Моя проигранная

Утро четвёртого дня. Минджу сидела на кровати, поджав колени к груди, словно могла стать ещё меньше, чем была. За окном едва розовело, но в комнате всё ещё царила густая ночная тень. Она не спала. Три ночи подряд кожа на губах горела от одного воспоминания о его большом пальце. Три ночи подряд она просыпалась от собственного сердцебиения, будто кто-то стучал изнутри кулаками. «Беги. Беги. Беги». Стук в дверь. Тихий, но чёткий. Не его стук. Минхо никогда не стучал. — Заходите, — выдохнула она хрипло. Дверь открылась бесшумно. В проёме — Хёнджин. Высокий, как всегда, но сейчас в мягком утреннем свете казался чуть менее угрожающим. В руках аккуратно сложенная стопка одежды: тёмно-синее платье, тонкий кардиган, бельё. Всё новое. Всё точно по размеру. — Доброе утро, госпожа, — голос у него был низкий, но без той ледяной стали, что у Минхо. Спокойный. Почти тёплый. Она невольно сжалась. — Не называй меня так. Хёнджин чуть склонил голову, не споря. Положил вещи на кресло у окна и уже повернулся к выходу. — Подожди, — вырвалось у неё. Он остановился. Не обернулся сразу, будто ждал разрешения. — Не уходи… ещё минуту. Хёнджин медленно повернулся. В его глазах не было насмешки, только что-то очень устало-понимающее. Минджу обхватила колени крепче. — Ты… можешь просто постоять? Я не хочу оставаться одна. Он кивнул. Сел в кресло напротив кровати, не слишком близко. Руки сложил на коленях. Молчал. Тишина была не тяжёлой. Странно, но с ним она дышала легче. — Почему все зовут меня «госпожа»? — спросила она тихо. — Я же… пленница. Хёнджин чуть помедлил. — Потому что господин так велел. — А ты всегда делаешь, что он велит? — Да. Одно слово. Без оправданий. Минджу посмотрела на него прямо. — Он… добрый с вами? Хёнджин едва заметно улыбнулся уголком губ. — Он справедливый. А это больше, чем доброта. — Справедливый? — она фыркнула, но в голосе дрожала горечь. — Он купил меня. Как вещь. Хёнджин опустил взгляд на свои руки. — Он с вами… очень добр, госпожа. Поверьте. Такого я ещё не видел. Минджу нахмурилась. — Ты шутишь? Он держит меня в клетке. — Клетка бывает разной, — тихо ответил Хёнджин. — Иногда она золотая. Иногда она… единственное место, где человеку не больно. Он поднял глаза. В них не было жалости. Только правда. — Господин видит в вас совсем другое, — добавил он почти шёпотом. — Не то, что видел в других. Минджу замерла. — В каких других? Хёнджин тут же замолчал. Словно сказал лишнее. Поднялся. — Я не должен был… — Скажи. Он покачал головой. — Просто… не злите его лишний раз. Он и так на грани. Дверь за ним закрылась. Минджу осталась с его словами, которые жгли сильнее, чем прикосновение Минхо. Она встала. Подошла к креслу. Развернула платье. Тёмно-синее. Почти чёрное. Ткань мягкая, но тяжёлая. На воротнике — маленькая вышивка: крошечный кот. Тонкая работа. Кто-то вышивал вручную. Она сжала ткань в кулаке. «Он видит во мне совсем другое». Что это значит? Внизу послышались шаги. Тяжёлые. Знакомые. Минджу быстро натянула старое платье — то самое чёрное шёлковое, которое надела в первый вечер. Не его подарок. Своё. Хоть что-то свое. Кухня встретила её тёплым паром, запахом свежих булочек и лёгким звоном посуды. Всё двигалось. Кто-то месил тесто, кто-то резал фрукты, кто-то тихо напевал старую песню. Как только Минджу появилась в дверях, движение замерло. Каждая горничная, даже та, что стояла на стремянке, присела в низком поклоне. «Госпожа». Слово прозвучало синхронно, почти шёпотом. Она уже привыкла, но всё равно каждый раз хотелось провалиться сквозь пол. И только один человек не поклонился. Чоннин стоял у плиты, держа в одной руке огромный сэндвич, а в другой, кружку с чем-то