Моя проигранная

— Домой, Минджу. Слово ударило в спину, как выстрел. Она дернулась, будто от пощёчины, и побежала. Ноги сами несли вперёд, сквозь колючие кусты, сквозь низкие ветки, которые хлестали по щекам и рукам. Платье цеплялось за всё подряд, ткань рвалась с треском, подол задрался до бёдер, оголяя кожу, по которой тут же полосовали шипы и сухие ветки. Она не оглядывалась. Только вперёд, вперёд, вперёд. Где-то позади раздался его голос — низкий, злой, почти рычащий. — Минджу, стой, мать твою! Впервые она услышала, как он ругается. Это придало сил. Она свернула влево, туда, где земля была топкой, болотистой — тонкий слой мха над чёрной водой. Знала. Он тяжелее, провалится глубже, потеряет время. Нога по щиколотку ушла в холодную жижу, но она вырвалась и побежала дальше, оставляя за собой мокрые следы. Сердце колотилось в ушах. Лёгкие горели. Слёзы текли сами, смешивались с грязью на лице. Она всё-таки оглянулась. На секунду. Он был ближе, чем она думала. Уже шёл быстрым шагом, не бежал — просто шёл, и лес расступался перед ним, как перед хозяином. Нога зацепилась за корень. Мир перевернулся. Она рухнула лицом вниз, ладони врезались в землю, колени ободрало до крови. Лодыжка вывернулась с мерзким хрустом, боль пронзила раскалённой иглой. Она вскрикнула, попыталась встать — нога подогнулась, как сломанная ветка. — Блять… — выдохнула она сквозь слёзы и поползла назад, цепляясь за мох, за корни, оставляя за собой кровавые отпечатки. Он подошёл. Тихо. Остановился в двух шагах. — Упала, маленькая дура, — сказал он почти ласково, но голос дрожал от злости. Она подняла пистолет обеими руками. Ствол ходил ходуном, палец на спуске белел. — Не подходи! Он сделал шаг. — Опусти ствол и пойдём домой. — Это не мой дом! — крикнула она, голос сорвался на визг. Ещё шаг. Теперь между ними меньше метра. — Не подходи, иначе… — Иначе что? — тихо спросил он, и в голосе уже не было ни капли насмешки. Только сталь. Он подошёл ближе, на один шаг. Она нажала на спуск. В детстве папа учил её стрелять, когда они были на ферме. Минджу с первого раза попадала в цель. Выстрел расколол ночь. Пуля вошла ему в левое плечо, чуть ниже ключицы. Кровь пошла мгновенно. Он пошатнулся. Не закричал, не упал. Только коротко выдохнул сквозь зубы, глаза сузились до двух чёрных щелей. — Минджу, — произнёс он так, будто её имя — последнее предупреждение в мире. Он шагнул к ней, почти спокойно. Она назад. Тело ныло, болело, не хотелось двигаться, как будто её порезали на части. Минхо подошёл к ней почти вплотную. Она закричала, бросила пистолет и вцепилась в него руками и зубами. Била, царапала, кусала за шею, за руку, за что доставала. Он перехватил её запястья одной рукой, второй обхватил за талию и прижал к себе так сильно, что рёбра хрустнули. — Хватит, — прошипел он ей в висок. Она билась, вырывалась, ногами била по его голеням, коленями в живот. Он не отпускал. Кровь из его плеча текла ей на платье, горячая, липкая. — Пусти! Пусти меня, сука, пусти! — Никогда, — ответил он спокойно и пошёл обратно через лес, с ней на руках. Она кричала, билась, кусалась до крови, пока голос не сел, а руки не обмякли. Он нёс её молча. Кровь капала с его пальцев на листья. Лес молчал. Он нёс её почти пол часа. Кровь из его плеча стекала тёплой струёй по её боку, пропитала платье, кожу, волосы. Она перестала биться, только дрожала — то ли от холода, то ли от шока. Лес кончился внезапно: тёмный сруб, почти вросший в землю, крыша заросла мхом, окна заколочены старыми досками. Минхо толкнул дверь ногой. Скрип петель резанул по ушам. Внутри пахло пылью, деревом и чем-то старым, мужским. Он вошёл, не включая свет, поставил её на край узкой кровати и только тогда отпустил. Ноги Минджу подкосились — она рухнула на матрас, лодыжка взорвалась новой болью. Темнота. Полная. Только его силуэт — высокий, чёрный, как вырезанный из ночи. Щёлкнула зажигалка. Пламя осветило его лицо: бледное, мокрое от пота и крови, глаза два горящих угля. Он поднёс огонёк к толстой свече на столе — вспыхнул жёлтый круг света. Потом к печке. Щепки, бумага, сухие поленья. Через минуту затрещал огонь, тепло поползло по комнате. Он снял с себя мокрую рубашку одним