Стёртая линия

Надежда, сопровождающая нас всю жизнь, не покидает нас даже в час смерти. Александр Поуп

      Осенний ветер по рассеянности рассыпал листья по мостовой Чейни-уок бордово-ржавыми пятнами, и Тедди, маленький и неутомимый, прыгал с одного такого островка на другой, перебирая воображаемые ступени, ведущие в небо. Детский смех — вот оно, интервальное падение стеклянных шариков на каменные плиты, — растворялся в сыром воздухе, и Ремус Люпин, стоявший у кованой ограды, сжимая трость, чувствуя, как холод проникает сквозь кожу, — он смотрел на сына, и в груди, под рёбрами, где-то в глубине шевелилась тёплая и ворсисто-колючая одновременно — любовь, конечно, — но не только она, а ещё и тревога: Тедди был его кровью, его единственной неоспоримой победой в жизни, которая так часто казалась чередой потерь, и мысль о том, чтобы подвергнуть его даже малейшей опасности, даже тени неопределённости, заставляла пальцы Люпина непроизвольно сжиматься сильнее. Двухэтажный узкий таунхаус Сириуса располагался невдалеке от набережной Челси, на улице Чейни-уок. Осенние листья сбивались в островки в воде. Птицы, кружащие в сером небе, напоминали рассыпавшийся перец. Дома из оранжевого кирпича, справа и слева от дороги, вместе напоминали бронзовый коридор без крыши, украшенный длинными ветвями разросшихся платан. Вероятно, каждому человеку хоть раз приходила в голову мысль, что подобный цвет, — насыщенно-терракотовый, будто только что вытащенная из печи глина, — как никакой другой ассоциируется с уютной упорядоченностью и величественной традиционностью. Между тем, в Челси когда-то жил Кит Ричардс (о чём Сириус, как догадывался Люпин, прекрасно знал). Кованая калитка, напоминавшая переплетённых мазутных змей, легко поддалась. Детские ножки в новых ботинках взбежали по ступеням. Следом — тяжёлые и неторопливые шаги. Звонок в дверь.       — Дядя Сириус!       Они успели обменяться взглядами после крика Тедди: оба знали, что он всё никак не мог привыкнуть к необычному обращению. Тедди принялся карабкаться вверх по нему, как маленькая обезьянка, заставляя взять его на руки; мягкие всклокоченные волосы Тедди оказались у губ Сириуса. Детский аромат — мыла с календулой и молочной каши — всегда выбивал почву из-под ног. Сириус посмотрел на Люпина, застывшего у порога с засунутыми в карман одной рукой и вцепившейся в трость второй, — тот до сих пор не удосужился снять мантию, будто уже собирался уходить.       — Братец, да ты подрос, — Сириус поудобнее подхватил Тедди. — Если так дальше пойдёт, в следующий раз сам будешь меня на руки брать.       — Пап, ты слышал?       — Слышал, Тедди. Я бы на это посмотрел. — Ремус устало улыбнулся.       Сириус не сводил с Люпина глаз.       — А хочешь поиграть с той маленькой жёлтой субмариной? С каминной полки? — предложил Сириус, опуская Тедди на пол.       — Хочу! Пап, можно?       — Конечно.       — Если твой папа заставит её летать для тебя. Иначе тоска.       Ремус смотрел на Сириуса так же снисходительно, как он обычно смотрел на Тедди. В его глазах читался неозвученный ответ.       — Конечно, — повторил он.       Оставив Тедди в комнате одного и при забаве, они ушли заваривать чай. Кухня в доме Сириуса, узкая и длинная, вроде тамбура в поезде, была примечательна тем, что вещи здесь постоянно оказывались в самых неподходящих местах: сигареты в сахарнице, сахар в пустом лотке из-под яиц. Медный набор из поварёшек, друшлаков и лопаток никогда не висел на крючках в полном составе. Ветви дерева стучали в стекло от порывов осеннего ветра.       — Так.       Люпин оставил трость у кухонного комода и принялся хлопать шкафами. Его хромота делалась почти незаметной, когда он был занят делом.       — Вроде бы, в нижнем.       — Нет. В верхнем. — «Естественно», — сморщился про себя Блэк. — Возле специй. Кстати. — Люпин достал стеклянную банку и поставил на стол, не оборачиваясь. — Жёлтая субмарина?       — Я знал, что ты оценишь.       — В тринадцать я бы тебя загрыз за неё.       — Видать, у меня кризис среднего возраста.       Люпин обернулся.       — Между юношеским бунтом и кризисом среднего возраста должен быть зазор, Сириус.       — Замолчи, а.       Люпин чиркнул палочкой, поджигая газовое плиту и окружая её сине-жёлтым венцом огня.       Полчаса спустя они сидели за столом. Люпин сидел, обхватив ладонями чашку, и нагретый фарфор напоминал ему о том, как легко, как естественно тепло могло стать ожогом, если неосторожно прижать пальцы чуть сильнее. Он смотрел на Сириуса — на резкую линию скулы, на тень, скользящую по ней, когда тот наклонялся, чтобы подхватить упавшую ложку, на привычное движение руки, отбрасывающей волосы со лба. Бог, или судьба, или просто слепая случайность — кто бы ни распоряжался этим миром — однажды, словно в насмешку или в дар, послал ему Сириуса Блэка. Люпин прикрыл веки, и перед ним проплыли обрывки воспоминаний: Сириус в шестнадцать, с красиво разбитой (Боже, а так бывает?) губой, Сириус в двадцать, сжимающий кулаки в приступе неконтролируемой ярости («Тихо… тихо…»), Сириус в тридцать, рассыпающий едкий, как крысиный яд, смех поверх мучения, Сириус сейчас — живой, настоящий, несмотря на всё, что пыталось их разлучить. Раз в столетие рождаются такие люди, — если столетие плодородное. Он — его. А его ли?       — Ремус? — Перед ним сидел всё тот же человек — с тем же упрямством в каждом движении, но теперь он знал, что под этой броней скрывается нечто хрупкое, что даже Сириус Блэк может бояться, может сомневаться, может нуждаться в нём.       — Я кое-что читал недавно. В библиотеке, — Ремус не смотрел на него. — Купирование магии часто связано с эмоциональными зажимами. Так считают по меньшей мере три крупных специалиста в сфере магической психиатрии.       — Зажимы… — Сириус сделал вид, что слово для него — иностранная диковинка. — Откуда бы им взяться?       — Перестань, пожалуйста. — Люпин вздохнул. — Ты уверен, что моё присутствие как-то поможет? Что это сработает?       — Люпин, давай так: я ни в чём не уверен. Последний раз я был уверен, когда… а, нет, и тогда на был. — Сириус сделал глоток; чабрец действовал как лекарство от трусости. — Но я знаю другое: я сойду с ума, если так и буду просто торчать здесь, надеясь не чудо.       Ремус помешал ложкой в чайнике (помешав себе самому незамедлительно ответить).       — Не выдумывай и не прибедняйся. Ты сильнее. Я знаю тебя.       — После смерти ставки как-то понижаются.       Люпин поставил чайник на стол и наконец поднял на него глаза. Взгляд у него был измотанный, но тёплый — таким он смотрел только на Сириуса и Тедди.       — Ты хочешь вернуть магию.       — Я хочу понять, что со мной вообще происходит. Три года. Три года! Я не могу даже зажечь свечу. Я не чувствую её. Совсем.       — Ты чувствовал её в Зале Судьбы?       — Нет.       — А до этого?       — До этого я был мёртв, если ты не помнишь.       Они помолчали.       — Почему Шотландия? — спросил наконец Ремус.       — Потому что там холодно, сыро и никто не будет лезть в душу с вопросами.       — А я? Я точно буду лезть.       — Переживу.       Люпин улыбнулся.       — Ладно. Я поеду.       Сириус приподнял бровь.       — Серьёзно?       — Если ты думаешь, что это поможет — да.       — А Тедди?       — Андромеда уже согласилась.       Сириус преувеличенно спокойно кивнул. Потом вдруг рассмеялся.       — Чёрт. Я думал, ты будешь отнекиваться ещё час.       — Я тоже, честно говоря.       Они переглянулись.       — Когда выезжаем? — спросил Люпин.       — Завтра. Если успеешь собраться.       — Я всегда собран.       Люпин смотрел на него долго. Потом кивнул.       — Хорошо.       За дверью раздался топот ног — Тедди нёсся к ним, сжимая в руках жёлтую субмарину.       — Пап! Дядя Сириус! Я её поймал!       Сириус улыбнулся и подхватил его на руки.       — Разве может быть иначе?       Люпин наблюдал за ними, и в его взгляде собралась вся нежность мира.