горячим. Увидев её, он широко улыбнулся, щёки набиты, глаза прищурены от удовольствия. — О-о, наша госпожа пожаловала! — прогундосил он с набитым ртом и тут же проглотил. — Садись, сейчас всё будет. Я тебе такой омлет сделаю, пальчики оближешь. Минджу невольно улыбнулась. Впервые за четыре дня, искренне. — Ты всегда ешь стоя? — Ага. Стоя быстрее. И можно убежать, если хён вдруг решит меня придушить за то, что я опять спалил соус, — он подмигнул и ловко перевернул омлет на сковороде. Она села за маленький столик в углу, который уже стал «её» местом. Чоннин поставил перед ней тарелку: омлет, идеально золотистый, сверху тонкие ломтики авокадо и немного красной икры. Рядом, чашка какао с зефиркой в форме кота. — Ты серьёзно? — она подняла бровь. — Хён сказал, что ты любишь сладкое по утрам. Я проверил, — он гордо кивнул. — Я всё проверяю. Минджу замерла с ложкой в руке. Он следит. Даже за этим. В этот момент в кухню вошёл Минхо. Тишина упала мгновенно. Чоннин даже перестал жевать. Горничные снова присели. Минхо прошёл мимо них, не глядя. Ни на кого. Только глаза, тёмные, как вчерашняя ночь, нашли её сразу. Он был в чёрной рубашке, рукава по локоть, волосы ещё влажные после душа. На шее, лёгкий след от её ногтей четыре дня назад, почти исчез. Он опоздал на завтрак минут на двадцать. Минджу подняла подбородок. — Опоздал, — сказала она вслух, достаточно громко, чтобы услышали все. Чоннин поперхнулся зефиром. Одна из горничных тихо ахнула. Минхо остановился в двух шагах от её стула. Медленно перевёл взгляд с неё на тарелку, потом обратно. — Я занятой человек, — ответил он спокойно. Голос ровный, но в нём звенела едва заметная струна. — А я думала, хозяин дома никогда не опаздывает к своей… ставке. Уголок его губ дёрнулся. Не улыбка. Что-то другое. — Иногда хозяин позволяет себе опоздать, — он подошёл ближе, наклонился так, что его дыхание коснулось её уха. Тихо, только для неё. — Особенно когда знает, что его ждут. Минджу почувствовала, как кровь прилила к щекам. Она хотела ответить что-то резкое, но язык прилип к нёбу. Минхо выпрямился, взял со стола её чашку с какао, отпил ровно один глоток, поставил обратно. Зефирка-кот теперь была без уха. — Вкусное, — сказал он. — В следующий раз делай две. И ушёл. Как всегда, без лишних слов. Чоннин выдохнул так громко, что чуть не подавился. — Ну ты даёшь, госпожа… Я думал, он меня сейчас на месте прикопает за то, что я тебя избаловал. Минджу смотрела в свою чашку. Зефирный кот без уха. И вдруг поняла: она только что впервые ответила ему. Не промолчала. Не отвела взгляд. И он… не разозлился. Он улыбнулся. Хоть и едва-едва. Это было опаснее любого крика. Кухня пахла ванилью, свежим хлебом и чем-то горячим — вроде карамелизированного лука. Минджу сидела на высоком табурете, обхватив руками тёплую кружку с травяным чаем. Её босые ноги слегка касались холодного пола — она так и не нашла тапочки, да и не искала особо. Здесь, среди этих людей, ей впервые за сутки стало почти спокойно. Чонин как раз рассказывал, как однажды перепутал ключи от машин и угнал у Минхо его любимый «майбах» вместо скромного «гелика», когда дверь кухни с грохотом распахнулась. В проёме появился парень — высокий, чуть ниже Хёнджина, но шире в плечах. Тёмные волосы взъерошены, будто он бежал по ветру, ворот белой рубашки расстёгнут, галстук болтается где-то на уровне груди. Дыхание тяжёлое, рваное, на виске — капля пота. Глаза — острые, почти звериные, но в них не паника, а злость и усталость одновременно. — Где Господин Ли?! — выдохнул он хрипло, не глядя по сторонам. Только через секунду заметил Минджу. Замер. Глаза расширились. И тут же — глубокий, почти театральный поклон, будто он