Моя проигранная

Дверь за Минхо захлопнулась с тяжёлым стуком. Замок щёлкнул, будто ставя точку. Минджу осталась одна в огромной спальне, где всё до сих пор пахло им: табак, древесный одеколон, едва уловимый запах крови и спирта. Она лежала на спине, уставившись в высокий потолок с лепниной, которую никогда не замечала раньше. Сейчас каждая завитушка казалась паутиной. Рубашка Минхо — единственная одежда на ней — задралась до бёдер, обнажая синяки и царапины, которые он сам же ей оставил. Лодыжка пульсировала под тугой повязкой, но боль была уже не острой, а тупой, привычной. Как и всё остальное в этом доме. Она не знала, сколько пролежала так. Может, час. Может, два. Солнце медленно ползло по стене, отбрасывая длинные тени от тяжёлых штор. Тихий стук в дверь. Неуверенный. Не как у него. Минджу не ответила. Дверь всё равно открылась. На пороге стоял Хёнджин. Чёрная водолазка обтягивала худые плечи, рукава до самых кончиков пальцев. Волосы собраны в низкий хвост, прядь упала на щёку. Лицо — камень. Глаза опущены в пол. — Госпожа, — произнёс он тихо, почти беззвучно. Она села на кровати, подтянула колени к груди, обняла их руками. Рубашка соскользнула с одного плеча. Она не стала поправлять. — Он запретил вам ко мне подходить, — сказала она. Голос хрипел, будто она не пила несколько дней. Хёнджин кивнул. Медленно. Не поднимая взгляда. — Знаю. И всё-таки переступил порог. Закрыл дверь за собой. Щелчок замка прозвучал как выстрел в тишине. Он не подошёл сразу. Стоял у двери, будто ждал разрешения, которого никогда не будет. — Вам нужно поесть, — сказал он. — Господин уехал. До вечера не вернётся. Минджу посмотрела на него. Долго. По-настоящему. Он был выше Минхо, но казался тоньше, будто выточен из стекла. Руки опущены вдоль тела, пальцы сжаты в кулаки, но не от злости — от напряжения. Вены на запястьях проступали синими реками под бледной кожей. — Я не могу ходить, — прошептала она. — Я понесу. Тишина растянулась, как струна. Она моргнула. Потом медленно протянула руки. Хёнджин подошёл. Осторожно. Опустился на одно колено перед кроватью — не как слуга, не как хозяин. Просто чтобы быть ниже. Взял её на руки. Одна ладонь — под колени, вторая — за спину. Касался только через ткань рубашки. Ни миллиметра голой кожи. Поднял. Легко. Как будто она весила не больше тени. Минджу уткнулась лбом в его плечо. Запах был совсем другой. Не тёплый и звериный, как у Минхо. Холодный. Чистый. С лёгкой нотой металла, дождя и чего-то горького, как полынь. Он вышел из комнаты. По длинному коридору. Мимо зеркал, в которых отражались они двое. Он — в чёрном, прямой, как клинок; она — маленькая, в чужой рубашке, босая, с растрёпанными волосами. Спустились по лестнице. Он шёл медленно, каждый шаг выверенный, чтобы не тряхнуть её ногу. Она чувствовала, как напряжены его руки — не от тяжести, а от того, что он боится сделать больно. Кухня была пустая. Тётушка Юн где-то в дальнем крыле. Только свет из окна падал на мраморный остров. Хёнджин посадил её на высокий стул. Осторожно поставил ногу на второй стул рядом, чтобы не висела. Отступил на шаг. Открыл холодильник. Достал тарелку — рис с овощами, курица в соусе, всё ещё тёплое. Поставил перед ней. Ложку положил справа. Стакан воды — слева. Не садился. Стоял в двух шагах. Спина ровная. Руки за спиной. — Ешьте, — сказал он. Минджу смотрела на тарелку. Пар поднимался тонкой струйкой, рис пах чесноком и кунжутным маслом, курица блестела соусом. Тёплая еда. Впервые за последние дни её не заставляли есть. Просто поставили и отошли. Она взяла ложку. Ещё кусок. Ещё. Голод проснулся внезапно, как зверь, которого долго держали на цепи. Она ела молча, быстро, почти жадно, пока тарелка не опустела до белого