: не знает, что сказать.       Джинни трёт веки, затем цепляет губу зубами и снова смотрит на него.       — А вот я… Ребёнок… если он родится, я не знаю, смогу ли помочь. Не знаю, что делать, если что-то пойдёт не так. Роды — это риск. Всегда был. А сейчас…       Верно. Все его подопечные родились максимум за год до эпидемии. И ни одного — после.       — Я уже говорил, Джинни: ты сделаешь всё, что можешь, — пытается вселить хоть крупицу уверенности. — Как и всегда.       Она кивает. Потом, немного помолчав, спрашивает:       — Где Риддл, кстати?       Гарри кивает в сторону. Джинни следует его взгляду — и видимо вздрагивает. На краю крыши, почти сливаясь с темнотой, тянется тень.Только красная точка сигареты мигает в темноте.       Том сидит, свесив одну ногу, а вторую согнув, и курит. Наблюдает.       — Он… конечно, хороший, — говорит Джинни, чуть понизив голос. — Но всё также пугает.       Гарри усмехается.       — «Конечно, хороший»?       — Ну… он же помогает. Ходит на вылазки, добывает еду, защищает нас. Но… — она делает паузу, — иногда смотрит как рентген. От этого не по себе.       Что ж, не то чтобы это удивляло. Даже если они не знают всей правды, чувствуют что-то неправильное, а Том и не старается особо это прятать. Серая зона, в которой находиться отчасти комфортно. Пока всё не становится настолько очевидным, что придётся давать ответы. Никто не спрашивает, откуда дичь, в те дни, когда они возвращаются с запасами воды — Том мог загнать кабана или оленя. Мясо появляется на столах, люди едят, благодарят, не задавая лишних вопросов.       Так проще.       Когда они пришли в убежище пять лет назад вместе с группой добытчиков Кертиса, которой протянули руку помощи, легенда оказалась простая: Том был наёмником. Швец и жнец, и на дуде игрец — стрелял, резал, охотился, выживал. Был ранен, а Гарри его нашёл и выходил. Теперь идёт следом из благодарности. Или из чего-то большего — но это уже никого не касается.       Кертис слушал, смотрел голубыми проницательными глазами, а потом сказал негромко:       — Дисциплины в нём маловато для военного. Больше похож на зека. Но если вы на нашей стороне — мне всё равно.       И это было правдой.       Кертису было всё равно, откуда они пришли, кем были раньше. Важно было только одно: они помогли. И продолжали помогать.       А Гарри, глядя на всех, кого здесь встретил, иногда видел тех, кто остался в прошлом. И кого больше нет.       Джинни вздыхает, привлекая внимание, и кладёт руку ему на плечо:       — Помни обещание и возвращайся. Пожалуйста.       И уходит обратно к костру.       Гарри остаётся на месте и смотрит на тень на крыше. Том докуривает сигарету, бросает окурок вниз и поворачивает голову. На секунду глаза подсвечиваются алым заревом — бликом от огня.       Гарри не отводит взгляда.       Том усмехается и поднимается. Движется по краю крыши как кошка — уверенно и легко — и спрыгивает на террасу. Подходит, замирая рядом.       — Слышал? — спрашивает Гарри.       — Каждое слово.       — И?       — С какого, блядь, перепугу я вдруг стал хорошим?       Похоже, он искренне возмущён этим фактом.       — Люди видят то, что хотят видеть.       — А, значит, я плохой, да? — усмехается, чуть приподнимая бровь.       — Ты бы их бросил, не будь я здесь.       — А на хрена тянуть кота за хвост? — отзывается Том. — Неизбежное всё равно догонит. Они подохнут, просто не сразу.       — Не обязательно, — качает головой Гарри.       Том фыркает, будто это глупость, недостойная обсуждения.       — Вопрос времени. Ты же видел, сколько убежищ уже сдохло. Большие, маленькие — по хуй. Все одинаково сдулись: люди — тряпки. Цепляются за правила, за надежду, за миф про порядок. А мир на их порядок давно насрал.       — Может быть, — соглашается Гарри. — Но пока они живы — они борются. Это что-то да значит.       — Для тебя — да, — усмехается Том. — Ты видишь в них то, чего нет.       — А что видишь ты?       — Мясо на ножках. Которое однажды перестанет двигаться.       Гарри молчит некоторое время.       — Ты не всегда так думал, — замечает он тихо.       Том резко поворачивает голову:       — Всегда. Просто раньше ты делал вид, что не замечаешь.       Гарри смотрит на него долго, потом качает головой. Что Том понимает по-своему.       —— Я, сука, хотя бы честен, — говорит он. — Кто для меня важен — я знаю. Это ты. Остальные? — он пожимает плечами. — Массовка. Пока ты хочешь, чтоб они дышали — потащу. Но не заставляй меня строить святого и делать вид, будто я это ради них.       Гарри вздыхает:       — Ты назначил меня своей совестью, Том.       — И, если по-честному, работаешь ты хреново. Заставляешь меня лезть в такую жопу, которую я бы за версту обходил.       — Например, спасать людей?       — Например, — соглашается Том. — Или переться завтра в логово к Гриндевальду, вместо того чтобы просто свалить отсюда к чёртовой матери. Вот кто, блядь, выживет — он. А мы, как обычно, выбрали не ту сторону.       Гарри качает головой.       Для Тома нет сторон. Есть только те, кто выживает, и те, кто умирает. Гриндевальд — выживает. Он построил систему, жестокую и беспощадную, но рабочую: его люди сыты, вооружены до зубов и защищены. Да, они платят высокую цену — свободу, совесть, человечность, — но они живы. Кертис, в свою очередь, пытается сохранить старый порядок: правила, иерархию, подобие справедливости. Он цепляется за то, кем был раньше, и это его медленно убивает. Потому что старый порядок больше не работает.       