вспомнил, кто перед ним. — Госпожа… Простите, я не… — голос стал тише, но всё ещё дрожал от адреналина. — Я не знал, что вы здесь. Горничные засуетились. Пожилая тут же налила стакан воды, молодая подвинула стул. — Чан, садись, господи, ты весь мокрый, — проворчала старшая, протягивая ему полотенце. Он выпрямился — медленно, будто каждое движение давалось с трудом. Теперь Минджу разглядела его получше. Лет двадцать семь — двадцать восемь, шрам тонкой линией через левую бровь, руки в мелких старых царапинах, на запястье — чёрные часы, дорогие, но потёртые. Лицо красивое, но жёсткое. Не модельное, как у Хёнджина, а… мужское. Такое, которое остаётся в памяти после одного взгляда. Чонин тут же вскинулся, глаза загорелись. — О-о-о, смотрите, кто прибежал! Наш старик Чан! Первая правая рука босса, мозг всей операции, человек, который может одним звонком сделать так, что ты проснёшься в другом полушарии! — он театрально развёл руками. — Легенда! Чан бросил на него взгляд, от которого у любого другого кровь бы застыла. — Я не старик, мелкий. — Да ладно тебе, — Чонин хихикнул, уворачиваясь от полотенца, которым Чан тут же по нему щёлкнул. — Ещё немного, и когда ты так будешь врываться, из тебя начнут сыпаться кости, как из старого пианино! ЩЁЛК! — полотенце снова просвистело в воздухе, но Чонин уже отпрыгнул за спину пожилой горничной. Вся кухня залилась тихим смехом. Даже младшая горничная прикрыла рот ладошкой, глаза блестели. — Не обращайте внимания, госпожа, — сказала она, едва сдерживая улыбку. — Они всегда так. С детства. Чан выдохнул, откинул волосы со лба и ещё раз посмотрел на Минджу. На этот раз дольше. Не нагло. Просто… оценивающе. Как будто проверял, не сломалась ли она ещё. — Простите ещё раз, — сказал он тихо, уже спокойно. — Меня зовут Бан Чан. Если что-то понадобится… найдите меня. Он кивнул — коротко, по-военному — и вышел так же внезапно, как ворвался. Дверь за ним закрылась с мягким щелчком. Повисла тишина. Чонин присвистнул. — Вот видишь? Даже Чан-хён перед тобой раскланялся. Ты уже официально королева этого замка, Минджу. Она не ответила. Только посмотрела на закрытую дверь. Что-то в этом Чане… Он был не просто «первой рукой». Он смотрел на неё так, будто уже знал, чем всё закончится. И это пугало больше, чем холодные глаза Минхо. Время текло странно. После ухода Чана кухня снова стала тихой, но уже не тёплой, а какой-то выжидающей. Горничные переговаривались шёпотом, Чонин ушёл «по делам», подмигнув так, что Минджу поняла: дела эти точно неофициальные, а она осталась сидеть на высоком табурете, обхватив колени руками. Платье всё ещё было на ней — чёрное, шелковое, будто вросло в кожу за ночь. Ближе к обеду двери кухни снова открылись. Без стука, без шума. Просто скользнули, как по маслу. В проёме появился Хёнджин. Без костюма. Чёрные свободные брюки, белая рубашка с закатанными рукавами, волосы собраны в низкий хвост — длинные, чуть волнистые, тёмно-русые на концах, будто выгорели на солнце, которого он, кажется, никогда не видел. Хвостик лежал на плече, и от этого он выглядел… моложе. Менее опасным. Но всё равно огромным. Когда он вошёл, потолок кухни будто опустился на пару сантиметров. Старшая горничная — тётя Юн — ахнула, как будто увидела родного сына. — Хёнджин-а! — она тут же бросила полотенце и засуетилась. — Садись, садись, сейчас супчик налью, ты же с ночи не ел, да? Худой какой стал, господи… Он не ответил. Только кивнул — едва заметно — и сел за дальний конец стола, туда, где свет от окна падал прямо на его лицо. Лицо было идеальным. Острые скулы, прямой нос, губы плотно сжаты. Глаза — тёмные, почти чёрные, под длинными ресницами. Он никогда не улыбался. Ни разу за