Жажда

      Том тащит парня за шкирку по коридорам Башни, как котёнка — вырываться он, блядь, вздумал. Второй плетётся следом; глаза стеклянные, как у рыбы на рынке. Сопли по полу размазали — цирк, мать его.       Патруль узнаёт его с первого взгляда и делает вид, что не видит крови на куртке. Правильно делает.       — Мэгги! — рявкает он в пустоту.       Она выглядывает из-за стены с выражением «ну что опять». Глядит на пацана, потом на мужика.       — Это кто? — приподнимает брови.       — Угол им найди, — Том даже не притормаживает. — Жрать, там, пить, койки.       — А «пожалуйста»? — невинно интересуется Мэгги.       — Пожалуйста, на хрен.       Том отпускает пацана. Тот по инерции делает шаг вперёд и почти падает.       — За этим присмотри. Начнёт умничать — свяжи.       — Добро пожаловать, — бормочет Мэгги. Кивает Корвусу: — Живой? Дышишь? Значит, пошли.       Том уже отворачивается.       В башке зудит мыслишка, как заноза под когтем: Гарри ждёт у «супермаркета». С Летой. С Летой, блядь. Он сказал — «буду ждать». И будет. Потому что Гарри упрямый как осёл. И Том, идиот, верит ему — больше, чем кому-либо в этом сраном прогнившем мире, а вот бывшей шавке Гриндевальда — ни на грош.       Он ускоряет шаг.       Ребра ещё «ноют» — пули продырявили, но раны уже затянулись; щекотно, да злость щекочет сильнее.       Надо пополнить магазины — к чёрту регламент.       До комнаты снабжения он идёт семимильными шагами. За столом очередной рыжий, длинный как жердь. Спасу нет от этого семейства — из каждого угла по одному вылазит, будто размножаются от звука выстрелов. И конечно, сейчас ему достался самый нудный из всех.       — Мне патроны, — Том кидает пустую обойму на стол. — Два короба девятки, два — сорок пятого. И четыре магазина под девятку.       Перси поднимает взгляд, моргает — будто его прям посреди молитвы прервали.       — Ты лимит исчерпал на этой неделе. Две операции — два комплекта. У нас, между прочим, учёт.       У Тома начинает дёргаться веко.       — У вас, между прочим, охота, — цедит он, наваливаясь на стол. — А ты тут, сука, бумажки пересчитываешь.       — Я не выдам без подписи МАЙКЛА, — подчёркивает хлюпик, прячась за именем-бронёй. — Я выполняю предписания.       — А я — работу, — рычит Том, нагибаясь ближе. — Так что дай боеприпасы, пока я не научил тебя, как быстро составлять акты без пальцев.       — Угрожать бесполезно, — огрызается Перси и выпрямляется. — Учёт — превыше всего.       Том закатывает глаза.       — Учёт, блядь, превыше всего. Знаешь, кто ещё так пиздел? Один усатый мудак в сороковых. Тоже, сука, дрочил на бумажки. И чем всё кончилось?       Хлюпик краснеет, следом бледнеет, когда Том просто обходит стол, в один прыжок переваливается через стеллаж, откидывает крышку с ящика и сам достаёт нужное, засовывая в подсумок.       — Риддл! — возмущённо кричит Перси. — Это нарушение процедуры!       — Процедура, Перси, — Том застёгивает, — это когда живой расписывается. А мёртвые, если не знал, — не подписывают.       Он уже у двери даже не оборачивается, когда цедит:        — Запиши на счёт своей совести. Хотя хуй знает, может, у тебя и там уже перерасход.       Затем хлопает дверью.       Идёт по коридору, шагает быстро, будто пол под ним сейчас провалится.       Все заебали. Каждый.       Особенно один.       Гарри, твою ж мать.       Опять полез всех спасать, как будто мир ещё не захлебнулся в дерьме и есть, кого ещё вытаскивать, а жертвы перестанут быть жертвами, стоит ему ляпнуть что-то умное. У него эта херня врождённая: видит тонущего — обязательно полезет нырять, даже если сам уже захлёбывается, а рядом, блядь, целый корабль тонет. И ведь не скажешь, что дурак — просто ебанутое чувство долга, которое никому не нужно, кроме него самого.       Можно было положить всех: и Лету эту, и тех двух заодно. Но нет, блядь — Гарри решил «попробовать иначе».       