Память, сотканная из снов

Он не помнил, когда в его груди воцарилась мертвая тишина. Возможно, в тот самый миг, когда Кроули посмотрел на него по-настоящему. Не сквозь защитный барьер цинизма и сарказма относительно окружающего мира и самого себя, а обнаженно, до самой глубины. Такой взгляд встречают лишь раз в вечности. Азирафаэль ощущал, как все внутри него трепетало и гудело, будто сама ткань его бытия была натянута до предела и вот-вот должна была разорваться. Каждое слово, падавшее из уст демона, пронзало заточеным клинком, но ангел жадно ловил их, надеясь и страшась услышать в их горькой музыке то, о чем не смел и помыслить. Последний, отчаянный жест. Чудо, которое могло бы спасти их обоих. Кроули рывком сократил расстояние между ними и мир померк, будто кто-то выключил солнце. Их поцелуй не был солнечной вспышкой, скорее, полным солнечным затмением. Свет, звук, само вещество реальности - все рассыпалось в прах. Осталась лишь безвоздушная пустота, бездонный колодец, в которой бесконечно падало его сердце. Теплые, знакомые до боли губы, терпкий привкус старого вина и свежей грозы… и странное, ужасающее ощущение, будто невидимая рука одну за другой гасит крошечные свечи, что веками теплились в святилище его души. Когда Кроули отстранился, Азирафаэль с ледяной ясностью осознал, что его ограбили. Украли не покой. Украли само чувство. Ту самую чудесную, мучительную, животворящую субстанцию, что делает любое существо, будь то ангел, демон или человек, живым. Он стоял, неподвижный и прекрасный, как изваяние. Все в нем было правильно, благопристойно, свято… и до ужаса холодно. Там, где еще недавно пылал неугасимый огонь, теперь зияла пустота величественного собора, где все свечи погашены, а алтарь покинут. Чуда не произошло. Вместо него из его уст вырвалось, словно отрепетированная на исповеди фраза: —Я… прощаю тебя. Его собственный голос прозвучал чужим, отзвучавшим из какого-то далекого, безжизненного места. Кто-то вложил эти слова в его горло, заставил артикулировать их и теперь они висели в пространстве между ними, тяжелые, отполированные и холодные, как надгробная плита. Он увидел, как Кроули медленно моргнул, как в этих желтых глазах, всегда таких насмешливых, но таких.. таких..мелькнула и погасла тень неприкрытой агонии. Эти три слова убили все, что еще дышало, все, что еще цеплялось за жизнь в пространстве между ними. Он хотел закричать, сорвать с губ эту лицемерную благодать, выкричать правду, что не хочет прощать, что нечего прощать, что все это бессмысленно, потому что он, ангел, не может существовать без своего демона. Но его рот был лишь послушным инструментом в чьих-то невидимых руках. Казалось, в самом механизме его воли сломался крошечный, но важнейший винтик. Словно кто-то могущественный и безжалостный уже сжимал его горло и тихо шептал: «Молчи, ангел. Твоя роль отыграна». Кроули ушёл. Тихие шаги по полу,приглушённый щелчок дверной ручки, безучастный шелест дождя за окном. Азирафаэль остался стоять в центре опустевшего мира с идеально ровным, безжизненным дыханием, с выученной, застывшей на лице улыбкой и с нарастающим ужасом в широко раскрытых глазах. Ибо он осознал самое страшное: его сердце молчало. Оно не сжималось от боли, не разрывалось от тоски. Оно просто… молчало. Безмолвствовало, как камень в глубине заброшенного колодца. И где-то в этой новой, всепоглощающей тишине, на самом его дне, проплыла крошечная, едва различимая мысль, холодная и острая, как осколок льда: Я прощаю тебя не потому, что желал этого. А потому, что Кто-то уже приступил к стиранию того, кем я был. И это лишь первая фраза, смытая с страницы моей души.