всё время, что Минджу его видела. Тётя Юн уже ставила перед ним глубокую тарелку с кимчи-чиге, рядом — рис, мелко нарезанный зелёный лук, кусочек жареной рыбы. Он молча взял ложку. Двигался медленно, аккуратно. Как будто каждое движение было выверено за годы. — Хёнджин-а, поешь нормально, — ворчала тётя Юн, вытирая руки о фартук. — А то господин опять скажет, что я тебя плохо кормлю. Он поднял взгляд — всего на секунду — и посмотрел на неё. В этом взгляде было что-то тёплое. Едва уловимое. Только для неё. Минджу сидела молча, забыв дышать. Он знал, что она здесь. Чувствовала это по тому, как его плечи чуть напряглись, когда он садился. Но не смотрел на неё. Ни разу. Младшая горничная шепнула ей на ухо. — Тётя Юн его с шестнадцати лет кормит. Он тогда… ну… пришёл к господину совсем другой. Худой, как скелет, глаза дикие. Она его отпаивала бульоном по ночам, пока он не начал есть сам. С тех пор он ей позволяет всё. Только ей. Минджу кивнула. Горло сжалось. Хёнджин доел. Молча поставил ложку. Тётя Юн тут же подсунула ему стакан холодного ячменного чая. — Спасибо, — сказал он. Голос низкий, чуть хриплый. Первое слово, которое Минджу от него услышала. Тётя Юн просияла, будто ей подарили цветы. Он встал. Рост снова ударил по глазам — он был выше всех в этой комнате, выше дверного косяка, выше всего. Хвостик качнулся, когда он повернулся к выходу. И только тогда — на долю секунды — его взгляд скользнул по Минджу. Прямо. Без эмоций. Как будто сканировал. А потом он вышел. Так же бесшумно, как вошёл. Тётя Юн вздохнула, глядя ему вслед. — Хороший мальчик… Просто жизнь его не жалела. Минджу опустила глаза в свою пустую кружку. Внутри что-то сжалось. Не жалость. Что-то другое. Как будто она только что увидела ещё одну трещину в этом идеальном, холодном мире, которым правит Ли Минхо. И трещина эта была живой. Минджу поднялась с табурета, чуть пошатнувшись. Ноги затекли. Она поклонилась всем — глубоко, искренне, хотя по всем правилам этого дома кланяться должны были они. — Спасибо вам… правда, — тихо сказала она. Горничные замахали руками, тётя Юн чуть не прослезилась. Минджу улыбнулась слабо и вышла. В комнате было тихо. Телефона нет, ноутбука нет, даже часов на стене не было. Только огромное окно, за тяжёлыми шторами и кровать, на которой она так и не спала нормально. Она подошла к шкафу. Чёрное платье всё ещё висело там — то самое, что он велел надеть в первый вечер. До колен, не короткое, не облегающее. Ткань скользнула по телу холодом, потом согрелась. Волосы распустила, но собрала верхнюю часть красивой серебряной заколкой-крабом, которую нашла в ящике тумбочки. Пряди падали на спину тяжёлым водопадом. В зеркале отразилась куколка: маленькая, хрупкая, с огромными чёрными глазами и губами, которые всё ещё помнили прикосновение его пальца. Она подошла к окну. За стеклом — сад, залитый лунным светом. Деревья, дорожки, высокая стена с колючей проволокой наверху. Клетка красивая, но клетка. Время тянулось. Солнце село. Сумерки. Тьма. Дверь открылась без стука. Хёнджин. В чёрной водолазке, волосы снова в низком хвосте. В руках — деревянный поднос: пара свежих булочек с кунжутом, маленький горшочек мёда, чашка травяного чая. Запах корицы и тёплого теста ударил в нос мгновенно. Он поставил поднос на столик рядом с кроватью. Не глядя на неё. — Где Минхо? — спросила она тихо. Голос Хёнджина был почти шёпотом, но чётким. — Господин уехал по делам. Вернётся завтра к вечеру. Если что-то понадобится — я за дверью. Он повернулся к выходу. — Подожди, — вырвалось у неё. Он замер. Не обернулся. Минджу сама не поняла, зачем сказала. Просто… тишина давила. — Посиди… хоть немного, — добавила она ещё