фарфора. Хёнджин всё это время стоял у окна спиной к ней. Когда ложка звякнула о край тарелки, он обернулся, кивнул едва заметно и вышел. Ни слова. Ни взгляда лишнего. Дверь закрылась тихо, как всегда. Через минуту на кухню заглянула тётушка Юн. В переднике, волосы собраны в строгий пучок, глаза круглые от беспокойства. — Госпожа! — она всплеснула руками. — Боже мой, жива-здорова… Я так перепугалась, когда господин принёс вас на руках всю в крови! Она подбежала, присела рядом, заглянула в лицо. — Что ж вы сделали-то, глупенькая? Зачем побежали? Зачем стреляли? Он же мог вас убить! Или сам бы умер, упаси боже… Голос дрожал, в нём было настоящее горе. Минджу отвела взгляд. — Я не хотела его убивать, — тихо сказала она. — Просто… хотела, чтобы отпустил. Тётушка Юн покачала головой, вытерла уголок глаза краем передника. — Господин Ли… он не из тех, кто отпускает. Вы же уже поняли. Она вздохнула, встала. — Ладно. Главное, что живы оба. А теперь кушайте ещё, я вам супчика налью… В этот момент в кухню влетела младшая служанка, Лина, совсем девчонка, лет семнадцати. В руках — лист бумаги, щёки алые от бега. — Тётушка Юн! — выпалила она, поклонилась Минджу чуть ли не до пола. — Госпожа… Потом выпрямилась и протянула лист. — Господин перед отъездом приказал ужин на сегодня. Вот меню. Сказал, чтобы всё было идеально. Тётушка Юн взяла лист, пробежала глазами — и ахнула. — Да он с ума сошёл! Утка по-пекински, суп из акульих плавников, телятина с трюфелями… Это ж на восемь человек, а нас трое! Она закрутилась по кухне, как юла. — Лина, быстро на рынок за свежими трюфелями! Минжи, нарезай овощи тонкой соломкой! Госпожа, вы сидите-сидите, не вставайте! Кухня превратилась в улей. Кастрюли загремели, ножи застучали, кто-то включил духовку, запах чеснока и имбиря заполнил всё пространство. Минджу доела последнее зёрнышко риса и поставила тарелку в сторону. Хотела встать. Нога отозвалась острой болью, но уже не такой, как вчера. — Я помогу, — сказала она. — Ни в коем случае! — хором воскликнули тётушка Юн и Лина. Но Минджу уже сползла со стула. Опираясь на стол, встала. Пошатнулась, но удержалась. Тётушка Юн всплеснула руками. — Лина, подай госпоже маленькую тарелочку с кимчи для Хёнджина-ssi, он сегодня с утра не ел, бедный. Отнеси ему в комнату, быстро! Лина покраснела ещё сильнее. — Тётушка, я не могу сейчас, я утку мариную… Минджу перехватила маленькую фарфоровую мисочку, накрытую крышкой. — Я отнесу, — сказала она спокойно. Тишина. Тётушка Юн открыла рот, закрыла. Потом махнула рукой. — Да что ж с вами всеми сегодня… В конце коридора, второй этаж, последняя дверь налево. Только осторожнее, деточка! Минджу кивнула. Взяла мисочку обеими руками и пошла. Медленно. Очень медленно. Каждый шаг — как по битому стеклу. Лодыжка ныла, но держала. Она шла вдоль стены, иногда опираясь ладонью о холодный мрамор. Поднялась по лестнице. Перила были гладкие, тёмное дерево. На втором этаже было тихо. Ни звука. Конец коридора. Последняя дверь налево. Чёрная, без ручки, только маленький глазок. Минджу остановилась перед ней. Сердце колотилось. Она не знала, зачем пришла. По-настоящему не знала. Подняла руку. Постучала. Тихо. Никакого ответа. Она постучала ещё раз. Потом просто толкнула дверь — та оказалась не заперта. Комната Хёнджина. Минимализм, граничащий с пустотой. Чёрные стены. Одна кровать, застелена идеально. Стол у окна, на нём — ножи в ряд, чистые, блестящие. На стене — фотография в тонкой чёрной рамке. Молодой Хёнджин лет шестнадцати рядом с Минхо. Оба в школьной форме. Минхо улыбается. Хёнджин — нет. Воздух был холодный и пах металлом. Он стоял спиной к двери. У окна. Без рубашки. На спине — длинные старые шрамы, будто от кнута. Он натягивал