Жажда

      Воздух уже успел выдохнуться после недавней суматохи — ни криков, ни шагов, только пыль и тишина.       Тома нигде нет.        В груди поднимается тупое раздражение. Не тревога — злость: на столе, куда он бросил папку, теперь пусто. Ни следа.       — Прекрасно, — выдыхает Гарри. — Просто прекрасно, Том.       Он обходит один этаж, потом — другой. На крыше — никого, в оружейной — тоже. Даже следов сборов нет — ничего не разбросано: Том взял необходимое и ушёл. Бесшумно, как всегда.       И именно это раздражает.       Гарри останавливается у окна и сквозь щель между досок глядит на улицу. Туман висит мутным пластом, скрывая собой дальние кварталы.       Как будто обещания «мы делаем это вместе» не существовало вовсе. Иллюзия.       — Идиот, — выдыхает он сквозь зубы.       Больше себе, чем ему.       

      

***

      

             В общей зоне витает редкий для этих мест аромат: чая и выпечки. На столе Гарри замечает сконы, мёд, какие-то булочки в бумаге — маффины? Всё из того пакета.       Дети расселись за длинными столами, за которыми некогда читали и учились, болтая наперебой.       — А мне достался с изюмом!       — А у меня два, смотри! — Мэй гордо поднимает булочку. — Один сладкий, другой — с корицей! Тут написано… Что такое «корица»?       — Не наю, — бормочет Томми, уминая за обе щеки.       — А я разрежу и всем дам попробовать, — кивает Мэй тут же.       — Эй, не всё сразу, оставь хоть немного учителю! — хихикает Сара с другого конца стола.       Смех, гомон, бумажные пакеты шуршат, крошки летят во все стороны.       Гарри замирает, прислушиваясь. Смотрит, как липнут к детским пальцам мёд и сахарная пудра.       И на одно мгновение — всего лишь одно — это кажется утешением. Будто в этой импровизированной кухне с облезлой штукатуркой и затёртой древесиной можно укрыться. Не от того, что снаружи, даже не от неясной угрозы Гриндевальда — от себя самого. Быть простым учителем.       Томми замечает его и машет:       — Мистер Поттер! Хотите маффин? Они ещё тёплые!       Остальные оборачиваются и улыбаются. Кто-то пододвигает тарелку с булочками ближе к краю стола — приглашение.       — Пейте медленнее, — говорит Гарри, проходя мимо. — А корица — это пряность.       Дети послушно кивают.       Гарри отвечает короткой улыбкой и идёт дальше, чувствуя, как эта улыбка крошится по дороге. За спиной снова слышится детский смех. Кто-то роняет ложку: звякает металл; кто-то — просит передать мёд.       Гарри выходит в коридор. Останавливается и прислоняется спиной к стене. Закрывает глаза.       — Ну, ясно, что-то случилось, — раздаётся сбоку голос Мэгги.        Та стоит, опершись о стену с привычным выражением усталой насмешки на лице.       — Что? — спрашивает Гарри, потирая лоб.       — Видок у тебя неважный — вот что. Риддл опять что отколол?       — Всё в порядке.       — Конечно, — хмыкает Мэгги. — По тебе сразу видно: сплошное блаженство.       Она подходит ближе и заглядывает через плечо в пустой коридор.       — Сбежал, да? — уточняет. — Пиздюк.       Гарри чуть морщится. Мэгги шарит по карманам и вытаскивает плоскую фляжку, откупоривает, делает глоток и протягивает ему.       — Хоть одна польза от Риддла, — говорит с ухмылкой. — Нашёл достойное пойло. Выпей, Гарри.       Он смотрит на неё несколько секунд, потом берёт и делает короткий глоток — терпкий вкус, чуть дымный.       — Лучше? — спрашивает она.       — Нет.       — Ну и хрен с тобой, — отвечает без обиды. Забирает фляжку, снова отпивает. — Впрочем, я бы тоже не смогла расслабиться.       — Даже не спросишь, как он ушёл? — произносит Гарри. — Двери ведь не открывались.       — А зачем мне спрашивать? — пожимает она плечами. — Это ж не тюрьма. Хоть в окно, хоть в трубу — не моё дело.       Гарри вздыхает, глядя в сторону. Но ей и не нужен ответ.       — Ты ему партнёр или нянька, м? — продолжает Мэгги.       Его это даже не удивляет.       — С таким выражением лица — явно нянька, — кивает она, отпивает ещё.       Гарри качает головой.       — Ты слишком наблюдательная.       — Да ладно, — она ухмыляется. — Тут и слепой заметит: вы с ним как гроза и гром. Только он гремит, когда вздумается.       Гарри не отвечает. Мэгги вздыхает, убирая фляжку в карман.       — Вернётся, — говорит она уже тише. — Куда он от тебя денется? Такие всегда возвращаются — особенно если знают, что кто-то их ждёт.       Она смотрит ещё пару секунд, будто чего-то ищет на его лице, потом коротко кивает:       — Не сдохни тут со скуки, ладно?        — Постараюсь.        — Вот и отлично. Если что — я на посту.       Мэгги разворачивается и бредёт дальше по коридору, оставляя после себя лёгкий запах спирта и табака.                            