движением, бросил в угол. Пуля прошла навылет, рана была чёрно-красной, но он даже не морщился. Открыл старый шкаф, достал тёмно-синюю мужскую рубашку, бросил ей на колени. — Переодевайся. — Я не… — Переодевайся, Минджу. Или я сам раздену. Она сжала ткань в кулаке, но не двинулась. Он отвернулся к печке, спиной к ней, начал доставать аптечку из верхней полки. Движения точные, спокойные, будто пуля в плече — царапина. Минджу стянула с себя рваное, мокрое, пропитанное его кровью платье. Ткань прилипла к коже, отдиралась с болью. Она осталась в одном белье, дрожа, быстро натянула его рубашку. Рукава до кончиков пальцев, подол до середины бёдер. Пахла им — деревом, табаком и чем-то тёплым, звериным. Он обернулся, когда она уже застёгивала последнюю пуговицу. Глаза скользнули по её голым ногам, по синякам, по крови на коленях. Потом присел перед ней на корточки. — Дай ногу. — Не трогай меня. Он поднял взгляд. Медленно. В свете свечи глаза были почти жёлтыми. Резко взял её за подбородок — не сильно, но так, что она не смогла отвернуться. — Смотри на меня, — голос низкий, опасно-спокойный. — Здесь никого нет. Ни Хёнджина, ни горничных, ни Чана. Никого. Только ты и я. Поэтому сейчас ты будешь делать то, что я скажу. Иначе будет хуже. Поняла? Его пальцы были горячие. Она попыталась вырваться — он сжал чуть сильнее. — Я тебя ненавижу, — прошептала она, и голос дрогнул. Он отпустил подбородок, но тут же взял её за лодыжку — осторожно, но непреклонно. Поднял ногу, положил себе на колено. Кожа к коже. Она вздрогнула от его тепла. — Ненавидь сколько хочешь, — сказал он, не отрывая взгляда от распухающей щиколотки. — Только помолчи пару минут. Он открыл аптечку, достал перекись, вату. И начал обрабатывать каждую царапину — медленно, аккуратно, будто она была из фарфора. Огонь в печке трещал. За окном выл ветер. А в комнате было только его дыхание и её дрожь. Он закончил с её лодыжкой. Туго перебинтовал, проверил, чтобы не слишком давило, но и не болталось. Потом встал, подошёл к столу, взял аптечку и вернулся. Поставил ей в руки. — Обрабатывай. Минджу посмотрела на коробку, потом на него, будто он сказал ей лететь на Луну. — Я не умею. Минхо опустился на стул напротив, расставив ноги широко, плечи расслабил, хотя кровь всё ещё сочилась сквозь пальцы, которыми он зажимал рану. — Если не сделаешь, я тут сдохну. А ты за мной. Ты ненавидешь меня, и именно это станет твоим наказанием. Так что учись быстро. Голос ровный, без давления. Просто факт. Она сглотнула. Встала, пошатнулась — лодыжка отозвалась острой болью, но удержалась. Подошла к нему, встав между его расставленных колен. Так близко, что чувствовала жар его тела. — Пулю… нужно доставать? — спросила едва слышно. Он пожал здоровым плечом. — Делай что хочешь. Накосячила теперь расхлебывай. Минджу открыла аптечку дрожащими руками. Перекись, спирт, пинцет, бинты. Она взяла ватку, смочила спиртом, прижала к краям раны. Он даже не дёрнулся. Кровь текла по его груди, по ключице, стекала на живот. Она вытирала её марлей, иногда нарочно нажимала чуть сильнее — чтобы почувствовал. Он молчал. Только смотрел. Глаза в глаза. Без моргания. Её пальцы скользили по его коже — горячей, твёрдой, живой. Она промывала рану, отводила взгляд, возвращалась. Промокнула ещё раз. И ещё. — Боюсь, — прошептала вдруг, почти себе под нос. — Если я полезу пинцетом… я могу сделать хуже. — Ты уже сделала хуже, — тихо ответил он. — Стреляла ведь. Она замерла. Она не хотела его убивать, она просто пыталась напугать Минхо. Он усмехнулся уголком рта — едва заметно. — Давай, маленькая. Я потерплю. Минджу взяла пинцет. Руки дрожали так, что металл звякал. Она наклонилась ближе, почти уткнулась лбом в его плечо. Дыхание сбилось. И тут его ладонь легла ей на талию. Тяжёлая, горячая. Пальцы сжали ткань его же рубашки на её теле, притянули чуть ближе — не грубо, но так, что она оказалась почти вплотную. — Дыши, — сказал он ей в висок. — И делай. Она вдохнула. Запах крови, спирта и его кожи ударил в голову. Пинцет вошёл в рану. Он напрягся — всего на секунду, мышцы под её ладонью стали каменными. Но не издал ни звука. Она нашла пулю, вытащила — медленно, аккуратно. Металл звякнул о стол. Потом