Стёртая линия

Для скептика ты — слишком маловер, Для стоика — хребтом и волей слаб; И сам не знаешь, царь ты или раб.

Александр Поуп

      Остро пахло тротуарной пылью. Воздух загустел. Лондонская библиотека магического сообщества — самое живописное архитектурное произведение столицы: выполненная в стиле ампир и похожая на две шляпные коробки, поставленные одна на другую, цвета оливки в бокале вермута, с грациозными лазуритовыми коринфскими колоннами, украшенными затейливыми листьями аканта, с белыми статуями кентавров на фасаде, с мраморными нимфами, танцующими вокруг купола, с широкой лестницей, — она горделиво возвышалась над районом обитания лондонских волшебников и по скромности украшения была сопоставима с двухяростной табакеркой ни в чём себе не отказывающего французского короля. Тем печальнее было принятие того, что никто из маглов-лондонцев не мог её увидеть. Библиотека пряталась за магическим куполом, делающим её полностью невидимой, если только волшебник не пересекал разделительный барьер — вечные строительные леса в центре оживлённой улицы. Стройки там никакой не затевалось, о волшебники были осведомлены; а вот маглы настолько привыкли к помостам и ограждающим лентам, что, наверное, исчезни эти признаки, они бы — по консервативности своей — составили какую-нибудь петицию. Гарри Поттер — в настоящий час он поднимался по ступеням, ведущим к центральному входу, — терпеть не мог публичность, и за последние три года неприязнь к ней возросла. Миновали три года его спокойной жизни, а его всё ещё узнавали на улицах: просили на чём-то расписаться, что-то рассказать о себе. Это вызывало у него досаду. Наверное, ему потому и нравилось бывать здесь, в библиотеке, что он завидовал ей — скрыл бы и его кто-нибудь от любопытствующих, не только от маглов, но и от всех волшебников.       Особенно Гарри поражало поведение журналистов, притворявшихся — впрочем, без успеха — случайными прохожими. Их бесцеремонность достигала немыслимых высот; они разговаривали с ним так развязно и панибратски, словно знали о нём всё, между тем, путали факты, додумывали, откровенно клеветали. «Мистер Поттер, как вы относитесь к политической карьере вашей подруги, мисс Грейнджер?», «Мистер Поттер, вы поддержите новый законопроект о расширении прав лекантропов?», «Мистер Поттер, мы давно не видели вас и мисс Уизли вместе. Мы слышали, она в Румынии, гостит у брата. Вы расстались? Или это перерыв с целью на расстоянии всколыхнуть прежние чувства?». Хотелось ответить одному и всем сразу: «Это не ваше дело!» В решающий момент смелости на грубость не хватало. «Гарри, они не отстанут, — вспомнились ему слова Гермионы, — то, что ты закрываешься от них, распаляет их ещё больше. Ты знаменит и загадочен, поэтому прибылен!» Своими безукоризненными выводами она секла без розги, но, как обычно, не грешила против истины. Гарри и сам понимал всю патовость своей ситуации. Выхода было два: дать им что-то или смириться. К первому он оказался не готов, — а второе никак, совсем никак, не давалось. Уж чем-чем, а равнодушием он никогда не страдал. За это и поплатился.       Толкнув тяжёлую дверь, Гарри прошёл в главный холл библиотеки и машинально задрал голову. Мозаика на высоком потолке изображала древний сюжет из истории магии: длиннобородый, в искрящемся серебристом плаще, источающий величавую мудрость Мерлин, наподобие отца с картины «Блудный сын» Рембрандта, благословлял молодого короля Артура, одетого в алый и стоявшего перед ним на коленях. По бокам от двух центральных фигур застыли другие рыцари, а над ними парили ангелы с золотыми крыльями.       — Великолепно, правда? Один род благословляет другой. Немного аррогантно, но кто этим не грешит?       Он улыбнулся заранее, ещё не увидев автора высказывания. Опустив голову, он встретился взглядами с Люпином; тот, — как обычно, с ореховой тростью, — стоял в пяти шагах от него и тоже улыбался своей долговечной, спокойной, затуманенной улыбкой.       — Ремус! Вы?       — Я, Гарри. — Заключённые в трещинки разбитого зеркала, глаза Люпина устремлялись на него со упреждающей сосредоточенной чуткостью; щекочущее тепло — как тёплые волны — привычно набегало на душу, иссушенную притворной вежливостью. — Всего лишь я.       По мнению Гарри, в непостоянном мире, который то и дело подбрасывал повод задать каверзные вопросы его создателю, Ремус Люпин не сдавал позиции живого оплота надёжности; человек, чьё мировоззрение (Гарри подозревал, что для Люпина оно — работа, работа без конца и края; взвешенный и осознанный выбор, а не что-то присущее ему с младых ногтей) наполовину состояло из традиций и правил, мог бы нагонять скуку, но ничего сродни этому никогда не происходило: в любую пыльную причуду он вдыхал жизнь, будь то разговоры о внутренней политике и о погоде (о, Оскар Уайльд ошибся, говоря, что беседы о погоде — последнее прибежище людей без воображения; они — скорее надёжная тихая гавань) или немыслимо долгое, с отслеживанием температуры и количества чаинок, заваривание чая. Люпин почти не менялся — и это было тем, что доктор прописал, после бурь и неразберихи прошлого, составлявших большую часть жизни Гарри. Возможно, пегих нитей на затылке и в чёлке у Люпина прибавилось, а в речи стали проявляться нафталиново-ностальгические интонации, но, за исключением таких вот мелочей, мирная жизнь пошла ему на пользу. Исчез надрыв во взгляде. Его квартира дышала уютом; трость, прислонённая к комоду; фарфоровая посуда цвета пастельных мелков сохнет на расстеленном полотенце; её матовый блеск; мыльная перламутровая пена в раковине; шерстяные коричневые джемперы с ромбовидными узорами, в спешке брошенные на кресло; старые книги с обтрёпанными корешками.       В этом месте с тобой не может случиться ничего плохого.       Наравне с Сириусом, Роном и Гермионой, для Гарри Ремус был ни больше ни меньше как родным человеком. У них не вошли в обиход внешние проявления привязанности, — Сириус-то никогда не стеснялся сгребать в объятия или трепать по голове, и его тактильность иногда ужасала, — но зато они с Ремусом умели откровенно и честно говорить наедине и понимать друг друга, чего порой, как проказы, остерегался Сириус. Гарри ни минуты не сомневался в том, что Люпину известно, какую роль тот сыграл в его жизни. Табуированные темы, разумеется, сохранились: они никогда не касались периода жизни Люпина, когда он узнал, что будет отцом, — а Сириус пришёл в себе в госпитале. То место его биографии всё ещё сохраняло болезненность. Сириус и Люпин. Да. Куда он смотрел? Как пропустил это? Правда мозолила ему глаза, но он упорно игнорировал её, расхлёбывая собственные проблемы. Наверное, он бы вытерпел это, если бы был уверен, что они счастливы в настоящем. Но этого тоже не было. Вначале Гарри даже немного обижался. Всё-таки эти люди были его семьёй, а в семье (в смысле, в нормальных семьях) принято доверять. За годы он смирился. Они самые дорогие ему люди. Этого не переменить.       У каждого своя «ахиллесова пята», и вовсе необязательно тыкать в неё наконечником стрелы, чтобы убедиться: да, это она и есть.       — А я как раз хотел к вам заглянуть на днях! Вы здесь по делу? Как это мы с вами, не сговариваясь!       — Да, по делу. Хотел почитать кое-что о купировании магии.       Гарри кивнул.       — А я вот сейчас исследую старые дела о магическом терроре. Для сдачи экзамена в Аврорате нужно. Как Тедди?       — Он… — По лицу Люпина пробежала сложная эмоция, как всегда было, когда разговор заходил о сыне. — С ним всё хорошо. Он сейчас у матери Тонкс. Думаю, я заберу его на выходные. Тонкс будет в Румынии до июля…       — Отлично, я давненько его не видел! Ждите в гости!       — Тедди будет рад.       