А Том никогда не верил в порядок: ни старый, ни новый. Он бы не смог ужиться ни с одним, ни с другим. Правила для него — клетка, неважно, кто её строит. Поэтому для него нет сторон. Есть только он сам, те немногие, кого он считает своими — а теперь разве что Гарри, — и все остальные.       Для Гарри иначе.       У него есть выбор. Всегда был. И он выбрал: защищать слабых. Не потому, что верил в справедливость или надеялся на благодарность, лишь никогда не любил людей, подобных Гриндевальду — среди его знакомых слишком многие походили на него. Гарри предпочёл в своё время отстраниться и прекратить все контакты. Даже с теми, кто что-то для него значил.       Потому что у жестокости должен быть предел. Том этого не понимает: для него жестокость — инструмент. Необходимый, как нож или оружие. Применяешь, когда нужно, не задумываясь о моральной стороне. Но Гарри видел, что бывает, когда предела нет. Когда жестокость становится нормой. Когда убийство одного ради спасения десяти превращается в убийство десяти ради спасения сотни. А потом сотни — ради тысячи. И в конце остаются только трупы и те, кто их считает.       — Ты мог бы уйти, — тихо говорит Гарри. — Я бы не остановил.       Том смотрит на него с явным недоумением.       — Ты серьёзно?       — Я предлагаю тебе выбор: такой же, какой сделал сам, — соглашается Гарри.       — У меня нет выбора, — утробно рычит Том. — Запечатление — это не выбор, Гарри. Ты — моя цель, моя точка отсчёта, моё, блядь, всё.       Гарри молчит. Потому что это правда, которую он знает, но не может изменить.       — Поэтому завтра, — продолжает Том жёстко, — когда всё пойдёт наперекосяк, ты делаешь ровно то, что я скажу. Никаких споров, никакого грёбаного геройства, никаких попыток всех спасти. Прячешься за мной — я решаю проблему. Понял?       — Я не буду прятаться, — флегматично возражает Гарри.       — Будешь, — настаивает Том.       — Нет.       Том стискивает зубы.       — Гарри, если ты подставишься, если тебя ранят, если…       — Я не собираюсь стоять в стороне, пока ты делаешь всю грязную работу, учитывая, что вызвался из-за меня…       — Да мне по хуй на всю эту грязную работу, — перебивает Том. — Мне по хуй, кого я порву и сколько их будет. Мне нужно лишь одно — чтобы ты всегда был цел. И если для этого придётся устроить резню — я, мать твою, устрою им Убить Билла.       Гарри вздыхает.       Временами, кажется, что это он закоснелый, в то время как Том гибче, но…       Том резко хватает его за руку и тянет за собой. Гарри успевает покоситься на ребят у костра, но те уже расслабились — открыли вторую, а может, и третью бутылку виски. Невилл что-то напевает себе под нос, Рон хрипло подпевает ему, Анджелина качается в такт. Никто не смотрит в их сторону.       Том утягивает его за парник — в полутёмный угол террасы за лестницей, куда свет костра почти не доходит. Останавливается у стены и резко разворачивается.       Гарри не успевает ничего сказать.       Том прижимает его к бетонной стене и целует: жадно, отчаянно, как будто хочет проверить, настоящий ли он, не исчезнет ли. Руки хватают плечи, пальцы сжимают ткань так, что места ноют. Зубы царапают губу; рваное дыхание щекочет щеку.       Гарри отвечает на поцелуй, обхватывая. Чувствует дрожь под кожей — почти незаметную, но он знает чужое тело слишком хорошо, чтобы проморгать это.       Том напуган. Не злится и не раздражён — именно напуган. По-настоящему.       Гарри прерывает поцелуй, прижимаясь лбом ко лбу Тома:       — Эй, — шепчет. — Я здесь.       — Сейчас здесь, — хрипло отвечает Том. — А что будет потом…       — Потом тоже буду, — обещает Гарри. — Всегда буду.       — Не можешь знать, — Том закрывает глаза, и пальцы сжимаются сильнее. — Если ради этих людишек ты себя измотаешь…       — Ты будешь рядом, чтобы этого не случилось, — напоминает Гарри. — Как всегда.       — А если не успею? — голос срывается. — Если они будут быстрее? Если я не смогу… блядь, Гарри…       Гарри успокаивающе проводит руками по спине:       — Ничего не случится.       — Ты что, провидец теперь?       — Просто верю в тебя, — отвечает Гарри. — И ты никогда меня не подводил.       Не ложь, но и не вся правда: Том действительно никогда его не подводил, что не отменяло случайностей.       Том открывает глаза — те светятся красным, и в них читается такой страх, что у Гарри сжимается что-то в груди.       — Я боюсь, — шепчет Том. — Первый раз, блядь… за всё это время. Реально боюсь.       Гарри мягко целует его: убаюкивает и страсть, и страх. Пытается передать то, что не может сказать вслух: «я здесь, я с тобой, я никуда не уйду».       Том вжимается в него всем телом, будто пытается слиться воедино: стать одним целым. Руки скользят под куртку и сжимают бока.       — Если завтра что-то случится, — шепчет он, — я сожгу к чертям весь их замок. Со всеми, кто внутри.       — Знаю, — спокойно отвечает Гарри.       — И мне будет плевать на последствия.       — Знаю.       — Я убью любого, кто попытается тебя тронуть.       — Знаю, — в третий раз подтверждает Гарри. — Но прежде чем сжигать, дашь мне вывести невиновных…       Том морщится, но ничего не говорит. Просто вновь прижимается лбом к виску и горячо выдыхает.