Жажда

             Окно поддаётся со скрипом — тихим, но достаточно резким, чтобы Гарри на миг замер, прислушиваясь. Однако звук тонет в общем гуле — где-то вдали гремят взрывы, автоматные очереди, крики.       План, как обычно, был прост: незаметно войти, забрать Лету и выйти, не поднимая шума. Только вот Том никогда не умел тихо. Для него «тихо» — это когда кто-то ещё успевает кричать, захлёбываясь собственной кровью.       Гарри протискивается через узкий проём, мягко приземляется и замирает, оценивая обстановку: высокие потолки и ряды стеллажей, покрытые пылью и паутиной. Запах сырости, ржавчины и чего-то прогорклого щекочет ноздри; свет просачивается сквозь щели между досками, ложится бледными полосами на пол.       Снаружи снова грохот и автоматные очереди — Том явно не экономит патроны.       Пусть отвлекает; пусть все смотрят на него.       Гарри двигается вдоль стены, вглядываясь в очертания предметов в полумраке.       Лету нужно вывести из контролируемой зоны. С одной стороны, не факт, что это не ловушка: Гриндевальд знает о Томе; знает, что он оборотень. И если вся эта операция — способ поймать его, то лучше не давать им и шанса. С другой стороны — будь целью поймать Тома, Гриндевальд не отпустил бы их из Нурменгарда.       Впереди металлическая дверь. Из-за неё доносятся приглушённые, сдавленные голоса.        — …Он один? Уверены?       — Не знаю, блядь! Идите проверьте!       — Лета сказала стоять здесь.       — Сказала она… — чьё-то раздражение ощутимо. — И что? Мы тут сидим, как мыши в норе, а там кто-то херачит из всех стволов!       — Может, это подмога?       — Какая, на хрен, подмога? Мы и есть подмога! Остальные свалили, как только Гриндевальд назначил награду за её голову.       Гарри хмурится.       Что ж, похоже, он не соврал, но умолчал о некоторых деталях.       — Тогда кто там стреляет?       — Откуда мне знать?! — срывается первый голос. — Я вообще не понимаю, какого хрена мы за ней попёрлись. «Свобода», «новый порядок», «мы не рабы»… А в итоге что? Сидим в этой помойке, жрём крысятину и ждём, когда нас всех перебьют.       — Заткнись, Майкл. Она дала всем шанс…       — Шанс? Подохнуть в этой дыре? Отличный шанс, спасибо, блядь.       — Не нравится — вали. Дверь вон там.       — Да пошёл ты! Я не…       — Тихо! — резко обрывает третий голос. — Слышите?       Все притихают.       — Стрельба стихла.       — Это хорошо или плохо?       — Понятия не имею. Лета сказала держать позиции — значит, держим.       — Легко ей говорить. Она в подвале сидит, а мы тут…       — Хватит ныть. Двое остаются здесь; остальные — проверяем все входы. Быстро.       Слышится скрип стульев и шаги; дверь дрожит от их движения. Гарри прижимается к стене, растворяясь в тени стеллажей.       Люди Леты устали, злятся, не доверяют друг другу — и этим можно воспользоваться.       Дверь со скрипом приоткрывается.       Первым выходит широкоплечий здоровяк с дробовиком. Нервно оглядывается, дышит шумно, будто каждую секунду ждёт выстрела.       Гарри ждёт.       Мужчина делает шаг вперёд, затем — ещё один. Гарри движется. Рука обхватывает шею, пережимая сонную артерию. Мужчина дёргается, пытается вырваться, но Гарри держит крепко. Несколько секунд, и тело обмякает. Гарри аккуратно опускает его на пол; взгляд на секунду останавливается на пульсирующей жилке на шее.       Жив.       Гарри подбирает дробовик.       В дверном проёме появляется второй.       — Эй, Джек, ты чего там застрял?.. — начинает он, но осекается, увидев тело. Глаза расширяются, рот раскрывается в беззвучном крике.       