***

Сменяющие друг друга годы каждый день что-то крадут у нас, пока, наконец, они не украдут у нас нас самих. Александр Поуп

      Здание «Ежедневного пророка» встретило Гарри шумом печатных станков и запахом свежей типографской краски. В коридорах с высокими потолками, увешанных портретами бывших редакторов, царила суета: журналисты с пергаментами в руках спешили на планерки, курьеры-гоблины толкали тележки с пачками газет. Гарри чувствовал на себе взгляды — любопытные, почтительные, но и настороженные. Три года без публичных выступлений сделали его появление сенсацией. Он остановился у двери с табличкой «Эстебан Хоррокс. Главный редактор» и глубоко вдохнул.       — Мистер Поттер! — Хоррокс, круглолицый мужчина с седыми бакенбардами, поднялся из-за дубового стола, заваленного черновиками. — Какая неожиданная честь. Проходите, проходите.       Гарри не стал садиться в предложенное кресло.       — Я хочу дать интервью, — сказал он прямо. — Но только если его возьмет Драко Малфой. В кабинете повисла тишина. Хоррокс поправил очки, затянул паузу, будто проверяя, не шутит ли «Спаситель мира».       — Малфой? — наконец переспросил он. — Вы уверены? У нас есть более… подходящие кандидатуры. Например…       — Нет. Только Малфой.       — Видите ли… — Хоррокс потер лоб. — Он сам отказался.       Гарри почувствовал, как сжимаются кулаки.       — Отказался? Когда?       — Вчера. У нас был разговор. Я предложил ему взять интервью у вас — редкий шанс для журналиста, согласитесь. Но он сказал, что «не хочет участвовать в этом цирке».       Гарри резко развернулся к двери.       — Тогда дайте его адрес.       Хоррокс закашлялся, будто подавился собственной ложью.       — Мистер Поттер, я не могу просто так…       — Или я ухожу, и вы объясняете читателям, почему «Ежедневный пророк» упустил эксклюзив.       Редактор побледнел.       — Хорошо, — пробормотал он, вырывая лист из блокнота. — Но предупреждаю: он живет не в лучшем районе.       Гарри схватил записку, даже не взглянув на нее.       — Спасибо за сотрудничество.       Он вышел из здания «Ежедневного пророка», и холодный лондонский воздух обволакивал его лицо. Он развернул записку с адресом, и тонкая бумага хрустнула под его пальцами.       Дверь открылась не сразу. Сначала — шаги. Потом — щелчок замка. Драко Малфой стоял на пороге; волосы лежали беспорядочно, светлые пряди смешались с более тёмными.       — Ты.       — Привет, Малфой. — Гарри сунул руки в карманы, стараясь выглядеть непринужденно. — Нам нужно поговорить.       — Многовато чести. Ты действительно думаешь, что после всего… после всех этих лет… у нас есть что-то, о чем можно говорить?       Гарри не ответил сразу. Ветер шевелил его волосы, напоминая, что время не стоит на месте.       — Да.       Драко задержал взгляд на нем, ища любую причину захлопнуть дверь, но что-то, — может быть, упрямство в позе Гарри, может, просто усталость от сопротивления, — заставило его отступить, оставив дверь распахнутой. Сильно пахло воском. Впереди маячил узкий коридор, упирающийся в кухню, откуда лился тусклый свет.       — Входи, если уж пришел. Не стой истуканом.       