***

                           Гарри возвращается в их с Томом угол.       Книжные стеллажи, выставленные спинками наружу, образуют тесный квадрат. Сверху натянут брезент, вместо двери — старая тяжёлая занавеска. У многих тут такие «комнаты», включая их. Хотя, спроси кто его, он бы предпочёл ночевать на террасе под открытым небом, но не объяснишь остальным, что зимой Риддлу холодно не будет, да и Гарри тоже — в его объятьях.       Гарри садится на импровизированную кровать — два поддона, накрытые матрасом, — и ткань шуршит. Опускает лицо в ладони, потом медленно трёт виски.       Ожидание.       Он терпеть не может ждать.       Мир всегда рушился именно в те минуты, когда он позволял себе быть свидетелем.       Внутри натянулся горизонт и по нему ползёт первая, почти неразличимая рябь. Это звон медной проволоки под током; это едва уловимая дрожь в груди и ощущение, будто где-то там за стенами что-то сместилось. Центр тяжести, возможно.       Запечатление.       Иногда он чувствует эту нить едва-едва: как лёгкое покалывание под кожей, как дыхание, что не принадлежит ему. А временами она превращается в канат, что резко дёргает в сторону: Том так хочет. В отличие от него, для Гарри факт запечатления ничего не меняет. Если только Том не пользуется этим, как сейчас, а он редко позволяет себе подобное. Во-первых, потому что это болезненно; во-вторых, потому что Гарри видит его глазами, а Риддлу не нравится, когда кто-то сидит в его голове. Даже если этот кто-то — Гарри. Но не сегодня…       Вместо тишины он видит вспышки: грязную дорогу, серый свет, ботинки…       Гарри усмехается.       Неясно, наказание это или попытка утешить-успокоить.       Делает медленный вдох, скидывает ботинки и заваливается на постель: на сторону Тома. Он чувствует его запах: смесь костра, пота, мяты и табака. Гарри закрывает глаза и зарывается носом в ткань.       Вспоминает, как три ночи назад Том ложится рядом и прижимается всем телом. Тёплый, несмотря на холодные руки. Гарри обнимает его в ответ, и Том прижимается лицом к шее, долго выдыхая, как будто сбрасывает напряжение.       Минуту лежат молча. Потом Том поднимает голову и ловит его губы, проникая в рот языком. Руки скользят под кофту, и пальцы сжимают кожу.        — Том, — шепчет Гарри предупреждающе между поцелуями. — Ты знаешь правила.       — Знаю и поэтому нарушаю, — выдыхает Том ему в рот и усмехается в темноте. — Будь потише. Справишься?       Справляется. Еле-еле. Том целует шею, плечи, ключицы — медленно, но методично: руки знают каждую точку, изучают каждый изгиб. Гарри вжимается задом в матрас и кусает губу до крови, чтобы не издать ни звука.       Откуда-то раздаётся кашель. Том замирает на секунду, потом продолжает медленнее и опаснее: зубы проходятся по ключице, а язык — по груди, цепляя сосок.       Гарри сжимает крепкие плечи в качестве предупреждения, что, разумеется, Тома не останавливает. Наоборот — он скользит ниже, покрывая жалящими поцелуями живот вдоль кромки штанов. Расстёгивает на них пуговицу, затем и молнию.       — Хватит, — едва слышно выдыхает Гарри.        — Нет, — парирует Том. Поднимает взгляд, и глаза горят в темноте. — Не хватит.       Гарри хочет возразить, но Том сжимает губами сосок, мазком языка пройдясь по горошине, и слова застревают в горле. Он только резко выдыхает сквозь стиснутые зубы. Буквально шипит.       Том усмехается.       — Тише, — напоминает. — Сам же говорил.       