Гарри выходит из тени и быстрым движением бьёт рукояткой по затылку. Тело оседает, Гарри перехватывает его и опускает рядом с первым.       Изнутри доносится встревоженный окрик:       — Что там?! Джек? Рик?!       Гарри не ждёт.       Двое у окна разворачиваются почти синхронно — слишком поздно. Он врезается плечом в первого, сбивая с ног, вырывает автомат, ударяет прикладом в челюсть — тело падает без звука. Второй стреляет, но поздно: Гарри перекатывается, поднимается, перехватывает ствол, резко выкручивает и вдавливает локоть в солнечное сплетение. Воздух вылетает с сипом. Удар коленом — и противник заваливается набок.       Готов.       В проёме появляется ещё один, судорожно поднимает винтовку, но руки трясутся.       — Стой! Я… я выстрелю!       — Не стоит.       — Я серьёзно!       — Верю, — кивает Гарри. — Но ты не хочешь умирать. Опусти оружие.       Мужчина колеблется. Ствол дрожит.       — Опусти. Оружие, — повторяет Гарри вкрадчиво, не отводя взгляда.       Винтовка медленно опускается. Затем противник осоловело моргает, но секунды хватает, чтобы выхватит оружие и приложить им же. Очередное тело он оттаскивает к стене.       Гарри выдыхает; сердце стучит ровно.       Том не должен узнать. Иначе будет злиться так, будто каждый лишний вдох Гарри — это риск.       Гарри спускается по узкой лестнице. Металл поскрипывает, но снаружи возобновившийся грохот перекрывает звук. Он натыкается на люк в пол, и аккуратно поднимает дверцу. Снизу тянет сыростью — старые бетонные стены, протекающие трубы, плесень в углах создают характерный аромат, с которым он отчасти свыкся. Весь мир теперь пахнет именно так; и лучше так, чем гнилью мертвецов.       Впереди появляется тусклый свет и звучат голоса. Он замирает у поворота, прижимаясь к прохладному бетону.       — …Следовало ожидать, что он не оставит нас в покое, — раздаётся женский голос.       Скорее всего, это и есть Лета.       — Может, это не он, — голос звучит юно и с явным надрывом. — Может, просто мародёры. Или другие выжившие — да кто угодно!       — Не будь наивным, Корвус, — отрезает другой: низкий и с оттенком усталости. — Даже если не солдаты Гриндевальда, то по его приказу.       — Не всё крутится вокруг Гриндевальда, Тесеус!       — Заткнулись оба, — цедит Лета, и воздух будто густеет.       Лета, Корвус и Тесеус — картина маслом.       Гарри морщится.       Он не ожидал, что среди её людей будет едва ли не ребёнок.       Гарри выглядывает из-за угла.       Подвал всё же тесный, да и потолки — низкие и давящие. Стены выщерблены, металлические стеллажи проржавели и осыпаются пылью. В центре обычный стол, поверх которого валяются бумаги и, похоже, карта; там же стоит тусклая лампа и разложено оружие.       Лета стоит спиной к нему.       Высокая, сухощавая, в изодранной кожанке, которая, кажется, пережила не одно сражение. Волосы собраны в небрежный хвост, но несколько прядей выбились и прилипли к щеке. Движется резко, словно каждая мышца натянута как струна.       На поясе висит нож, а из кобуры — пистолет; руки в перчатках, перепачканных чем-то тёмным, то и дело касаются оружия. Рядом с ней мальчишка лет пятнадцати: худой, бледный, с тёмными кругами под глазами. Ладони дрожат, когда он опирается на стол, упрямо глядя на мужчину напротив; его щеку пересекает шрам. Видимо, это и есть Тесеус.       — Мы должны были остаться, — говорит Тесеус глухо. — Попытаться договориться…       — С ним нельзя договориться, — перебивает Лета резко. — И ты это знаешь. Он не простил бы предательства.       — Мы не предавали! — срывается Корвус. — Я просто… я не мог бездействовать! Они убивали людей! Ни за что!       — Тихо, — шипит Лета и хватает его за плечо. — Тише, идиот.       Корвус резко вырывается; глаза сверкают.       — Не называй меня идиотом! Я всё сделал правильно!       — Правильно?! — голос Леты срывается на злое шипение. — Ты отпустил заключённых! И чего ждал? Что Геллерт тебя по головке погладит?!       — Я поступил правильно! — огрызается Корвус. — Он превратил Нурменгард в дурацкую тюрьму! Людей казнят за мелочи, а потом… потом… — голос дрожит. — В чём была вина Ани?!       Лета морщится, зажмуривается, сжимая переносицу.       — Корвус…       — Нет, скажи! — выкрикивает он, кулаки сжаты. — Скажи мне, в чём её вина?! Что она не захотела выйти за того старого ублюдка?! Что не хотела быть чьей-то собственностью?! Кто вообще этот Гриндевальд, чтоб решать, кто с кем будет жить?!       — Отказаться — значит подорвать систему, — вмешивается Тесеус. Говорит устало, но твёрдо. — И ты это знал. Знала и она.       — Я не хотел, чтобы она превратилась… — шепчет Корвус, будто в бреду.       — Что сделано, то сделано, — перебивает Лета и криво усмехается, но усмешка больше похожа на болезненную гримасу. — Может, она уже мертва, Корвус. А теперь очередь за нами. — Голос становится жёстче. — Доброта нынче — роскошь, и цена за неё — твоя жизнь. И жизни тех, кто тебе дорог.       Гарри замирает в тени, напряжённо следя за ними.       Как он и думал: принудительные браки. Контроль рождаемости и отбор…       — А кто вас просил идти за мной?! — срывается мальчишка. — Я бы и сам сбежал! Не нужна мне ваша помощь! Будь я один, он бы не послал за мной охотников! Я бы нашёл Аню — и мы бы добрались до Башни. Оливер говорил, там безопасно. Что мистер Кертис принимает всех и никого не заставляет…       — Ах, вот оно что, — снова усмехается Лета, но в голосе уже нет злости — сплошная горечь. — Добрый дядюшка Кертис, святой покровитель несчастных. Боже, Корвус, какой же ты у меня ещё дурачок! Даже если бы всё это было правдой — твоё появление там не прошло бы незамеченным. Ты бы угробил не только себя, но и всех, кто под его защитой!       Корвус сжимает зубы и тут же скалится, резко ударяя кулаками по столу. Карта шуршит, лампа дрожит.       — Тогда что мне надо было делать?! Просто стоять и смотреть?! Смотреть, как её тащат на площадь? Как она обращается? Как горит на столбе?!       — Да, — цедит Лета. — Именно так. Потому что ты, мой милый младший брат, не можешь спасти всех. Потому что твоя жизнь стоит больше, чем жизнь какой-то девчонки…       — Не смей так говорить, — выдыхает Корвус, качая головой, потом резко бросается вперёд. — Не смей!       Тесеус перехватывает его, удерживая:       — Хватит, — приказывает.       Корвус дёргается, пытаясь вырваться; слёзы текут по щекам.       — Отпусти! Она ничего не понимает! Никто не понимает!       — Всё мы понимаем, — отвечает Тесеус жёстко. — И лучше, чем ты думаешь. Но факт остаётся фактом: теперь за нами охотятся, и если поймают…        Корвус замирает. Смотрит на Тесеуса, потом на Лету, словно осознавая всю серьёзность ситуации только теперь.       — Я… я не хотел…       — Знаю, — выдыхает Лета устало.       Мальчишка медленно оседает на пол, обхватывая голову руками:       — Прости… прости…       Лета смотрит на него, потом на секунду прикрывает глаза. Выдыхает и приседает рядом. Секунду колеблется, затем кладёт ладонь ему на плечо и чуть сжимает. Корвус не реагирует — только покачивается вперёд-назад, как сломанная пружина.       Мозаика складывается.       