Том сжимает челюсти, скрипя зубами, и хрустит суставами пальцев.       Чем сильнее злость, тем ровнее шаг; снаружи спокойно, внутри всё раскаляется и дымится. Сворачивает за угол, и прямо из-за угла вылазит Майкл.       И как обычно, с еблом «я всё понимаю». Добряк хренов. Иногда Тому кажется, что вот из-за таких Гарри и держится за Башню: из-за грёбаного не-Майкла ни разу, блядь, не-Кертиса. Типа ягнята должны держаться вместе, пока за стеной бродят волки.       — Успешно? — спрашивает тот, весь напряжённый.       — Ага, — огрызается Том и идёт дальше, даже шаг не сбавляя.       — Риддл! — окликает Майкл.       — Ни сил, ни, блядь, секундочки. Всё потом.       Он уже почти у выхода, когда кто-то налетает сбоку. Том разворачивается рывком, хватая за плечо, как добычу.       — Глаза разуй, мать твою! — срывается.       Перед ним — пацан болтается.       Снова весь в соплях, глаза распухшие, руки трясутся — воплощение истерики.       — Пожалуйста! — выдыхает тот, хватая его за рукав. — Вы же сильный! Вы можете… Помогите ей!       Том уже знает, но спрашивает:       — Кому?       — Сестре! — пацан давится воздухом, шмыгая. — Она ведь не виновата! Вы же видели! Вы же… вы же могли её не забирать, не отдавать этому психу!       Том моргает медленно, фиксируя каждую блядскую слезу на чужой физиономии.       Внутри всё сворачивается в тугой колючий ком.       Если б была возможность — развернулся бы и съебал к чертям. Но Гарри сказал: «передай мальчишку». Ну вот и передал. А теперь этот сопляк орёт ему в лицо, будто Том лично ту дуру на костёр потащил.       — Хватит, — цедит он. — Хватит хныкать.        — Но вы же… вы можете что-то сделать! Вы же… сильный, правда?        — Сильный, — усмехается зло Том. — Только не ёбаный волшебник, пацан.        — Пожалуйста, — шепчет Корвус. — Она же умрёт… Вы не знаете, что они делают с теми, кого поймают…       — Знаю, — обрывает Том жёстко. — И чё дальше? Из-за тебя она и оказалась в дерьме по уши, врубаешься?       Пацан сжимает кулаки, пытается выдавить из себя хоть что-то внятное, но голос ломается:       — Мы… просто хотели жить!       — Вот теперь она поживёт поменьше, — бросает Том. — И не из-за меня, не из-за Гриндевальда, а из-за тебя, умника. Сначала захотел поиграть в героя, потом побежал ныть — так это не работает.       Корвус вздрагивает, будто пощёчину словил.       — Вы чудовище…       — Ну хоть не дурак, — отрезает Том, шагнув ближе.       — Корвус, — вмешивается голос сбоку.       Мужик этот появился как тень. На лице такой же мрак и усталость — хоть ставь рядом с Томом на пьедестал «заебавшихся».       — Хватит, — он кладёт руку на плечо мальчишке. — Пойдём.       — Но…       — Пойдём, — повторяет Тесеус тише.       Пацан ещё мгновение смотрит на Тома, потом опускает глаза, скукоживается и позволяет себя увести.       Том остаётся стоять, сжимая кулаки. Внутри медленно закипает; злость так и клокочет не на пацана даже — на весь этот цирк спасателей, этих правильных, высокоморальных долбоёбов, которым всё мерещится, будто можно вытащить всех подряд. Гарри, этот сопляк, Кертис со своим ёбаным гуманизмом — все из одного теста. Всё им, сука, справедливость да жизнь «ценна».       Ага, щас.       В этом мире каждый сам за себя, а кто не понял — тот кормит землю. Вот и вся сказка.       Он выдыхает, стирает ладонью пот со лба. Пальцы дрожат от злости.       Иногда так и хочется всё на хер послать. Хватит с него людей, лагерей, клятв и приказов. Взять Гарри и свалить — на хуй Гриндевальда и этот сраный порядок — в леса: там, где ещё остались охотничьи угодья и земля не смердит гнилью. Там можно жить. Там нет выживших, что считали себя царями вселенной, а теперь жрут крыс и зовут это «надеждой». Сначала строили города, теперь копаются в их костях и верещат про мораль.       Том скалится и идёт к выходу; подошвы гулко стучат по полу.       — Заебали, — бросает сквозь зубы и толкает дверь плечом.              