спирт, снова кровь, вата, бинт. Она давила сильнее, чем нужно. Он терпел. Иногда специально проводила пальцами по краю раны — проверяла, где больнее. Он не отводил взгляд. Только рука на её талии сжималась крепче, когда она переходила грань. — Хватит мстить, — сказал он наконец, голос хриплый. — Перевязывай. Она послушалась. Наложила повязку, затянула. Руки всё ещё дрожали. Он не убирал ладонь с её талии. Просто держал. Тепло просачивалось сквозь ткань, как ток. — Готово, — прошептала она. Минджу хотела отойти. Он не пустил. — Ещё, — сказал он. — Делай дальше. И посмотрел на неё так, что воздух в комнате стал густым, как мёд. Минджу замерла, чувствуя, как его ладонь на талии становится тяжелее. — Что… делать? — выдохнула она. Молчание. Только треск дров и их дыхание. Потом он резко притянул её к себе — одним движением, без предупреждения. Её колени упёрлись в его бёдра, грудь прижалась к его груди, сердце к сердцу. Он был выше даже сидя, но сейчас чуть откинулся назад, запрокинул голову — и впервые за всё время она оказалась выше него. Лица так близко, что ресницы почти касались. Он поцеловал её. Не спросил. Не дал времени подумать. Просто взял. Губы твёрдые, горячие, с привкусом крови и спирта. Сначала жёстко — как наказание, как будто она всё ещё должна за выстрел. Потом медленнее, глубже, будто пробовал, насколько может зайти. Руки его скользнули вверх — по спине, по рёбрам, под рубашку, прямо по голой коже. Пальцы впивались, оставляли следы, но не больно — скорее метили. Её собственные руки поднялись сами. Вцепились ему в плечи, ногти нашли кожу рядом с только что перевязанной раной и вонзились. Сильно. Он зашипел — коротко, прямо ей в губы, от боли и удовольствия одновременно. И тут же наказал: прикусил её нижнюю губу до лёгкой, острой боли, потом прошёлся языком — медленно, успокаивая, забирая вкус её страха и злости. Поцелуй длился вечность. Она не знала, что это один из немногих поцелуев в его жизни за последние годы — может, вообще последний. Он целовал так, будто боялся, что она исчезнет, если отпустит хотя бы на секунду. Она приоткрыла рот — не по своей воле, а потому что он потребовал. Язык его скользнул внутрь, и она ответила. Сама. Губы двигались в унисон, дыхание смешалось, стало одним. Она не сопротивлялась. Даже если бы хотела — он бы не позволил. Когда воздуха не осталось, она резко упёрлась ладонями ему в грудь и толкнула. Он отпустил. Не сразу. Секунда — и только потом разжал руки, медленно, будто с сожалением. Минджу отшатнулась — слишком резко. Нога подкосилась, боль в лодыжке вспыхнула белым светом, и она начала падать назад. Он поймал её за запястье. Одним движением. Рывком притянул обратно — не к себе, просто удержал, чтобы не рухнула на пол. Она повисла на его руке, тяжело дыша, губы распухшие, глаза огромные, мокрые. Он смотрел на неё сверху вниз — теперь снова выше, снова хозяин. Грудь его вздымалась так же тяжело, как у неё. Повязка на плече намокла свежей кровью — она всё-таки разодрала рану ногтями. — Ты… — начала она, но голос сорвался. — Я — что? — тихо спросил он. Голос низкий, опасно-спокойный. Она вырвала запястье. Отползла назад, на кровать, поджала здоровую ногу, вторую вытянула — не могла согнуть. — Ничего, — прошептала она и отвернулась к стене. Он молчал. Долго. Потом встал, подошёл к печке, подбросил дров. Пламя взметнулось выше, осветило его спину — широкую, в свежих царапинах от её ногтей. — Спи, — сказал он, не оборачиваясь. — Утро будет длинным. Она уткнулась лицом в подушку, которая пахла им, и впервые за всё время не смогла вспомнить, зачем вообще бежала. Минхо последовал её примеру, он лёг рядом с ней на кровать. Он накрыл одеялом хрупкое тело девушки, во сне она была ангелом. Её пухлые губы, так и манили. Её нежный стан приковывал к себе. Длинные ресницы шевелились. Он наблюдал за прекрасным созданием, он даже был благодарен Минджу за то, что она выстрелила в него. Минхо лежал напротив нее, наслаждаясь моментом. Его веки тяжелели, вскоре он сам погрузился в мир Морфея. Ему редко удавалось заснуть. Постоянный, стресс, работа. А теперь… Минджу, его маленькая принцесса. Она — его свет в окошке. Минхо заснул, медленно погружаясь в сон.