Мальчишка спас девушку; Лета — судя по всему, его сестра — поняла, что это сделал он и что суда ему не избежать, поэтому организовала своеобразный бунт: по сути остальные люди здесь — лишь прикрытие. И Гриндевальд хочет, чтобы он притащил её обратно. Или её, или её конечность, что одно и то же: отвести её к Гриндевальду — значит обречь её.       Про мальчишку можно соврать — Гриндевальд не просил искать его. Затем доставить в Башню — Кертис примет. Но что потом? Что делать с этим Тесеусом? С остальными? С самой Летой?       Если он вернётся без неё, что ж, они останутся без воды — в лучшем случае. В худшем — Гриндевальд сметёт Башню. А если вернётся с ней — Гриндевальд получит очередную жертву.       Лета права в одном, и Гарри с ней согласен: спасённая жизнь теперь стоит десятка чужих. Но кто он такой, чтобы решать, чья жизнь ценнее, если можно попытаться спасти всех? Пока Том не заявился сюда…       Он выходит из тени.       Три головы поворачиваются в его сторону почти синхронно.       — Кто ты, блядь, такой?! — цедит Тесеус, хватаясь за автомат.       Гарри поднимает руки.       — Для начала — прошу, выслушайте.       Лета поднимается медленно; глаза прищурены, рука лежит на пистолете.       — Гриндевальд прислал тебя?       — Да.       Корвус вжимается в стену. Лицо сереет:       — Нет… нет, пожалуйста, не надо…       Гарри смотрит на него, потом переводит взгляд на Лету и на Тесеуса.       — Я не собираюсь вас убивать, — начинает он спокойно.       — Тогда зачем пришёл? — хрипло спрашивает Лета. — Чтобы увезти нас обратно? Чтобы он устроил своё шоу?       Гарри молчит несколько секунд.       — Он хочет тебя живой; но согласен и на мёртвую, — кивает Гарри на правую руку, где блестит перстень.       — А остальных?       — Ты и сама знаешь: насколько я понял, была одной из его приближённых.       На лице Леты проступают желваки.       — Но ты не из его людей, — вздыхает она. — Я знаю каждого солдата в лицо.       — Мы с напарником из Башни.       — Так вас только двое? — внезапно хмыкает она.       — Верно. И признался я в этом лишь потому, что верю: договориться можно.       — Забавно, — качает головой Лета. — Почему я должна верить человеку, который пришёл за моей головой?       Гарри пожимает плечами.       — Мы в одной лодке, если так можно выразиться. Над Башней также нависла угроза…       — Именно поэтому я тебе не верю, — резко перебивает она. — Принести мою голову — самый быстрый способ доказать Гриндевальду свою полезность.       Гарри не собирается это отрицать, вот только есть одно «но».       — Они не обязательно должны погибнуть, — говорит он, глядя сначала на мальчишку, потом на Тесеуса. — Кертис их примет.       Корвус резко поднимает голову; в глазах плещется страх и отчаяние.       — Ну уж нет! Я не оставлю Лету! Никуда я не пойду!       — Корвус, заткнись, — шипит Лета.       — Нет! — вскидывается мальчишка.       Кажется, у него скоро начнётся истерика. Если не уже.       — Ты пойдёшь к Гриндевальду, а я останусь? — разворачивается он к сестре. — Это неправильно! Всё это из-за меня!       — Именно поэтому ты останешься, — отвечает Лета твёрдо.       Корвус трясёт головой, слёзы бегут дорожками по щекам. Лета смотрит на Гарри с прищуром:       — А что если я прямо сейчас тебя прикончу? Твоего напарника мои люди, скорее всего, уже порешили. Потом мы тихо уйдём и затаимся…       Гарри выдерживает взгляд.       — Можешь попробовать. Но Гриндевальд пошлёт кого-то другого, и этот кто-то не будет столь сговорчивым. Убьёт вас всех. — Он кивает на Корвуса. — А ведь всё это было ради того, чтобы малец уцелел, верно?       