***

             Сначала чует запах крови пота, стали, немного йода. Где-то совсем рядом.       Гарри?       Том замирает в шаге, втягивает воздух носом, принюхивается и сразу морщится.       Нет. Ни хера. Не он.       У Гарри вообще свой непонятный запах: стерильный, как ебаный свежевыпавший снег. Ни пота, ни крови, ни тлена. В этом мире, где всё смердит тухлятиной, Гарри пахнет как что-то, чего давно уже нет. Потому рядом с ним бывает тревожно: будто живой призрак дышит в затылок. А искать его — тот ещё пиздец: вонь вокруг такая, что сбивает со следа напрочь.       Том ускоряет шаг; сердце херачит в висках как молот. Сначала слышит, потом замечает: Лета вываливается из-за угла. Бледная, как простыня, и глаза мутные. Рука поднята, пальцы перемотаны бинтом, и тряпка темнеет прямо на глазах — кровь хлещет, сука.       — Что за херня?.. — Том подступает ближе. — Где Гарри?       Она поднимает взгляд и щурится.       — Он… сказал, что поедет вперёд. Что ты отведёшь меня в Башню.       — Что? — Том хрипло усмехается. — Что, блядь, он сказал?       Лета отступает, как будто сейчас прилетит. Дыхание сбито.       — Сказал, чтобы ты остался вместе со мной. Что это может быть для тебя опасно.       У Тома вырывается смешок.       Опасно…       Опасно?       Да твою ж мать — сука! — опасно?!       Он резко тянет за нить — цепляется за неё рывком когтей. Ответа нет.       Пустота.       — Гарри! — сдавленно цедит сквозь зубы.       Он снова тянет: сильнее, больнее; чувствует, как внутри что-то откликается и ломает грудь изнутри.       И всё равно — ни хуя.       Взгляд шарит по парковке: тачки нет.       Желваки сводит судорогой, будто током ёбнуло; пальцы сжимаются до хруста костяшек. Том вдыхает и выдыхает сквозь рычание. По телу прокатывается волна: мышцы вздуваются, кожа подрагивает, зрение дергается, как сквозь пелену грёбаных слёз. Свет лупит в глаза, всё вокруг режет — слишком чёткое.       Запах крови орёт громче любого крика.        — Том?.. — зовёт Лета сзади.       Он оборачивается рывком. На миг внутри грохочет зверь, готовый рвать всё подряд, пока не найдёт его.       Том вцепляется в стену, сжимает, пока под ногтями не скрипит бетон, и заставляет себя выдохнуть.       Медленно.       Нутро дрожит, воет, вибрирует.       — Не подходи, — сипит он, не глядя. — Просто… стой.       Она молчит.       А Том закрывает глаза и упирается лбом в холодную стену.       Гарри где-то там. Один. Без него.       Если фокус с пальцем не сработает — пиздец.       Кто ему втирал про сраное «вместе», а?       Том скалится и шепчет себе под нос:       — Убью. Клянусь, найду, блядь, и своими руками задушу.       Пять секунд — и в башке щёлкает, как затвор: если ускориться, дотащить эту до Башни и сдать, ещё можно догнать машину.       И тогда Гарри со своими планами пойдёт на хуй.       Да… именно так.                     