Гарри закрывает глаза. Вжимается затылком в подушку, и руки стискивают простынь так сильно, что ткань трещит по швам.       Том намеренно затягивает каждую ласку, превращая прелюдию, на которую у них совершенно не было времени, в пытку. Каждое прикосновение — становится вызовом: проверкой, как долго Гарри сможет молчать. Потому что только с ним он позволяет себе забыться; позволяет превратиться в хлипкое стонущее тело, которому может быть хорошо… просто по-человечески хорошо.       Слышатся глухие шаги: кто-то идёт в уборную. Проходит мимо их угла и останавливается на секунду — прислушивается?       Гарри в который раз замирает, и Том тоже, вот только руки не убирает и те продолжают мять ягодицы.       Шаги возобнавляются и затихают вдали. В этот же момент Том выдыхает со смешком и наклоняется, прикусывая кожу чуть ниже пупка, чтобы следом шепнуть:       — Повезло.       — Ты… — начинает Гарри, облизав пересохшие губы.       — Что? — перебивает Том и ведёт языком по коже: снизу вверх. — Я что?       Гарри не отвечает; не может: губы оказываются впритык с другими, и в рот толкается горячий язык, который он начинает посасывать.       Том прижимается разгорячённым телом-печкой; льнёт бёдрами к бёдрам и начинает двигаться: скользить членом по члену, смешивая смазку. Делает он это медленно. Чересчур. Наслаждается: властью, которую имеет в эти моменты над Гарри. Властью над тем, как он сжимается под ним, как напрягаются и деревенеют мышцы, как дрожат руки, будто у алкоголика.       — Том, — выдыхает Гарри на ухо. — Пожалуйста.       — Быстрее? — тянет хрипло Том и прикусывает мочку уха. — Или ещё помедленнее?       Гарри дёргается — пытается столкнуть с тебя, перевернуть и взять над ним вверх, но Том ловит руки за запястья и прижимает те к матрасу, оскалившись.       — Нет, — шепчет. — Сегодня я.       Гарри не сопротивляется.       Тепло накрывает как волна. Всё в этом мгновении слишком живое: и сбитое дыхание, и редкий пульс, и дрожь под ладонями. Каждый вдох Тома режет воздух, будто его можно потрогать; каждое прикосновение превращается в разряд, пробегающий по телу. Коротко и остро.       Гарри прикусывает губу, душа стон, но тело выдаёт его — будто внутри что-то зовёт, отвечает и пульсирует в унисон. Нечто невидимое, но ощутимое: запах кожи, привкус соли, шум крови в ушах. Мир сужается до мерного ритма: дыхания, движения, шёпота. Он хочет сказать что-то, но губы не слушаются.        Пальцы скользят по лицу, задерживаются на шее — там, где под кожей мерно бьётся пульс, и только с Томом Гарри переживает тахикардию каждый раз. Лёгкое сжатие — и мир сводится к одной точке: точке соприкосновения.       Гарри выгибается — это инстинкт или потребность. Как ни назови, а суть не меняется. Том прижимается сильнее, и влажные губы касаются уха:       — Тише. Помнишь?       Помнит. Боже, конечно, он помнит. Но невозможно — невозможно молчать, когда каждая клетка горит, умирает и снова рождается.       Том усмехается — чувствует его борьбу и наслаждается ей. Ослабляет хватку на шее, только чтобы скользнуть вниз и обхватить оба члена, начиная резко двигать рукой. Влажный звук ударяет по ушам, и Гарри вжимается ягодицами в матрас. Воздух вырывается с тихим всхлипом; грудь поднимается — и больше не слушается. Ритм окончательно сбивается.       Дышать… вдох-выдох. Так будет правильно.       — Скажи мне, чего ты хочешь? — шепчет Том и целует ключицу, царапая кожу клыками.       