Лета сжимает челюсти. Молчит и думает, глядя в пол.       — Он прав, Лета, — вмешиваются Тесеус. — Если мы его убьём, придут другие. И будут приходить, пока не вырежут нас всех…       Лета медлит; пальцы барабанят по рукояти ножа.       — Ладно, — выдыхает она наконец. — Допустим, я поверю. Что ты предлагаешь?       — Ты идёшь со мной к Гриндевальду, — говорит Гарри прямо. — Я скажу, что случился обвал и взрыв; мертвецы пришли на шум — многие погибли. Мой напарник тем временем увезёт ваших людей в Башню, а ты сыграешь скорбящую сестру и… — Гарри смотрит на Тесеуса, — вдову, полагаю.       — И что же дальше? — спрашивает она с насмешкой. — Кертис будет задаром кормить их? Потому что вам всем нежить, если их заметят на улицах.       Гарри склоняет голову.       — Твой брат пригодится в нашей теплице, а его, — переводит он взгляд на Тесеуса, — проблему решит балаклава.       И тем не менее Лета морщится. Затем вздыхает, запуская пальцы в волосы.       — Это всего лишь отсрочка…       Она явно хочет как-то обратиться к нему, но не знает как.       — Гарри, — подсказывает.       — Гарри, — кивает Лестрейндж. — У Гриндевальда есть планы на Башню. Точнее, на ваших людей. Он не контроля хочет, а ассимиляции: поглотить ценные кадры, сделав частью Нурменгарда. Теперь тем более, — обводит руками она помещения, намекая на потерю в виде человеческого ресурса, которой они стали для Гриндевальда.       — Знаю.       Его уже трудно чем-то удивить. Чтобы колония развивалась, ей нужно расти, а рост возможен за счёт контролируемой рождаемости — во-первых.       Когда-то первые переселенцы приезжали волнами, привозили семьи, рожали детей, строили дома. Рост был медленным, но устойчивым: земли хватало, ресурсов хватало, и время работало на колонистов.       Но сейчас нет земли, нет ресурсов и нет времени. Каждое убежище — остров в океане мёртвых. Естественный прирост населения слишком медленный: дети растут долго — пятнадцать лет, прежде чем станут полезны. А за это время убежище — и даже Нурменгард — может пасть от голода, болезней, нападений, если инфраструктуру некому будет поддерживать.       Поэтому Гриндевальд поглощает слабые убежища, забирает их население и встраивает в свою систему. Разумеется, дозировано, чтобы людей не стало больше, чем доступных ресурсов. Сначала Оливер, потом кто-то ещё, и ещё… И ещё, пока не останутся лишь неприспособленцы. Например, такие как Мэгги: слишком стара, чтобы родить, слишком слаба — чтобы ходить на вылазки, слишком непослушна, чтобы стать одним из винтиков системы. Ломать её не имеет смысла — легче убить.       — Проблемы легче решать по мере их поступления, — замечает Гарри. — А сейчас решается судьба ваших людей.       Лета усмехается.       — А завтра? — спрашивает она. — Когда он начнёт отделять зёрна от плевел, что ты тогда будешь делать?       — Тогда и решим, — честно отвечает Гарри.       Лета качает головой:       — Оптимист. Редкость в наши дни.       — Реалист, — поправляет Гарри. — Если сдаться сейчас — точно конец. Если бороться — есть шанс.       Она ещё долго смотрит на него, всматривается как будто; ждёт какого-то сигнала, но Гарри расслабленно стоит, не меняясь в лице. Потом она медленно кивает:       — Ладно. Я пойду с тобой… Но с условием.       — Слушаю.       — Сначала твой напарник доставит Корвуса и Тесеуса в Башню, — говорит она со сталью в голосе. — Потом я пойду с тобой.       — Договорились.       Корвус буквально взлетает с места.       — Нет! Лета, я не…       — Это не обсуждается, — перебивает она. Подходит к нему и берёт за плечи: — Ты пойдёшь в Башню и будешь жить. Ради меня. Понял?       Корвус трясёт головой и всхлипывает.       — Я не могу…       — Можешь, — жёстко говорит Лета. — И сделаешь.       Она прижимает брата к себе на мгновение, отпускает и поворачивается к Гарри:       — Идём. Где твой напарник? Если он ещё жив…       Тесеус тут же прочищает горло.       — Дай нам пять минут, пожалуйста. Мне нужно кое-что обговорить с Летой.       Гарри кивает.       Они отходят к дальнему углу подвала за стеллаж. Шепчутся, но Гарри слышит. Прощаются, пока он остаётся один на один с Корвусом. Мальчишка смотрит на него недобро — злость и боль смешались в глазах.       — Если бы вы хотели, могли бы спасти и мою сестру, — бросает с вызовом.       — Стоит учиться на своих ошибках, малыш.       Впрочем, это он адресует и себе. Стоит, да не учится.       — Я уже не малыш, — трясёт головой Корвус. — Вам проще отдать её…       — Да, — соглашается Гарри. — Проще.       Корвус сжимает кулаки.       — Вы знаете, что он с ней сделает? — понижает мальчишка голос, и тот дрожит. — Её будут держать, пока едак кусает… Они привяжут её к столбу и будут ждать, пока она обратится, а потом… потом подожгут, как сраный факел! Чтобы все знали, что случается с предателями и непослушными! — последнее вырывается с очередным всхлипом.       Гарри действительно видел столбы — фонари, — но не думал, что они для чего-то используются. Впрочем, во время первой встречи с эмиссаром там был кто-то ещё. Возможно, кто-то, кого собирались приговорить именно так.       Он морщится.       — Если вы сдадите её — вы не лучше Гриндевальда… — шепчет Корвус, захлёбываясь слёзами. — Он тоже считает людей ресурсом… тоже!       Гарри не отвечает. Потому что мальчишка прав.       — Жизнь бесценна, — продолжает Корвус. — Каждая жизнь! Нельзя просто выбирать, кто умрёт, а кто нет!       И снова… он прав. Вот только правда бывает жестокой, а выбирать теперь остаётся между плохим вариантом и ещё хуже.       — Должен быть другой выход, — обнимает Корвус себя по плечам и отворачивается.       Выход есть, вот только он может дорого им обойтись.        На мгновение закрывает глаза и ловит знакомый толчок — нить запечатления щёлкает, как струна: «Я здесь», — кажется, слышит он это от Тома.       Гарри оборачивается к углу, где стоят Лета и Тесеус:       — Мой напарник идёт. Заканчивайте.       Лета кивает. Ещё несколько тихих слов, и Тесеус обнимает её, отпускает, а затем отходит с мрачным лицом.       Он не сказал ни слова в попытке защитить её, в отличие от Корвуса, — какие между ними отношения? Будь он равнодушен, не последовал бы за ней… Может, тоже реалист: понимает, что это единственный выход.       Позади слышатся шаги — Том позволяет услышать себя. Появляется в проёме весь в крови; в своей крови — куртка разорвана в нескольких местах. Дырки от пуль. Том встречает его взгляд и коротко кивает: «Я в порядке». А вот остальные явно не очень. Возможно, в живых остались лишь те, кого Гарри вырубил.       Какая… жалость.       Том переводит взгляд на троицу в подвале. Приподнимает бровь:       — Что за сборище?       — Лета, — коротко представляет Гарри. — Это Том.       Та лишь кивает, напряжённо оглядывая Риддла с ног до головы. В глазах читается недоверие.       — Том, — оборачивается к нему Гарри. — Это Лета и её семья.       Том фыркает и прислоняется к косяку.       — Гарри, объяснишь или мне самому догадываться, какого хрена тут творится?       Гарри вздыхает.       Это будет сложно.