тише. — Пожалуйста. Пауза. Долгая. Потом он всё-таки повернулся. Шагнул обратно. Сел на стул у окна — далеко, на самом краю, будто боялся подойти ближе. Молчание. Она взяла одну булочку, отломила кусочек. Тёплая. Мягкая. Протянула ему. — Возьми. Он не шевельнулся. — Мне нельзя, — сказал он ровно. — Почему? — Запрещено брать что-либо из ваших рук. Она посмотрела на него прямо. Впервые — долго, без страха. — А сейчас здесь никого нет, — прошептала она. — Только мы. Хёнджин поднял глаза. Впервые за всё время — прямо на неё. И в этих глазах не было холода. Было что-то другое. Тяжёлое. Усталое. И… голодное. Он медленно протянул руку. Пальцы длинные, костяшки в мелких шрамах. Взял булочку — не из её ладони, а аккуратно, чтобы не коснуться кожи. Но всё равно их пальцы на долю секунды оказались рядом. Тёплые. Живые. Он откусил. Медленно. Не отводя взгляда. Минджу тоже откусила. Они ели молча. Глаза в глаза. В комнате пахло корицей, мёдом и чем-то опасно-тёплым. Когда булочка закончилась, он вытер пальцы о салфетку. Тихо сказал. — Спасибо… госпожа. Имя он не произнёс. Но в голосе прозвучало что-то, от чего у неё внутри всё сжалось. Он встал. Поднос взял. У двери остановился. — Спокойной ночи. Дверь закрылась. Но тепло от его взгляда осталось на её коже ещё долго. Она легла в постель, прижала подушку к груди и впервые за два дня почти улыбнулась. Не от счастья. От того, что впервые почувствовала: в этом доме есть кто-то, кто тоже, оказывается, умеет быть человеком. А не только тенью. Она проснулась от того, что за окном ещё было темно-сине. Часы на прикроватной тумбочке показывали 5:47. Тишина в доме стояла такая, что слышно было, как где-то далеко капает кран. Минджу встала. Ноги уже не дрожали. В шкафу нашла платье цвета ночного неба: свободное, мягкое, чуть выше колен, но с жёстким корсетом, который подчёркивал талию так, что она казалась ещё тоньше. Волосы собрала в низкий хвост, чтобы не лезли в лицо. Босиком вышла в коридор. Хёнджин и правда был там. Спал, прислонившись к стене, на жёстком стуле. Голова чуть наклонена, хвостик растрепался, длинные ресницы отбрасывали тени на скулы. Впервые он выглядел… уязвимым. Она замерла на секунду, потом осторожно переступила через его длинные ноги и пошла дальше. Дом был огромен. Три этажа, бесконечные коридоры с тёмным деревом и коврами, которые глотали шаги. Внизу — парадная лестница, столовая, которую она уже знала, библиотека с дверями в пол, кабинет Минхо, закрыт, оружейная комната, тоже закрыта. Кухня. Прачечная. Зимний сад с стеклянной крышей. Всё просматривалась камерами — маленькие чёрные глазки под потолком, поворотные, с красными огоньками. Она считала их. Двадцать четыре только на первом этаже. Главный выход — массивные дубовые двери с электронным замком. Сбоку — маленький служебный ход для персонала. Там кодовый замок, но она видела, как тётя Юн вводила 0429. Запомнила. Сад. Она вышла через стеклянную дверь зимнего сада. Утро было холодным, роса на траве, пахло мокрой землёй и хвоей. Дом стоял на краю огромного леса — густого, тёмного, сосны и ели смыкались кронами так плотно, что даже в ясный день там было сумрачно. Лес обносил стену — три метра бетона, сверху колючая проволока под током. Но в одном месте, за старым сараем, стена была ниже, и проволока порвана. Там кто-то уже пробовал. Она стояла и считала шаги. От дома до стены — четыреста метров открытого пространства. Дальше — лес. Там можно спрятаться. Если знать, куда бежать. — Доброе утро, Минджу. Голос за спиной — низкий, спокойный, с лёгкой хрипотцой после ночи. Она вздрогнула так, что чуть не упала. Минхо. Он вернулся раньше. Стоял в дверях зимнего сада, в чёрной рубашке, рукава закатаны, волосы