чёрную водолазку, когда услышал шорох. Замер. Медленно обернулся. Глаза расширились — на долю секунды. Потом снова стали пустыми. — Госпожа, — сказал он ровно. — Вам нельзя ходить. Минджу сделала шаг внутрь. Ещё один. Поставила мисочку на стол рядом с ножами. — Ты не ел, — сказала она. — Тётушка Юн просила передать. Он молчал. Смотрел на неё. На босые ноги. На рубашку Минхо, которая была ей до середины бёдер. На волосы, которые падали на лицо. — Спасибо, — наконец выдохнул он. Минджу не уходила. Она смотрела на фотографию на стене. — Вы давно вместе? — спросила тихо. Хёнджин подошёл ближе. Остановился в двух шагах. — Давно, — ответил он. — Он спас меня. Я ему должен всё. Она кивнула. Пальцы сами потянулись к рамке, коснулись стекла. — Он никогда не улыбается на фото, — сказала она. — Кроме этой. Хёнджин молчал. Потом вдруг. — Он улыбается, когда думает, что никто не видит. Минджу обернулась. Посмотрела ему в глаза. — А ты видишь? Минджу уже сделала шаг к двери, но что-то заставило её остановиться. Не звук. Не движение. Просто взгляд сам собой скользнул в дальний угол комнаты, туда, где под тёмной тканью угадывались прямоугольные формы. Холсты. Много. Сложены стопкой, прислонены к стене, как будто их стыдливо спрятали. Она замерла. Хёнджин заметил. Шагнул вперёд, загородил собой. — Госпожа, — голос ровный, но в нём появилась сталь. — Вам нельзя здесь находиться. Минджу не слушала. Сделала шаг в сторону. — Это картины? Молчание. Она посмотрела на него. Прямо. Без страха. — Покажи. — Нет. — Пожалуйста. Он сжал челюсти так, что под кожей проступили желваки. — Это не для чужих глаз. — Я уже чужая? — тихо спросила она. Хёнджин отвернулся. Впервые за всё время он отвёл взгляд первым. Минджу сделала ещё шаг. Нога отозвалась болью, но она не остановилась. — Хёнджин… Она почти коснулась его рукава. — Я никому не скажу. Даже ему. Он стоял неподвижно. Долго. Потом выдохнул сквозь зубы и отступил в сторону. Не разрешение. Просто перестал загораживать. Минджу подошла к стопке. Пальцы дрожали, когда она потянула за край тяжёлой чёрной ткани. Ткань соскользнула на пол. И она забыла, как дышать. Первое, что она увидела — ночь. Глубокая, почти чёрная, но не пустая. Небо, разорванное молниями, но молнии были не белые, а цвета ржавчины и старой крови. Лес, в котором деревья росли вверх корнями. И в центре — силуэт человека, стоящего спиной. Одинокий. Без лица. Вторая картина — море. Но оно было красным. Как будто кто-то вылил в воду целые литры крови, и она ещё не успела осесть. На горизонте — крошечный кораблик. На нём — фигурка, которая тянула руки к небу. Кричащая. Беззвучно. Третья — город. Но дома были перевёрнуты вверх ногами, окна горели жёлтым, а по улицам текла смола. Всё в оттенках угольного, индиго и ржавчины. И везде — тени. Длинные. Слишком длинные для человеческих. Минджу переходила от холста к холсту, не в силах оторваться. Картины были жестокие, болезненные, но в них была такая красота, что грудь сдавливало. Как будто кто-то вывернул душу наизнанку и дал ей кисть. Она не заметила, как дошла до самого маленького холста в углу. Он был прикрыт отдельно, тонкой бумагой. Она потянулась. Хёнджин мгновенно оказался рядом. Перехватил её запястье — не грубо, но твёрдо. — Не этот. Она подняла на него глаза. — Почему? Он не ответил. Только сильнее сжал пальцы. Но она уже увидела. Край бумаги сдвинулся. Под ней — не масло. Уголь и карандаш. Портрет. Её портрет. Она спала. Голова на подушке, губы приоткрыты, ресницы бросали тени на щёки. Волосы разметались по белому. А взгляд — тот, кто рисовал, смотрел на неё так, будто боялся, что она исчезнет, если моргнёт. Тонкие линии. Тщательно. До дрожи. Минджу замерла. Хёнджин вырвал лист из-под