С тех пор, как Гарри по просьбе Ремуса стал крёстным его сына от Тонкс (они разошлись без шума после расторжения помолвки, а ребёнок, — какая бы летальная доза цинизма ни содержалось в подобном суждении, — оставался единственным напоминанием об их недолгих и неопределённых отношениях), его никто не упрекнул бы в игнорировании своего долга: Тедди получал игрушки и сладости из магазина Джорджа. Гарри использовал любую возможность, чтобы повозиться с четырёхлетним крестником, который резво бегал и запросто менял цвет своих мягких пушистых волос с запахом хлеба и молока. Гарри любил детей.       — Приятно, что нас с тобой одновременно потянуло к знаниям, — отметил Люпин. — Не возражаешь, если мы поработаем за одним столом?       — Нисколько! Вы прочитали мои мысли.       Вместе они подошли к окошку пожилой волшебницы с острым выступающим носом, через который перекинулся мост очков с толстыми стёклами.       — Ремус Джон Люпин, — сказал Люпин, передавая два читательских билета. — А мой спутник…       — Ох, да это же мистер Поттер! — благоговейно выдохнула она. — Здравствуйте, сэр!       — И так постоянно, — шепнул Люпину Гарри. — Надоело.       Они прошли в главный зал, футов под сорок высотой. На потолке висела огромная люстра, похожая на золотую астрономическую армиллярную сферу. Книжные стеллажи заполняли все стены. Иногда книги слетали с полок и опускались в руки библиотекаря.       — Надоело, говоришь? — повторил Люпин, когда они расположились друг напротив друга за длинным столом с двумя свечными лампами под красным стеклом. — Гарри, тебя тяготит что-то конкретное? Доверишься мне?       — Нет. Не обращайте внимание, я просто заелся.       Люпин помотал головой и, послюнявив палец, открыл нужную страницу в книге. Мимолётным движением он словно бы имел в виду «А теперь я буду читать», но на самом деле как бы подразумевал: «Если хочется говорить неправду — бога ради. Я на твоей стороне».       — От вас никто ничего не утаит, ведь так? — усмехнулся Гарри.       — Не ты, — согласился Люпин, по-прежнему не проявляя никакого интереса к диалогу; подбородок опущен, ресницы потуплены, красный свет от лампы оставил след на левой половине лица.       — Ладно, вы правы. Меня это угнетает!       — Тс-с! — шикнула на Гарри проходящая мимо пожилая дама в драматично наброшенном и заколотом большой брошью палантине.       — Будь потише, — попросил Люпин, переворачивая страницу. — А то нас попросят отсюда.       — Извините. Чёрт. Я устал, что все вокруг твердят одно и то же. Думал, что после войны будет лучше, но я ошибся. У них нет личной жизни? Сдался им я?       — Расскажи, что случилось, Гарри. О чём ты думаешь?       — Об интервью.       Люпин исподлобья взглянул на Гарри. Его брови приподнялись.       — У «Ежедневного пророка» очередная идея-фикс. Они хотят сделать серию интервью обо мне и уже полгода забрасывают меня письмами. Я долгое время им отказывал, но недавно они предложили в качестве интервьюера… да вы его знаете, наверняка. Он сейчас на слуху. Мэллори Драмса, этого «господина X» в их редакции!.. Я читал его статьи. Толковые.       — Ему бы ты дал интервью? — с сомнением, природы которого была непонятна, уточнил Люпин.       — А почему нет? Может быть, отстанут. Он будет получше Скитер.       — Это верно, да, я читал его статью о детях-лекантропах. — Люпин над чем-то напряжённо раздумывал. — Но ты знаешь, что скрывается за псевдонимом? Ведь, согласившись брать у тебя интервью, он себя разоблачает.       — Я уже думал об этом. Наверное, за интервью со мной хорошо заплатят. А этот мистер Мэллори — человек с головой.       Люпин невесело усмехнулся.       — Да уж.       — Вы что-то знаете?       — Да. Я знаю, кто такой Мэллори Драмс.       — Вот это да! Как вам удалось?       Люпин подлинного воодушевления не выказал.       — Это чистая случайность, Гарри, даю честное благородное слово. Меня интересовал вопрос о детях, больных лекантропией. Я надеялся, что тот законопроект примут, и им позволят обучаться наравне со всеми. И статья Мэллори Драмса, отстаивающая законопроект, привлекла моё внимание. У этого человека действительно талант, — подумал я. И я пришёл в редакцию, чтобы узнать имя Мэллори Драмса и лично его поблагодарить за его вклад. В редакции мне сказали, что настоящее имя засекречено, но… случай помог. Я почти уверен, что Мэллори Драмс — это твой давний знакомый. Драко Малфой.       — Что?!       — Тс-с! — снова шикнула на него сотрудница библиотеки.       Гарри ссутулился. В голове его царил хаос.       — Да, как я и сказал ранее, я почти уверен, — сказал Люпин, — что это он. Я столкнулся с ним в редакции. Взгляд его выдал. Я знаю, что даже когда я был вашим профессором, он не питал ко мне расположения. Но его взгляд… Он будто на Голгофу собрался. Если он автор, всё встаёт на свои места. И становится понятным, почему он выбрал анонимность. Дела его семьи совсем плохи, если верить прессе.       — Малфой? Статьи в защиту угнетённых? Вы меня разыгрываете!       — И тем не менее.       — Ого… Вот правильно говорят: не жди ничего и тогда…       — Для тебя это условие интервью — камень преткновения?       — Нет, — помедлив, изрёк Гарри. — Не знаю. Не то чтобы. Но, возможно, он не сможет… Ну, ему всегда это давалось труднее. Общение со мной. Рановато. Мало времени прошло, чтобы всё сгладилось. Будем цапаться. Кому от этого легче? — Гарри произносил эти слова, но ошущал, что не говорил всей правды. Было что-то ещё. Что-то важное. Драко Малфой выступает за эгалитаризм. Вот Зазеркалье-то.       Люпин смотрел на него.       — Похоже, что сама идея тебя всё-таки привлекает, — сказал он. — Гарри, не надо общих фраз. Я немного тебя знаю.       — Иногда мне кажется, что вы знаете меня даже лучше, чем я сам себя.       — Вряд ли. Но позволь выразить моё мнение. Драко сделал нечто исключительное с учётом его нынешнего положения. У меня это вызывает уважение, несмотря на то, что в прошлом он… оступался. Я вижу, что ты очень хочешь посмотреть, что из этого выйдет.       — Да, хочу, — сорвался на честность Гарри. — Ремус, если бы вы знали, как мне надоело всё, что меня окружает. Все эти сплетни… Я думал, что мне наплевать. Но когда мы с Джинни… мы же даже не расставались, мы просто решили взять передышку и немного побыть порознь, это было обоюдное решение… А они наплели столько чуши!       — Молодой человек, — к их столу подошла грозная библиотекарь. — Я не в первый раз делаю вам замечание. У нас есть установленная допустимая громкость. Попрошу вас либо покинуть зал, либо поумерить пыл. Кем вы себя возомнили? Особенным?       Гарри с минуту смотрел на своего инквизитора, а затем выпалил:       — Спасибо вам! — Он обернулся к Люпину: — Слава богу, ещё остались люди, которые думают, что это не так!       Когда они покинули библиотеку, уже во всю лил дождь. На асфальте растекался электрический свет.       — Проклятие, а в прогнозе ничего не было, — посетовал Гарри.       Ремус приподнял свою трость — она превратилась в большой зонтик.       — А, так вы поэтому носите её с собой? — усмехнулся Гарри.       Они спускались по ступенькам. Кеды Гарри тут же вымокли.       — Твоя версия лучше, чем у Сириуса. Тот говорит, что я напрашиваюсь на жалость.       Из-за шипения дождя им приходилось говорить громче.       — Он так не думает на самом деле.       — Знаю. Инсинуации в мой адрес его подбадривают.       — Как ваша нога? — поинтересовался Гарри, глядя на красные и жёлтые всполохи в ряби луж. Они миновали барьер. Теперь позади них были лишь строительные леса — никакого намёка на изысканную архитектуру.       — Почти не беспокоит в последнее время. Я стараюсь соблюдать рекомендации…       — Вы нашли сегодня то, что искали? — довольно бесцеремонно перебил Гарри. — О купировании магии? — Люпин с совершенно ненатуральным недоумением уставился на Гарри.       — Ремус, я же не идиот! Я знаю, что это для Сириуса.       — Он приемлет совсем другие способы лечения.       — Какие?       — Гарри, в самом деле… — с упрёком из-за этой настойчивости пробормотал Люпин.       — Вам же известно, что я за него беспокоюсь! Почему я не могу спросить? Он мне всё равно не скажет. Слишком гордый! Но я хочу знать! Он скрытничает. Вы тоже скрытничаете. От этого голова идёт кругом. У страха глаза велики, я уже чёрт-те что навыдумывал!       — Хорошо, если ты так настаиваешь. Врач порекомендовал ему выбраться к побережью. А он в свою очередь решил, что в качестве лекарства там ему прописали… — борьба явственно отразилась на его лице, — …м-м, меня.       Гарри не сдержался и прыснул со смеху. При этом он чуть отклонил голову назад и поймал на очки дождевые капли. Он поспешил снова спрятаться под чужой зонт.       — Видите? Я это вынес! И вы, наверное, тоже справитесь. Тедди же может недельку побыть у бабушки? Андромеда будет только рада!       — Гарри…       — Да, да, вы правы, я ничего не понимаю! Вас — совсем не понимаю. Ну и ладно. Главное, чтоб вы сами себя понимали.       — Гарри, — в который раз повторил Люпин. — Давай закончим этот разговор.       Гарри пожал плечами.       — Хорошо.       — Подумай над интервью. Если сердце подсказывает, что это правильное решение, — соглашайся. Я в любом случае тебя поддержу. — Люпин чуть нагнулся к нему. — В любом случае.       — Вы всё ещё меня учите, да?       — Ты давно меня перерос, и я счастлив, что это так. Будущее поколение должно быть мудрее предыдущего.       Гарри вспомнил изображение Мерлина, благославляющего Артура.       Что ж, по-видимому, Мэллори Драмса ожидает новость. Совет за совет. Равноценно.

***

Самые позитивные люди — самые надёжные.

Александр Поуп

      Знаменитый английской арктический рулет — нежнейший бисквит, пропитанный клубничным сиропом и обёрнутый вокруг ванильного мороженого, — по праву считались одним из шедевров в кондитерской на углу дома, в который Рон и Гермиона переехали год назад. Гермиона так полюбила десерт, что Рон самолично завёл традицию: каждую субботу он поднимался раньше и, не продрав толком глаза после сна, выстаивал длинную очередь, чтобы купить его к завтраку. Сегодня же, проделав всё то же самое, Рон обречённо наблюдал за тем, как Гермиона, углубившись в чтение статьи «Ежедневного пророка», не замечала ничего вокруг.       — Мгм, мгм… да! Мгм… — Гермиона, держа в руке чашку какао, пробежала глазами последний прочитанный абзац и встряхнула газету, расправляя заломы. — Он поднимает темы, которые другие обходят за милю! Мгм… мгм… — Она прочитала дальше. — Я постоянно об этом говорю!       — Передай масло, — попросил Рон, пережевывая поджаренный хлеб и отряхивая руки от крошек над столом. Он уже четверть часа минут наблюдал за этой картиной. К третьему сухому тосту его терпение закончилось.       — Хм, фотография неудачная, надо было сделать коллективную для всех работников завода… Ты что-то сказал?       Гермиона подняла глаза.       — Не-а.       Рон усмехнулся и встал из-за стола, чтобы самому взять стеклянную маслёнку, стоявшую возле локтя Гермионы.       — Ладно, прости.       Гермиона сложила газету и виновато поджала губы.       — Да ладно уж, Гермиона! Ты же мечтала, чтобы у них появился нормальный автор! Тот, которого не захочется хранить в банке.       — И дождалась. Он действительно талантлив. И здраво рассуждает!       — А что, тебе нравятся мужчины, которые здраво рассуждают?       — Да.       — Очень?       — Разумеется, — упрямо подтвердила она.       — Гермиона?       — Ну что?       — Твой рулет растает.       Гермиона взглянула на свою тарелку. Затем на Рона. И от души рассмеялась.