ещё влажные после душа. В руке — кружка кофе. Глаза — прищурены, но в них не злость. Интерес. — Я… просто гуляла, — сказала она, стараясь не отводить взгляд. — Воздухом дышала. Он сделал шаг. Медленный. Потом ещё один. Остановился в полуметре. — Воздухом, значит, — повторил он, и уголок губ дрогнул. — А я-то думал, ты карту рисуешь. Она выпрямила спину. — Я имею право ходить по дому. — Имеешь, — он кивнул. — Только не в пять утра. И не босиком по мокрой траве. Он протянул ей руку. Ладонью вверх. Большую. С длинными пальцами и венами, которые проступали под кожей. — Идём. Минджу посмотрела на его ладонь. Потом на свою. Её рука была почти детской рядом с его. Она медленно положила ладонь в его ладонь. Он не сжал сразу. Сначала просто посмотрел. Потом тихо усмехнулся — почти не слышно. — Такая маленькая, — сказал он, будто себе под нос. — А проблем… Он сделал шаг к ней. Она инстинктивно шаг назад. Спина упёрлась в холодную стену зимнего сада. Минхо наклонился. Не сильно, но достаточно, чтобы оказаться с ней почти на одном уровне. Его дыхание коснулось её щеки — тёплое, с запахом кофе и мяты. — У нас ведь был разговор, да? — спросил он тихо, почти шёпотом. Минджу моргнула. — О чём? Он поднял бровь. — О том, куда ты смотришь. И на кого. Она поняла. Хёнджин. Булочка. Глаза в глаза. — Я имею полное право смотреть на кого хочу, — сказала она, и голос, к её удивлению, не дрожал. Минхо улыбнулся. На этот раз по-настоящему. Опасно. — Конечно имеешь, — он провёл большим пальцем по её запястью, прямо по пульсу. — Только когда смотришь не на меня… я начинаю злиться. Он выпрямился. Рука всё ещё держала её руку — тёплая, тяжёлая, не отпуская. — Идём завтракать, — сказал он спокойно. — А потом я покажу тебе, где камеры не видят. Чтобы ты не тратила время зря. Он потянул её за собой. Она пошла. Босиком по холодному мрамору. Его ладонь была горячей. И она впервые подумала: а вдруг бежать ей уже не так уж и хочется. Утро в столовой пахло свежим кофе, тостами и чем-то цитрусовым. Когда Минджу вошла, держась за его руку, мир на секунду замер. Горничные, расставлявшие приборы, застыли с открытыми ртами. Тётя Юн уронила ложку, младшая чуть не разлила сок. Их взгляды метались между переплетёнными пальцами и лицом Минхо, будто ждали, что он сейчас кого-то убьёт за то, что они это увидели. Он даже не моргнул. Просто провёл её к её месту, отодвинул стул и только тогда отпустил ладонь. Пальцы у неё горели. Сели. Тишина была такой густой, что слышно было, как где-то в саду поёт одинокая птица. Минджу сидела и пыталась понять, почему все так шокированы. Он никогда ни с кем не держался за руки? Или просто никогда не позволял себе быть… человеком? Горничные быстро пришли в себя и начали ставить тарелки: омлет с трюфелями, фрукты, тёплый круассан с маслом. Когда младшая, ей было лет девятнадцать, наклонялась налить ему воду, её рука дрогнула и кончиками пальцев коснулась его запястья. Один миг. Случайно. Минхо поднял глаза. Взгляд был такой тяжёлый, такой ледяной, что девочка побелела, как бумага. Стакан в её руке задрожал. — П-простите, господин… — прошептала она и чуть ли не упала в поклоне. — Иди, — коротко сказал он. Она убежала, почти споткнувшись о порог. Минджу смотрела на него во все глаза. — Что это было? — Кушай, — ответил он спокойно, будто ничего не произошло. Отрезал кусочек омлета, поднёс к её губам. Она открыла рот автоматически. Он смотрел, как она жуёт, потом вдруг взял её руку, лежащую на столе, и перевернул ладонью вверх. — Дай руку. Она не успела возразить. Его пальцы сжали её запястье — сначала сильно, почти до боли, потом расслабились и начали гладить. Медленно. По внутренней стороне ладони, по