её пальцев, быстро свернул и спрятал за спину. — Уходите, — сказал он. Голос хрипел. — Сейчас же. Она не двигалась. Посмотрела на него. По-настоящему. И увидела. Щёки Хёнджина — те, что всегда были белее бумаги — теперь горели. Уши алые. Глаза — не чёрные, а тёмно-карие, с золотистой искрой у зрачка. Он впервые не контролировал себя. — Это… я? — прошептала она. Он молчал. Она сделала шаг к нему. Ещё один. Подняла руку. Он не успел отстраниться. Её ладонь легла ему на щёку. Осторожно. Как будто он был из стекла. Кожа горячая. Он вздрогнул — всем телом. Впервые она увидела в его глазах что-то живое. Не лед. Не пустоту. Страх. И что-то ещё. Глубже. — Хёнджин… — прошептала она. Его ресницы дрогнули. Он сжал её запястье — хотел убрать руку. Но не убрал. Только держал. — Не надо, — выдохнул он. — Пожалуйста. Голос сорвался. Она провела большим пальцем по его скуле. Там, где обычно была холодная маска — теперь была кожа. Живая. Тёплая. — Ты красивый, когда краснеешь, — сказала она. Он закрыл глаза. Как будто это было больно. — Уходите, — прошептал он. — Пока я ещё могу вас отпустить. Минджу не ушла. Она поднялась на цыпочки — нога взорвалась болью, но она не издала ни звука. И коснулась губами его щеки. Легко. Как перо. Он вздрогнул, будто она ударила. Она поднялась на цыпочки, игнорируя резкую боль в лодыжке, и едва коснулась губами его щеки. Только на долю секунды. Тёплый, чуть шершавый от лёгкой щетины. Она хотела отстраниться, но не успела. Хёнджин не отстранился. Он замер, будто внутри него что-то оборвалось и одновременно загорелось. Глаза были открыты широко, и в них стояло всё. Боль, которую он прятал годами. Страх, что его увидят живым. И желание, такое сильное, что казалось, сейчас разорвёт грудную клетку. Минджу не понимала, почему именно сейчас, почему именно он. Не Минхо с его властным жаром, не его грубые руки, не его запах табака и крови. А Хёнджин. Его холодное тепло. Его молчание, в котором было больше жизни, чем в криках других людей. Нога предательски подкосилась, и она пошатнулась вперёд, прямо в него. Он поймал. Мгновенно, без раздумий. Ладони легли ей под локти, потом скользнули на талию, крепко, но так осторожно, будто она была из тончайшего фарфора. Пальцы дрожали. Он дрожал весь — едва заметно, но она чувствовала. Её собственные руки сами поднялись и легли ему на шею. Осторожно. Пальцы коснулись тёплой кожи за воротником водолазки, потом запутались в волосах у затылка. Резинка соскользнула, длинные пряди упали ему на лицо и ей на щёки, закрыв их от всего мира тёмной завесой. Он медленно, будто боялся спугнуть собственное сердце, опустил лоб к её лбу. Кожа к коже. Горячая, несмотря на вечный холод, который он носил на себе. Дыхание смешалось. Тёплое. Чуть прерывистое. — Уходите, — прошептал он, и голос сорвался на хрип. — Пожалуйста… сейчас же уходите. Но сам прижимался ближе. Сначала лбом. Потом кончиком носа провёл по её носу, едва касаясь. Потом губами нашёл уголок её губ — не поцелуй, а просто прикосновение, будто проверял, настоящая ли она. — Я не смогу остановиться, — выдохнул он ей прямо в рот. — Если вы останетесь ещё секунду… я не отпущу. Никогда. Минджу закрыла глаза. Её пальцы на его шее задрожали сильнее. Она чувствовала, как бьётся его пульс под подушечками пальцев — быстро, отчаянно, как пойманная птица. — Я не прошу отпускать, — прошептала она. Это было всё, что ему нужно. Он выдохнул — коротко, болезненно, будто последние десять лет держал этот воздух в лёгких. И тогда поцеловал её. Не резко. Не жадно. А медленно, мучительно медленно, будто у него была целая вечность, и он хотел прожить её в этом одном поцелуе. Сначала только губы к губам. Тёплые. Мягкие. Он касался её так осторожно, будто