Голос Драко прозвучал откуда-то справа, глухо, без интонаций, словно выдохнутый сквозь зубы. Гарри двинулся на звук, и кухня открылась перед ним. Стол, застеленный потертой скатертью, два стула, один из которых шатался. На плите стоял чайник, и пар, поднимаясь тонкой струйкой, расплывался по стеклу окна, за которым клубился лондонский туман. Драко стоял у этого окна, спиной к комнате, и силуэт его казался слишком «бумажным» для того, чтобы принадлежать Малфою. Свитер — тонкий, серый, с вытянутыми от носки локтями — обрисовывал острые плечи, а ворот, слишком свободный, обнажал ключицы. Руки, скрещенные на груди; узкие запястья. Он не поворачивался, будто давая Гарри время осознать всю нелепость этой картины: Драко Малфой, наследник древнего рода, затерянный в дешевой квартирке, с чайником на плите и пылью на подоконнике.       — Садись, — сказал он наконец, не оборачиваясь.       Гарри не сел, вместо этого шагнул ближе, и пол скрипнул под ним, заставив Драко слегка вздрогнуть.       — Ты отказался от интервью.       — А ты пришел силой заставить меня взять его?       Он повернулся, и свет из окна упал на его лицо — с тонкими морщинками у губ, которых раньше не было.       — Нет, — ответил Гарри. — Я пришел понять почему.       Драко пожал плечами, и свитер сполз с одного, обнажая кость, слишком острую, слишком заметную.       — Потому что не хочу быть твоим придворным летописцем. Я пишу о профсоюзах домовых эльфов, о коррупции в Министерстве — о чем угодно, только не о «великом Гарри Поттере»!       — Но это не просто интервью. Это шанс рассказать… ну, наверное, какую-то правду, но не ту, которую ждут от меня.       Драко в раздражении передёрнул плечами.       — Какую правду? О чём ты вообще, Поттер?       — Я и сам как следует не знаю. Не подготовился к этому диалогу, ты же видишь.       Драко на мгновение зажмурился, и в его выражении приступило мучение.       — Сядь, Поттер. Мерлина ради.       Пар от чайника заклубился плотнее, затягивая кухню. Гарри отодвинул стул и сел. Драко наливал кипяток в чашку — одну, без второго гостевого блюдца, без лишних жестов. Гарри не отрывал взгляда от его рук.       — Ты хочешь, чтобы я написал о тебе как о человеке? — Драко поставил чайник на плиту и повернулся к нежеланному гостю.       — Да.       — А если я напишу, что ты самовлюбленный засранец, который до сих пор живет прошлым?       — Тогда это будет честно. Ты — автор.       — Ладно. Ты получишь свое интервью. Но только на моих условиях.       — Каких?       — Без цензуры. Без правок. И полная откровенность. Только так.       Гарри кивнул.       — Договорились.       — И не рассчитывай на лесть, Поттер.       — Я и не рассчитываю. — Гарри неожиданно для самого себя улыбнулся. — Поэтому и выбрал тебя.       Драко проводил его до двери. Гарри задержался на пороге, неловко переминаясь.       — «Лунный коготь», — сказал Драко, глядя куда-то за плечо Гарри, в промозглый полумрак. — Угол Черинг-кросс и Шарлотт-стрит. Завтра. В десять.       Гарри кивнул. Кафе знал.       — Там тихо.       — Да, — согласился Драко.       — Что ж… До завтра?       — До завтра, Поттер.       Дверь закрылась. Гарри так и не услышал щелчка замка.