линиям судьбы, по тонким венам. Её рука утонула в его ладони полностью, как детская. — Маленькая, — повторил он тихо, почти с нежностью. — И такая опасная. Он не улыбался. Но в глазах мелькнуло что-то тёмное и тёплое одновременно. После завтрака он встал. — Я наверху. Дел много. И ушёл. Без поцелуя, без слов. Только лёгкое сжатие её пальцев на прощание. Ближе к вечеру дом снова опустел. Минджу бродила по коридорам второго этажа, босая, платье тёмно-синее развевалось вокруг ног. Она уже знала, где скрипит паркет, где камеры поворачиваются медленнее всего. Нашла дверь в конце коридора. Старая, потемневшая, ручка покрыта пылью. Не закрыта. Толкнула. Внутри — узкий шкаф, скорее кладовка, которую забыли лет сто назад. Полки завалены старыми бумагами, коробками, какими-то тряпками. Пыль висит в воздухе толстым слоем, щекочет горло. Она чихнула. И замерла. На нижней полке, под стопкой пожелтевших счетов, лежал пистолет. Чёрный. Тяжёлый. Рядом — нож с потёртой рукоятью. Всё в пыли, будто здесь не открывали года два, а то и больше. Сердце застучало так, что заложило уши. Она присела, осторожно взяла пистолет. Холодный. Тяжёлый. Пальцы дрожали, но она всё равно проверила. Магазин на месте, шесть патронов. Заткнула его за пояс платья, сзади, под корсет. Нож тоже взяла — в руку. Закрыла шкаф. Вышла в коридор. И в этот момент услышала шаги за спиной. Тяжёлые. Знакомые. Минхо стоял в конце коридора, скрестив руки на груди. Свет из окна падал на его лицо, делая глаза ещё темнее. Он смотрел на неё — долго, внимательно, будто просвечивал насквозь. — Что ты здесь делаешь? — спросил он спокойно. Минджу сглотнула. Пистолет холодил поясницу, нож лежал в кармане платья, спрятанный в складках ткани. Она подняла подбородок. — Гуляю, — сказала она, и голос получился ровным, почти обиженным. — Или и это теперь нельзя? Он чуть прищурился. Молчание тянулось секунды три — самые длинные в её жизни. — Гуляешь, — повторил он медленно, будто пробовал слово на вкус. Она шагнула вперёд, заставляя себя не дрожать. — У меня ничего нет, Минхо. Ни телефона, ни свободы, ни даже нормальной одежды по моему выбору. Теперь и воздух запретишь? Пусть я хотя бы по дому похожу, пока вы все заняты. Он смотрел ещё секунду. Потом выдохнул сквозь нос — коротко, почти неслышно. — Ходить можно, — сказал он. — Только не по чердакам и не по подвалам. Там опасно. Он оттолкнулся от стены и пошёл к ней. Мимо неё. Не останавливаясь. Не проверяя. Не глядя назад. — И обуйся наконец, — бросил через плечо. — Простудишься — мне же тебя лечить. И ушёл. Шаги затихли за поворотом коридора. Минджу стояла, прислонившись спиной к стене, и не верила своему сердцу, которое колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Он поверил. Или сделал вид. Она медленно вытащила пистолет из-за пояса, посмотрела на него — чёрный, пыльный, настоящий. Потом спрятала обратно, глубже под корсет, чтобы даже складка платья не выдала. Воздух. Он оставил ей воздух. Пока. А она теперь знала: у неё есть шесть патронов и один нож. И целый день впереди. Она пошла дальше по коридору — тихо, босиком, с прямой спиной. Как будто ничего не случилось. Как будто внутри неё не горел маленький, но очень опасный огонь. Ужин прошёл почти спокойно. Минхо был молчалив, но не холоден: сам накладывал ей кусочки мяса, сам подливал вино. Говорил почти ничего, только иногда поднимал глаза и смотрел так, будто уже знал всё, что она собирается сделать. Она улыбалась в ответ и думала: «Не знаешь. Не можешь знать». Когда тарелки убрали, он встал первым. Коснулся её плеча — легко, двумя пальцами. — Спокойной ночи. И ушёл к себе в кабинет. Она поднялась в комнату, закрыла дверь, прислонилась к ней