боялся, что она рассыплется, если нажмёт сильнее. Потом чуть приоткрыл рот, и она почувствовала вкус — горький кофе, мята, и что-то своё, только его. Она ответила. Сама. Не потому что должна была. А потому что не могла иначе. Её губы приоткрылись навстречу, и он вошёл глубже — всё так же медленно, будто просил разрешения на каждый миллиметр. Язык коснулся её языка — лёгко, робко, потом увереннее. Он пробовал её, как редкое вино, которое боишься пролить. Одна его рука поднялась к её затылку, пальцы запутались в волосах, не тянули — просто держали, будто боялись, что она исчезнет. Вторая рука осталась на пояснице, под рубашкой Минхо, ладонью к голой коже. Он не гладил. Просто прижимал к себе, будто хотел запомнить каждую косточку, каждый изгиб. Минджу прижалась к нему всем телом. Грудь к груди. Сердце к сердцу. Она чувствовала, как сильно он дрожит — не от холода, а от того, что впервые за столько лет позволил себе быть живым. Поцелуй становился глубже, но всё ещё нежным. Он не торопил. Не требовал. Он просто был. В этом поцелуе было всё то, что он никогда не говорил: «я вижу тебя», «мне больно за тебя», «я бы унёс тебя, если бы мог». Её пальцы скользнули выше, в его волосы, сжали пряди. Он тихо, почти неслышно застонал ей в рот — звук такой хрупкий, что у неё самой защипало в глазах. Он оторвался на миллиметр. Только чтобы вдохнуть. Потом снова прижался — теперь уже к нижней губе, пососал её осторожно, потом отпустил, прошёлся языком по верхней, будто успокаивал. И снова полный поцелуй — глубокий, долгий, влажный. Их дыхание стало одним. Слюна смешалась. Время остановилось. Когда он наконец отстранился — совсем чуть-чуть, чтобы взглянуть ей в глаза, — его губы были распухшими, глаза тёмными, мокрыми. — Минджу… — прошептал он её имя впервые. Так тихо, будто боялся, что оно разобьётся. Она открыла глаза. И увидела его настоящего. Без маски. Без холодности. Сломанного, красивого, живого. — Я не должна была, — прошептала она. — Я знаю, — ответил он. И снова поцеловал. Ещё раз. Ещё нежнее. Как прощание. Потом прижался лбом к её лбу и закрыл глаза. — Уходи, — выдохнул он. — Пока я ещё могу открыть тебе дверь. Пока я ещё могу жить после этого. Она кивнула. Медленно. Её руки соскользнули с его шеи. Он поймал одну ладонь, поднёс к своим губам и поцеловал костяшки — долго, благоговейно. Потом отпустил. Минджу сделала шаг назад. Ещё один. Повернулась к двери. Уже взялась за ручку, когда услышала за спиной еле слышное. — Прости меня. Она не обернулась. Не смогла. Вышла. Закрыла дверь бесшумно. И только в коридоре упала спиной к стене, зажала рот ладонью и задохнулась от слёз, которые наконец прорвались. Губы горели. Кожа на талии всё ещё помнила его ладонь. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться и вернуться к нему. Она предала Минхо. Она предала себя. Но хуже всего было другое. Она хотела бы остаться. И это пугало больше всего на свете. Остаток дня Минджу провела в своей комнате, как в клетке. Дверь закрыта. Окна закрыты. Она лежала на кровати, свернувшись калачиком, и смотрела в одну точку. В голове крутилось три имени. Три лица. Три вкуса на губах. Хёнджин. Тот поцелуй — нежный, как будто он боялся её сломать. Как будто впервые в жизни позволил себе дышать. Она до сих пор чувствовала его ладонь на пояснице, его дрожь, его «прости», сказанное так тихо, что едва не разорвало сердце. Она хотела ненавидеть себя за это. Но не могла. Потому что это было самое живое, что она чувствовала за всё время в этом доме. Минхо. Его запах был везде: на подушке, на рубашке, которую она всё ещё носила, на простынях. Он был жестокий, властный, опасный. Но он был её якорем. Её тьмой. И она уже не знала, как жить без этой