***

Он проснулся в свете.        Не в обычном, земном , мягком, золотом сиянии, что пробивается сквозь витражи лавки, ложась теплыми пятнами на страницы старых книг. Этот свет был безжизненным. Ровным, без тени, без направления, без источника. Свет, в котором нечему гореть.        Азирафаэль медленно сел и осознал, что не чувствует тела. Руки двигались, пальцы сжимались, но это казалось лишь имитацией движения. Будто кто-то управляет им издалека, аккуратно, с идеальной точностью, но без души.        Перед ним стояли двое. Высокие, правильные, ослепительно светлые. Лица их будто вырезаны из сияния, без черт, без индивидуальности. Он знал их по ощущению. Архангелы. Свет, порядок, закон.        — Азирафаэль, — произнёс один из них, и голос отозвался эхом сразу в голове, будто и не существовал снаружи. — Ты вернулся. Ты сделал то, что должен был. Он хотел что-то сказать, что-то вроде : я не помню. Или: что я сделал?        — Мы гордимся тобой, — продолжил второй. — Ты сохранил структуру. Твоё сердце устояло перед искажением. Искажением? — мысленно повторил он. И только теперь понял, что речь идёт о Кроули.        Сердце дрогнуло. Совсем чуть-чуть. Словно тень прошла сквозь стекло. Он попытался зацепиться за это, за сам факт того, что что-то почувствовал, но это мгновение растворилось, как капля чернил в воде.        — Ты должен отдохнуть, — сказали ему. — Мы восстановим твои потоки, уберём следы вмешательства.        Вмешательства… Он вдруг понял, что не помнит, вмешательства.. кого? Имя, лицо, запах — всё исчезло. Только где-то на краю сознания мелькала странная тень: очертания, неразборчивый силуэт в солнечных очках. И пустота, где раньше было… что-то важное.        Он попытался удержать это. Вспомнить. Но боль в голове пронзила свет, коротко, как вспышка молнии, и снова исчезла. Архангелы коснулись его лба и свет стал плотнее, тяжелее.        — Не сопротивляйся, Азирафаэль. Это необходимо.        Он хотел крикнуть, сбежать. Но из уст сорвалось лишь послушное: — Да, конечно.        И в тот миг он понял, что боится. Не боли, не света, не их. Боится, что когда процесс закончится, уже не останется никого, кто знал, что он когда-то чувствовал иначе.        Перед тем, как сознание утонуло в белом, в памяти вспыхнуло что-то крошечное, живое. Мгновение. Удар сердца. Шорох дождя по стеклу. Голос, низкий, с ленивой насмешкой: — Ангел, ты же знаешь, что не всё можно исправить..        А потом тьма. И совершенное спокойствие, которое совсем не было покоем.       

***

Небеса встретили ангела внезапным повышением. Теперь он был Надзирателем Чистоты Догмата в Отделе Небесной Бухгалтерии и Статистики. Функция его была ясна и безупречна: он проверял ангельские отчёты, сверял коэффициенты чудес, отсекал любые намёки на эмоциональную окраску или нестандартные формулировки. Он стал тем, кого на Земле назвали бы безупречным аудитором, тем, кто обеспечивает, чтобы всё было правильно.        Азирафаэль втянулся в работу с пугающей скоростью. Словно он всегда это делал. Своды Небесных законов, таблицы, глоссарии - всё это было интуитивно понятно и знакомо. Время на Небесах текло иначе, не линейной рекой, а широким, безразличным океаном, где дни, недели и века сливались в одно сияющее, статичное «сейчас». Неделя ли прошла, месяц или столетие, он не мог сказать.. Его хвалили за эффективность и безупречность. Он жил, будто и не было тех шести тысяч лет на Земле, ни аромата уличной выпечки, ни шелеста пергамента, ни тягучего удовольствия от старого вина. Всё это стёрлось, оставив после себя лишь лёгкий, едва уловимый налёт, подобный пыли на крыле бабочки.        Но временами этот налёт и не давал ему покоя.        Иногда, проходя мимо сияющих колонн, он ловил себя на том, что его рука сама тянется поправить что-то - галстук-бабочку, которого не было. Иногда, видя отчёт с идеально выверенными числами, он на секунду замирал, ожидая услышать рядом с собой едкий комментарий, какой-то язвительный смешок, который должен был разрядить обстановку. Но вокруг была лишь благопристойная, оглушительная тишина.        Это было похоже ощущение фантомной конечности, он ощущал зияющую пустоту там, где когда-то должно было что-то быть. Что-то очень важное. Что-то тёмное, угловатое, пахнущее.. грозой и… кофе? Нет, не кофе. Дорогим коньяком? Или.. Он не мог вспомнить. Это было словно пытаться разглядеть лицо в разбитом зеркале, осколки были острыми, но картина не складывалась.        Именно тогда к нему пришли сны.        Поначалу это были просто вспышки. Отрывочные, лишённые смысла образы, которые растворялись в белом свете его кельи, едва он открывал глаза. Но постепенно сны стали густеть, набирать плотность и детализацию. Из размытых картинок они превратились в осознанные сновидения, те, в которых он не просто наблюдал со стороны, а полноценно существовал. Он начал узнавать момент перехода: сияющие стены кельи расплывались, уступая место знакомым до боли пейзажам, а его безупречные одежды становились земным одеянием.        В этих снах он был не пассивным зрителем, а участником. Он чувствовал шершавость камня под пальцами у Стены Эдема, ощущал вкус устрицы в римской таверне, слышал собственный смех в ответ на чью-то колкость в Париже. Сначала это были лишь обрывки диалогов, смутные силуэты. Но с каждым разом картина становилась четче, а незримое присутствие рядом с ним обретало форму, голос и манеры.        В какой-то момент его земное сознание просыпалось внутри сновидения и шептало: Запомни это. Это важно. И он старался впитать каждую деталь - оттенок заката над Глобусом, запах старой бумаги в книжной лавке, интонацию того голоса. Просыпаясь, он лежал с закрытыми глазами, пытаясь удержать ускользающие ощущения, пока их не смывало холодным небесным светом.        Эти осознанные сны стали его тайной жизнью, единственным моментом подлинности в мире вечной, безжизненной правильности. И он с трепетом ждал каждого нового погружения в ту реальность, которая казалась куда более настоящей, чем все сияющие залы Небес.