спиной и выдохнула. Только сейчас поняла, что всё это время почти не дышала. Села на кровать. Сердце колотилось так, что казалось — он услышит даже через два этажа. Она не была профессионалом. Она просто запомнила то, что видела случайно. Код 0429 — тётя Юн вводила его два дня подряд, когда носила продукты. Служебный ход — она видела, как туда выходили горничные покурить. Стена за сараем — она заметила порванную проволоку утром, когда «гуляла». Камеры — считала их просто потому, что боялась. Больше ничего хитрого. Только эти крохи и огромное, дикое желание исчезнуть. Она подождала до трёх ночи. Не потому что это «правильное время», а потому что больше не выдержала. Переоделась в то же тёмно-зелёное платье — единственное, которое не шуршало. Пистолет и нож спрятала под матрасом. Теперь достала. Пистолет был тяжёлый и холодный, она даже не знала, снят ли он с предохранителя. Нож просто сунула в карман. Волосы оставила распущенными — коса будет мешать. Дверь открыла медленно. Коридор был тёмный и пустой. Она шла по памяти: прижаться к стене, там, где камера не достаёт, пройти мимо двери Хёнджина, он сегодня не спал у неё под дверью, слава богу, спуститься по лестнице, пропуская вторую и шестую ступени — они скрипели. Всё получилось. Ни одного звука. На первом этаже пахло остывшим кофе и цветами из зимнего сада. Она прошла мимо столовой, мимо кабинета Минхо — дверь была приоткрыта, но внутри темно. Он спит? Или притворяется? Служебный ход нашла сразу. Кодовый замок слабо светился в темноте. Пальцы дрожали. 0 – 4 – 2 – 9 – # Два коротких писка. Дверь щёлкнула. Она выскользнула наружу. Ночь была холодная, но без ветра. Трава мокрая, ноги сразу промокли. Она не бежала — шла быстро, почти на цыпочках, пока не скрылась за углом дома. Потом побежала. До сарая — двести метров? триста? Она не считала. Просто бежала, пока лёгкие не начали гореть. Стена. Вот она. Ниже, чем главная, но всё равно высокая. Проволока порвана, как раз посередине. Она встала под стену, задрала голову. Руки вверх — не достать. Рядом валялась старая деревянная лестница-приставка, вся гнилая, но держалась. Она подтащила её, поставила. Дерево хрустнуло, но выдержало. Поднялась по перекладинам — медленно, боясь, что лестница развалится. Перекинула ногу через верх. Села верхом. Посмотрела вниз. С той стороны — лес. Тёмный, густой, пахнущий свободой. Она спрыгнула. Приземлилась на четвереньки, ладони в мокрую землю. Боли почти не почувствовала. Встала и пошла — сначала осторожно, потом быстрее. Лес был страшный. Ветви цеплялись за платье, корни путались под ногами. Она падала два раза, разбила колено, но поднималась и шла дальше. Шла, наверное, минут сорок. Может, час. Не знала. Телефон остался в комнате, часов не было. Вышла на маленькую полянку. Остановилась перевести дух. Лёгкие хрипели, горло драло. И тогда услышала. Тихий треск ветки. Совсем рядом. Слева. Она замерла. Тишина. Только её собственное дыхание и далёкий крик какой-то ночной птицы. Она медленно повернула голову. Он стоял в десяти метрах. Просто стоял. В чёрной рубашке, рукава закатаны, руки в карманах. Смотрел на неё спокойно, без улыбки. Лунный свет падал прямо на его лицо. Глаза были чёрные-чёрные. Ни собак. Ни охраны. Ни фонарей. Только он один. Минджу почувствовала, как ноги подкашиваются. Пистолет остался в кармане, но рука вдруг стала ватной — она даже не смогла поднять её. Он не двигался. Просто смотрел. И в этой тишине она вдруг поняла: он не гнался за ней. Он просто… пошёл следом. Медленно. Не торопясь. Как будто знал, что она далеко не уйдёт. Минхо чуть наклонил голову. И сказал — тихо, но так, что каждое слово врезалось в неё, как нож. — Домой, Минджу.