Но Гарри не может: слова застревают в горле и погибают. Остаётся только нестерпимое, всепоглощающее напряжение. Он сам начинает подаваться навстречу, пытаясь толкаться в кулак, и Том двигает рукой быстрее. Гарри кажется, что и сам Риддл сейчас не сдержится, начиная порыкивать, но он лишь скалится, сверкая багрянцем в полумраке.       Где-то далеко скрипит половица, кто-то ворочается за стенкой, но Гарри уже всё равно. Он застывает на грани — вдыхает слишком много, и лёгкие не справляются с объёмом воздуха. Темнота вокруг превращается в бездну, а Том рядом — в маяк, к которому Гарри стремится и вжимается сначала губами, а затем и зубами. Чтоб заглушить стон, когда оргазм ломает его изнутри. Чувствует привкус крови, и всё же стонет, слыша утробный задушенный рык Тома, когда тот тоже изливается ему на живот. Он замирает, вжимаясь лбом в его плечо, и Гарри ощущает, как дрожит чужое тело…       …дрожь будто остаётся в воздухе, мерцает под кожей, и на долю секунды кажется, что Том всё ещё рядом: что он не ушёл.       Гарри распахивает глаза и видит его.       Он стоит перед ним и смотрит.       — Разбудил? — спрашивает хрипло.       Явился.       Гарри молчит.       Потом резко поднимается, не отвечает и даже не смотрит на Риддла. Проходит мимо, задевая плечом. Выходит из их импровизированной комнаты, идёт по узкому проходу к лестнице.       Позади слышатся быстрые шаги: Том не отстаёт.       — Гарри, — окликает он.       Гарри не оборачивается и хлопает дверью. Через секунду слышится второй хлопок.       — Гарри, блядь, стой.       И не думает.       Поднимается по лестнице и толкает дверь на террасу, вдыхая прохладный воздух. Том догоняет — хватает за локоть и разворачивает.       В глазах плещется непонимание и ярость.       — Какого хрена? — зло цедит.       Гарри высвобождает руку и смотрит в сторону на покосившиеся крыши домов под потемневшим небом.       — Так и будешь молчать?       — Ты хотя бы дверь за собой закрыл, когда уходил? — спрашивает он с нарочитым безразличием и явным намёком.       — Ага. И записку оставил, — усмехается Том, скрестив руки. — «Мама, ушёл на разведку, не жди к ужину».       — Не смешно.       — А мне и не весело.       Гарри поворачивается к нему.       — Кажется, очевидно, в чём проблема: ты не предупредил, даже рацию с собой не взял. Может, мне тоже стоило пойти «на разведку», пока тебя нет?       Том медленно опускает руки, и глаза вспыхивают алым:       — Даже не думай.       Как точка.       — С чего бы? — холодно спрашивает Гарри. — Ты можешь, а я нет?       — Именно, — сквозь зубы бросает Том, делая шаг вперёд. — Ты никуда один не пойдёшь. Никогда.       — Любопытный запрет.       — Это факт, — отрезает Том, сжимая кулаки. — Я умею о себе позаботиться. А ты…       — Что я? — перебивает Гарри и хмыкает. — Слабак теперь? Или на грани?        Том сжимает челюсти, играя желваками; алый отблеск становится глубже.       — Не начинай.       Гарри пожимает плечами.       — Повторюсь: не смей ходить один, — вкрадчиво шепчет Том, и воздух густеет.       — Ты забываешься, — одёргивает его Гарри.       Риддл вскидывает руку, будто хочет схватить его за плечо и как следует встряхнуть — это читается в намерениях и в жуткой гримасе, — но замирает.       — Не ты ли говорил, что всегда будешь рядом? — выдыхает он и тут же добавляет зло: — Я ж не ради себя, сука, стараюсь! Выследил эту Лестрейндж, чтоб побыстрее её скрутить и отвязаться от этого дерьма.       