***

      

      

             Том несётся через город как ошалелый — зверь скребёт изнутри, но он не сбавляет. Не может. Каждый вдох, как кувалдой в грудь, а в башке одно слово: Гарри. Сука. Гарри!       Башня осталась позади.       Майкл, конечно, встретил. Том сунул ему девку — в коллекцию рыжей, пусть разбирается. Тот ещё вякнул, мол, «что случилось», но Том уже развернулся — не до пиздежа.       И тут этот сопляк вылетает. К сестре кинулся как бешеный, — ждал, значит. Всё это время торчал у входа, как часовой. И чего, блядь, ждал? Похоронку? Или прикидывал, в какую сторону заточку воткнуть, когда Том вернётся?       По хер.       Город пролетает чёрно-серым пятном: руины, пустыри, искорёженные кузова. Запахи врезаются — гниль, ржавчина, тухлая плоть — все, кроме того единственного следа. Том отфильтровывает мир, оставляя только одну цель: его запах.       Ни хуя. И машины тоже нет.       На перекрёстке он останавливается и осматривается; дорога пустая: ни рыка мотора, ни бензиновой вонючки.       Опоздал?       Злость взрывается как граната — он утробно рычит. Хочется рвать, ломать, крушить всё подряд, но он глотает импульс. Подавляет его и утаптывает: сейчас не время терять контроль.       Думай, блядь, думай!       Гарри сказал ей: поедет вперёд, к Нурменгарду.       Том скалится — клыки обнажаются, и слюна капает на асфальт.       Идиот. Ебанутый, мать его, идиот. И ведь не скажешь, что пожил — как сопляк, честное слово. Наивный до тошноты, такой же дурень, как этот мелкий нытик Корвус.       Что это вообще за хуйня? Отдать палец Леты, надеясь, что тот псих сожрёт приманку и не подавится?       А сам-то, блядь, чё? «Вместе», говорил. «Делай это вместе со мной, а не в обход» — или как-то так. Читал лекции, святой пиздобол. А теперь что? Съебался один без предупреждения и без страховки — и по хер, что Том в этот момент носится как посыльный с этими «доставь-приголубь».       Вот тебе и «вместе».       Он срывается с места и снова бежит; перепрыгивает через завал, мчится по пустырям; мышцы горят, лёгкие режет, но он уже не чувствует ни хера — есть только цель.       Крышу и так срывает от страха. Знает, что сил и так хуй да маленько. И что тогда? Что, блядь, тогда?!       Том рычит. Не специально: дикий и отчаянный звук вырывается сам. Потому что Гарри знал; знал, что Том поверит ему: поверит, как последний долбоёб, что тот будет сидеть смирно и ждать. А сам пошёл в одиночку. Будто Том — никто, а нить запечатления между ними — досадная помеха.       Может, так и есть?       Нет. Нет, не так. Не может такого быть.       Том трясёт головой.       Нурменгард в сорока минутах пути на машине. Может, больше. Он проделал больше половины пути — должен успеть.       Нить дергается; Том тянет, вцепившись в неё всем нутром, и где-то там ощущается слабый отклик — он тянется навстречу.       Держись, блядь. Не будь собой — хоть полчаса. Не начинай свой цирк с конями.       Город сужается; впереди уже видны грёбаные старые кварталы, а среди них — Нурменгард. Светлая громада на горизонте: стены, башни, прожекторы.       Том ускоряется — последний рывок.       Найду, вытащу, а потом разберусь.       Потому что если ты думаешь, что это сойдёт тебе с рук, Гарри, — ты, сука, сильно ошибаешься.       Вместе, говоришь?       Как бы ни так.       Сначала найду, а потом объясню, что такое «вместе».       По буквам.