Вспышка…

Закрывающаяся калитка, мама с чемоданом выходит из дома. Она окинула холодным взглядом дом, который она покидает и направилась в сторону в чёрной машины. Там, стоял мужчина, лет тридцати пяти. Он был одет в черный костюм, осанка ровная, уверенный взгляд. Женщина подошла к нему поцеловав. — Мама, мамочка! — неожиданно раздался детский голос. — Не уходи пожалуйста, я тебя очень люблю! — молил маленький Минхо. И на горизонте появился папа Минхо, в его глазах было много печали. Он очень сильно любил Хэин, души в ней не чаял. Он был обычным электриком, жили от зарплаты до зарплаты. — Хэин, дорогая не покидай нас! — Мама, не уезжай! Мы тебя любим с папой! — пролепатал Минхо, обняв крепко маму. Та лишь недовольно закатила глаза, прошептав ему. — А я вас нет, не ты не твой папочка мне не нужны. Вы лишь портитите мне жизнь! Ее голос был полон змеиного яда. В глазах отсуствовала любовь. Она брезгливо убрала руки сына, словно избавляясь от грязи. Она развернулась и села машину. Минхо подбежал к машине, прося, чтобы мама открыла дверцу. Машина тронулась и они уехали, оставляя за собой боль, разочерование с привкусом горького кофе. Минхо плакал, папа обнял его. — Сыночек, не плачь! — обратилась к нему отец. У которого самого текли слёзы. —Идём домой! В этот день, погода была пасмурной. Надвигалась буря, у Минхо было плохое предчувствие. Он сидел в своей комнате, рисуя картину: мама, папа и он. Он скучающим взглядом обвёл вид из окна. Небо темнело, солнце ушло за горизонт. Минхо вышел из комнаты, ему было грустно, он не понимал, почему мама их бросила. На столе был недоеденный обед, яблоки разбросанные на полу. — Папа, ты здесь? — спросил малец, осмотривая кухню. Он отправился в сарай, его сердце билось с бешеной скоростью. Каждый шаг давался с трудом. Он взял керасиновую лампу, чтобы найти отца. Та картина, что открылась ему, навсегда останется в его памяти. Отец был повешен, безжизненное тело висело на крючке. Он был одет в синию клетчатую рубашку, и черных брюках. Минхо бросился к папе, крича ему. — Папа, папа очнись! Маленький Минхо плакал, он потерял ещё одного близкого человека. Он заливался слезами, ему было плохо. Он остался один в этом жестоким мире. Он кричал, качал тело мертвого отца, но всё безуспешно. Ли Тэхи похронили, он не смог жить с позором, с мыслями что его любимая жена ушла от него. Он не зарабатывал много, как её нынешний муж, но Тэхи любил её, заботился о ней. А она… нет. Минхо в возрасте семи лет, отправился в детский дом. Над ним издавались, обзывали его сиротой на, что им кричал в ответ несчастный Минхо. — Я не сирота… У меня есть мама! — Тогда где твоя мамочка? — издевательства продолжались, до тех пор, пока не появился Чан, парень пятнадцати лет. Он заступился за Минхо, когда его били. С тех пор они были не разлей вода, став близкими друзьями. Они стали друг другу братьями. Когда Минхо было тринадцать лет, он узнал, где живёт его мама. Ночью, пока все спали он выбрался из дет дома. Чан помог ему в этом. Была дождливая погода, Минхо промок до нитки в своей футболке. Перед ним появился огромный особняк, с высоким забором. Он позвонил в дверь, ему открыли. Перед ним появился муж мамы. Он с ухмылкой оглядел мальчика. — Что ты здесь забыл, дитя? — его голос был ровным, но с нотками презрения. — Благотворительностью не занимаюсь так, что топай отсюда пока охрану не позвал. — Мне нужно… чтобы вы позвали маму, — тихим голосом попросил Минхо. — Ещё чего? Вали отсюда парень! Но Минхо