Гарри никак не комментирует выпад: всё он понимает, только это не меняет ровным счётом ничего. Повернувшись к парапету, Гарри опирается ладонями, глядя вдаль, где тянется блеклая полоса дороги.       — И почему сейчас-то? Вчера я тоже уходил — тебе было по хуй.       — Ты отлучался к речке, Том, — будто я не знаю, — а не пошёл без меня выполнять сложное задание, которое поручили нам обоим.       — Я не задание пошёл выполнять, а на разведку. Повторяю: на. Разведку. Блядь! Какая на хуй разница? Глянул и вернулся.       — Так дела не делаются.       Том фыркает, явно хочет разразиться очередной гневной тирадой, но проглатывает ту и отводит взгляд.       — Где она? — пользуется его молчанием Гарри, чтобы спросить.       — К северо-востоку, на стыке третьего и шестого секторов — там раньше был логистический склад.       — Сколько людей?       — Три десятка, может — чуть больше, — хмурится Том.       — Прекрасно, — Гарри отстраняется и поворачивается к Тому. — Завтра дома останешься ты, а я разберусь с целью.       — Нет, — мгновенно отвечает Том.       — «Нет» — это очередной приказ? — Гарри приподнимает бровь.       — Ты не сможешь… Не можешь!       — Не могу или не смогу?       Том буквально нависает над ним, и на мгновение кажется, что он сейчас сорвётся на рык. Но вместо этого выдыхает, закрывает лицо ладонями и опускается на край парапета.       — Ну да, — глухо произносит он, — проебался я — ты это хочешь услышать? Извинения?       Гарри не вмешивается — лишь наблюдает.       — Я злился, — продолжает Том. — Потому что мы, мать его, как на сраном «Титанике», а впереди нарисоваться айсберг. Неужели не видишь? — Он поднимает голову, и в глазах застывает усталость. — Всё пиздец как летит под откос, и я хотел знать, с какой стороны ёбнет. Чтобы тебя прикрыть, чтоб не вслепую. Хрен поймёшь, это ловушка или ещё какая подстава — от того урода можно ждать чего угодно.       Гарри медлит, потом кивает.       — Что ж, хорошо, что ты это признаешь. И тем не менее будь это ловушкой и попади ты в неё один — что тогда?       — Выбрался бы как-нибудь…       — Как-нибудь, Том?       Гарри злится. Чувствует как эмоция вскипает, но сдерживает её, подавляет, загоняя в клетку. Только Том, конечно, это замечает, и взгляд становится тоскливым.       — Случись это, — продолжает Гарри, — мне всё равно пришлось бы вмешаться. И ты сам понимаешь, чего бы это стоило — куда дороже, чем если бы мы работали вместе и прикрывали друг другу спины.       Том продолжает молчать, глядя в дырку на полу.       Гарри делает шаг и опускается перед ним на колени. Том вздрагивает — поднимая удивлённый взгляд. Гарри кладёт руки ему на колени и чуть сжимает.       Сам ведь собирался ослабить поводок.       — Я действительно понимаю, почему ты ушёл. Правда. Ты хотел защитить меня; хотел сделать как лучше.       Том сжимает челюсти.       — Но ты не можешь защитить меня, запирая в клетке, — добавляет Гарри тихо. — Я не потерплю приказов в такой форме, Том: ни от тебя, ни от кого-либо ещё.       Том смотрит в сторону и вздыхает. Руки сжимаются в кулаки, и Гарри накрывает их своими.       — Я не прошу тебя перестать заботиться, не прошу перестать защищать — прошу только об одном: делай это вместе со мной, а не в обход. Хорошо?       Том смотрит на их руки, потом медленно разжимает кулаки и переплетает пальцы с пальцами Гарри.       — Вместе, — хрипло повторяет.       — Да. Вместе.