тьмы. И Сохён. Мерзкий, жалкий, трусливый подонок. Тот, кто продал её, как вещь. Тот, кто когда-то был её «любовью». Теперь от одной мысли о нём тошнило. Она больше никогда не хотела видеть его лица. Она ненавидела себя за то, что сделала. И одновременно хотела сделать ещё раз. Ближе к вечеру боль в лодыжке стала невыносимой. Каждое движение — как нож в кость. Она заставила себя встать, доковыляла до ванной, держась за стену. Включила душ на самую горячую воду. Стояла под струёй, пока кожа не покраснела. Тёрла губы, шею, талию мочалкой до боли. Словно могла смыть его. Словно могла смыть себя. Не смогла. Вышла, вытерлась. Открыла шкаф, достала самый большой, самый тёплый свитер Минхо — серый, с высоким горлом, пахнущий им до головокружения. Натянула поверх голого тела. Рукава до кончиков пальцев. Подол почти до колен. Вернулась в спальню. Села на край кровати. Потянулась к ноге — осторожно сняла старую повязку. Кожа вокруг сустава была фиолетово-чёрной, отёк спал не полностью. Она коснулась — и чуть не завыла. Боль была такая, что слёзы сами покатились по щекам. В этот момент дверь открылась. Без стука. Без предупреждения. Минхо. В чёрном костюме, рубашка расстёгнута на две пуговицы, галстук ослаблен. Волосы чуть влажные — видимо, только из машины. Глаза тёмные, уставшие, но когда упали на неё — мгновенно вспыхнули. Он не сказал ни слова. Закрыл дверь. Щелчок замка. Подошёл. Медленно. Минджу инстинктивно поджала ногу под себя, спрятала её под свитером. Стыд и страх смешались в груди. Она ждала крика. Ждала, что он почувствует. Почувствует чужие губы на её губах. Почувствует его на ней. Но он не почувствовал. Или сделал вид. Он опустился перед ней на колени. Не как хозяин. Не как вчера — жёстко, наказывая. А просто на колени. Взял её за лодыжку — осторожно, но твёрдо. — Не надо, — прошептала она и попыталась выдернуть ногу. Он не отпустил. Посмотрел на неё снизу вверх. В глазах — вина. Настоящая. — Я сделал тебе больно, — сказал он тихо. — Вчера. Слишком сильно затянул. Она молчала. Губы дрожали. Он взял новую повязку, мазь, бинт — всё уже лежало на тумбочке, видимо, приготовил заранее. Нанёс мазь прохладными пальцами, медленно, аккуратно, будто боялся, что она рассыплется. Каждое прикосновение — извинение. Она смотрела на него сверху вниз и не узнавала. Где тот Минхо, который вчера рвал повязку, выливал спирт, давил до крика? Сейчас он был другой. Тише. Мягче. И от этого страшнее. Он закончил. Затянул бинт — идеально, не туго, не слабо. Потом наклонился. И поцеловал. Прямо в повязку. Губами к бинту. Долго. Тепло. Потом поднял голову. Посмотрел ей в глаза. — Прости, — сказал он. Голос низкий, хриплый. — Я не хотел, чтобы тебе было так больно. Минджу сглотнула. Горло жгло. Она хотела сказать: «это не из-за ноги». Хотела сказать: «я предала тебя сегодня». Хотела сказать: «я целовалась с другим, пока ты был в отъезде». Но не смогла. Только кивнула. Едва заметно. Он поднялся. Сел рядом на кровать. Не касался. Просто сидел. — Ужин через час, — сказал он. — Я выбрал всё сам. Хотел, чтобы тебе понравилось. Она снова кивнула. Он смотрел на неё ещё секунду. Потом встал, подошёл к двери. Уже на пороге остановился. — Ты в моём свитере, — сказал он тихо. Уголок губ дрогнул — почти улыбка. — Оставь его на себе. Мне нравится. И вышел. Минджу осталась одна. С его запахом на коже. С его поцелуем на ноге. С вкусом Хёнджина на губах, который она так и не смогла смыть. И впервые за всё время она поняла: Она тонет. И не хочет, чтобы её спасали. Ровно через час дверь снова открылась. Минхо вошёл без стука, уже в домашнем: чёрная рубашка, рукава закатаны до локтей, волосы ещё влажные после душа. Он не спрашивал, хочет ли она помощи. Просто