проигнорировал его слова, пытаясь попасть внутрь. Ян Ын Би схватил его за руку, толкнув его в лужу. — Вот же оборванец! — шикнул он. — Жаркое отродье, что ты что твой отец. Это была последняя капля, мальчик взял пистолет сняв с предохранителя и направив в сторону мужчины. Ведь именно из-за него умер отец Минхо, мальчик ненавидела всей душой Ын Би, желая скорейшей смерти. Их семья была разрушена. Затем выстрел, Ын Би упал замертво. Выбежала мать Минхо, она пыталась всеми силами откачать мужчину, но всё тщетно. Он умер. Туш Хэин потекла, в ее глазах была ярость. Она подошла к сыну, дав ему звонкую пощёчену. — Ты чудовище, Ли Минхо! Тебя никогда не полюбит ни одна женщина. Никто не любит монстра, как ты! Я проклинаю тебя! Минхо проснулся упав с кровати, его лоб был в поту. Он крикнул. — Нет! От этого проснулась Минджу. Минджу вскочила с кровати, отреагировав на крик Минхо. Девушка впервые его видела таким, испуганным, расстерянным. Он упал на пол, скрепя зубами. — Минхо! — обратилась к нему шатенка. — Что с тобой? Почему ты кричал? — спрашивала она, держа за его плечи. Она впервые беспокоились об его самочувствие, что это было? Стыд? Страх? А может быть внезапная волна чувств? Минхо хотел сказать что-то грубое, но бросил короткое. Он отвёл свой взгляд, ему было ни по себе, что Минджу увидела его таким. Он чувствовал себя слабаком, тем самым напуганным мальчиком. — Ничего… Просто кошмар — отмахнулся Минхо. Он старался держаться уверенно. — Возвращаемся в особняк, тебе надо перевязать ногу! При виде Минджу, он забывал про нецензурную лексику. Он не хотел быть чудовищем в ее глазах. Минджу, вдохновляла его на подвиги, Минхо мечтал стать лучше. Для нее. Он поднял на руки хрупкое тело Минджу, девушка не сопротивлялась. Она прижалась к его груди. Минхо открыл ногой дверь. Утренняя прохлада встретила их, Минджу крепче прижалась к Минхо. Ее длинные волосы косались груди мужчины. Сердце Минхо бешено забилось, он нес крепко девушку, как зиницу Ока. Минджу, стала для него семьёй, а она его маленькая девочка пока этого не понимает. По правде говоря, у Минхо никогда не было отношений с противоположным полом. Он боялся, как огня женщин. Однажды, уже одна женщина разбила его сердце. Это была его родная мать, человек, который нёс Минхо под своим сердцем девять месяцев. Она — первое разочерование в жизни Минхо, слова матери со временим стали проклятьем. Мужчина стал верить этому, он был отстраненным с девушками, всегда держал дистанцию. Карточный проигрыш Сохёна, стал подарком судьбы для отчаявшегося мужчины. Минджу, его спасение в царстве вечной тьмы. Минджу в свою очередь, обдумывала свой вчерашний поступок. Она винила себя в этом, она могла убить живого человека, пусть даже похитителя. Ее желание взглянуть на бестыжие глаза Сохён, внезапно испарилось. Их поцелуй, тёплые объятья Минхо. Его запах, он стал родным для неё. Кем они теперь, приходились друг другу? Мимо них простирался лес, наступил рассвет. Первые лучи сонца освещали локоны Минджу. Синицы, дятлы летали вокруг. Маленький кролик пробежал, хвостиком махнул. Речка протекала неподалёку, лес жил своей жизнью. Наконец-то наши герои добрались до особника, ворота были открыты. Слуги знали о скором прибытие хозяина, поэтому приготовили всё. Горничные выбежали из дома, увидев Минхо с Минджу. Младшая чуть не споткнулась. Тётушка Юн охнула, увидев их в таком в виде. — Господин! — завопила она. — Что произошло с вами? Что с госпожой? — Всё в порядке, попроси Хёнджина перевязать ногу