подошёл, наклонился и взял её на руки — легко, будто она ничего не весит. — Я сама могу, — прошептала она, цепляясь за его плечи. Голос дрожал. — Знаю, — ответил он коротко и понёс. Она уткнулась лбом ему в шею, чтобы не видеть коридора, не видеть людей. Запах его кожи был слишком сильный, слишком родной. От него кружилась голова и одновременно тошнило от собственной вины. На кухне-столовой всё сияло. Длинный стол из тёмного дерева накрыт на двоих, хотя места хватило бы на двадцать человек. Свечи в высоких серебряных подсвечниках, белые розы в низких вазах, хрусталь, фарфор. Утка по-пекински, телятина с трюфелями, маленькие тарелочки с морепродуктами, суп из акульих плавников в крошечных чашах. Горничные носились тенью, ставили последние приборы и исчезали. Минхо посадил её на стул во главе стола, сам сел справа — ближе, чем нужно. Тётушка Юн и Лина поклонились и вышли, закрыв за собой двери. Тишина. Только треск свечей и далёкий шум посуды за стеной. Минджу смотрела в тарелку. Ей было невыносимо стыдно. Перед ним — за то, что позволила другому прикоснуться к себе. Перед Хёнджином — за то, что сейчас сидит здесь, в свитере Минхо, и делает вид, что ничего не случилось. Минхо сам накладывал ей еду. Тонкие ломтики утки, кусочек телятины, немного овощей. Двигался спокойно, уверенно, будто это было самым естественным делом на свете — заботиться о ней. — Ешь, — сказал он тихо. Она взяла палочки. Съела кусочек. Ещё один. Вкуса не чувствовала. Горло сжималось. Её левая рука лежала на столе, пальцы сжаты в кулак. Минхо заметил. Положил свою ладонь сверху — большую, тёплую, тяжёлую. Не ласково. С той самой привычной грубостью, которая всегда напоминала: ты моя. Пальцы сжали её руку — не до боли, но так, что она не могла выдернуть. Он не смотрел на неё. Смотрел в свою тарелку, медленно ел, но ладонь не убирал. — Почему так мало ешь? — спросил он спустя минуту. Голос низкий, без обвинения. Просто вопрос. — Не хочу, — прошептала она. Он молчал. Большой палец провёл по костяшкам её пальцев — раз, другой. Жёстко, но не больно. — Ты похудеешь, — сказал он. — Я не люблю, когда ты худеешь. Она подняла на него глаза. Впервые за весь ужин. Он смотрел прямо. Глаза тёмные, почти чёрные в свете свечей. В них было всё: усталость, вина за её ногу, что-то ещё — тёмное, собственническое, но сегодня приглушённое. — Я в порядке, — солгала она. Он чуть сжал её руку сильнее. — Не ври мне. Тишина. Она опустила взгляд. Палочки дрожали в правой руке. Минхо отпустил её руку, взял свою чашу с супом, отхлебнул. Потом снова накрыл её ладонь своей — теперь уже полностью, переплетая пальцы. Не нежно. Но и не грубо. Просто держал. Как будто боялся, что она исчезнет. — Ешь ещё, — сказал он. — Хоть немного. Для меня. Она послушалась. Взяла кусочек утки, положила в рот. Прожевала. Проглотила через силу. Он смотрел на неё всё время. Не отрываясь. И в этот момент ей стало так невыносимо стыдно, что захотелось провалиться сквозь пол. Потому что он был нежен. Впервые по-настоящему нежен. А она только что целовала другого. Она сжала его пальцы в ответ — слабо, но он почувствовал. И чуть наклонился ближе. — Хорошая девочка, — прошептал он. И в этом шёпоте было всё. И похвала, и угроза, и обещание. Она не знала, сколько просидела так — с его рукой на своей, с его взглядом на себе. Ужин тянулся медленно, как в замедленной съёмке. Когда тарелки почти опустели, он наконец отпустил её ладонь. Поднялся. Обошёл стол. Наклонился к ней сзади, обнял за плечи — крепко, но не до боли. Губы коснулись её виска. — Спасибо, что поела, — сказал он ей в волосы. — Спасибо, что осталась. Она закрыла глаза. Слёзы жгли под веками. Потому что он не знал. А она знала. И это было хуже любой боли.