Минджу. У меня скоро деловая встреча, будьте добры приготовьте мой костюм, — попросил брюнет. Минхо зашёл во внутрь, поднимаясь на второй этаж. Он положил Минджу на кровать, сказав напоследок. — Сиди тут, будь хорошей девочкой, — поцеловав её в лоб, произнёс Минхо. — Сейчас Хёнджин поможет с перевязкой, он мечтал стать травмотологом, к сожалению не всегда наши желания совпадают с нашими возможностями. Дверь открылась. Хёнджин вошёл с аптечкой и тазиком тёплой воды. Поставил всё на пол, опустился перед ней на колени — плавно, без единого лишнего движения. Взял её ногу в ладони. И тут она забыла, как дышать. Его руки… Боже, какие это были руки. Длинные пальцы, тонкие запястья, вены проступали под бледной кожей синими реками. Мелкие, почти незаметные шрамы пересекали костяшки и фаланги — следы старых порезов, драк, ножей. Но даже со шрамами они выглядели как произведение искусства. Худые, но сильные, созданные, чтобы держать оружие или… держать её. Он осторожно положил её ступню себе на бедро, смочил салфетку, начал снимать старую повязку. Движения были уверенными, но невероятно мягкими. Пальцы скользили по коже, будто боялись оставить след. Когда он надавил чуть сильнее, проверяя сустав, она вздрогнула, но не от боли — от того, как тёпло было от его ладони. Минджу не могла отвести глаз. Смотрела, как его большой палец медленно проводит по внутренней стороне лодыжки, как вены на его запястье пульсируют в такт сердцебиению. Красиво. Слишком красиво для этого дома. Слишком красиво для неё. — Больно? — спросил он тихо, не поднимая взгляда. Она открыла рот, чтобы ответить… И тут раздался голос. Холодный. Резкий. Как лезвие. — Уйди. Минхо стоял в дверях. В свежей чёрной рубашке, волосы ещё влажные после душа, но глаза — те же, что были в лесу. Тёмные. Голодные. Хёнджин замер. Медленно поднял голову. И впервые — впервые за всё время — посмотрел Минджу прямо в глаза. Долго. И в глубине его тёмных зрачков мелькнуло что-то похожее на улыбку. Не губами. Глазами. Тёплое. Едва уловимое. Как будто сказал: «Держись». Потом встал, бесшумно, как тень, и вышел. Дверь за ним закрылась. Щелчок замка. Минхо подошёл. Взял аптечку из рук Хёнджина, поставил на стул. Сам опустился перед ней на одно колено — не на два, как Хёнджин. На одно. Как хозяин, который снисходит. Взял её ногу в руку. Жёстко. — Минхо… — начала она. — Молчи. Он сорвал остатки старой повязки одним движением. Она вскрикнула — боль пронзила до кости. Он не посмотрел на неё. Взял спирт, вылил прямо на распухший сустав. Жгло так, что глаза заслезились. — Больно! — вырвалось у неё, она попыталась отдёрнуть ногу. Он перехватил лодыжку железной хваткой. — Молчи, сказал. И продолжал. Намазал мазь толстым слоем, но специально надавливал сильнее, чем нужно. Затягивал новый бинт так, что кожа побелела под ним. Каждое движение — наказание. За лес. За выстрел. За то, что посмела смотреть на чужие руки. Она терпела. Скрипела зубами, кусала губу до крови. Потом рухнула спиной на кровать, закрыла глаза, чтобы не видеть его лица. Он снова нажал — намеренно, прямо на самый болезненный участок. — Блять! — она дёрнулась и, не думая, пнула его здоровой ногой. Прямо в грудь. Сильно. Минхо отшатнулся на сантиметр. Поднял голову. Глаза его были чёрными. — Ещё раз так сделаешь, — сказал он медленно, тихо, — и я привяжу тебя к этой кровати. На неделю. Чтобы ты научилась держать ноги при себе. Он снова взял её лодыжку, положил себе на колено и закончил перевязку. Молча. Туго. Идеально.