Память, сотканная из снов

Следующей ночью его мучила бессонница. Он ворочался на ложе из сияющей материи, которое вдруг стало казаться ему невыносимо твердым. Беспокойство, острое и назойливое, мешало сознанию погрузиться в благодатное забытие. Вместо сна перед его внутренним взором проплывали обрывки дня: безупречныеьлица собратьев, монотонный гул небесных сфер, холодная тяжесть, давившая на плечи подобно свинцовому плащу. И сквозь это пробивалась навязчивая, живущая своей жизнью мысль: откуда он знал, что о снах нельзя говорить? Он не мог найти ответа. Это знание пришло не из сводов правил, не из наставлений архангелов. Оно всплыло из самых потаенных глубин его существа, это пугало его куда больше, чем сами видения. Этим утром он отправился на службу, стараясь держаться как обычно. Действа совершались его руками, формулы благодати складывались на устах, но внутри царил разлад. Он был пустой раковиной, в которой царило эхо чужих голосов. Его собственная сущность, обычно такая ясная и подконтрольная, будто отступила на два шага назад, оставив на передовой лишь хорошо обученную куклу. Метатрон явился весьма неожиданно. Дверь открылась беззвучно, впуская саму незыблемость Небесного Порядка. Голос Метатрона, ровный и глубокий, как гул далекой галактики, заполнил пространство. —Азирафаэль! Как продвигается работа? — спросил он, и его взгляд, тяжелый и всевидящий, скользнул по ангелу, будто сверяя его с неким внутренним эталоном. Азирафаэль почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Зачем он здесь? Метатрон, Глас Господа, являющийся лично к простому Надзирателю? Это было неслыханно. Такие существа общались через безликую небесную почту или являлись в сиянии славы на общих собраниях. Личный визит… это не было простой проверкой. —Всё идет по плану, — отозвался он, и собственный голос показался ему до странности чужим. — Коэффициенты чудес стабильны. Мы работаем над… оптимизацией отчетности. Метатрон сделал шаг вперед. —Ты кажешься… помятым, Азирафаэль. Не устал ли? — в его интонации не было заботы. Был лишь холодный, аналитический интерес. — Напряженная работа на благо Небес, конечно, похвальна, но и о своей форме нельзя забывать. Мы не можем допустить сбоев. Сердце Азирафаэля совершило один неровный, громкий удар где-то в районе горла. Он заметил. Конечно, заметил. Но почему это так важно? Неужели он пришел только из-за этого? Внутри всё сжалось в ледяной ком. Мысль пронеслась вихрем. Нельзя говорить о снах. Никогда. Никогда. И тогда из его уст, опережая сознание, вырвалась фраза, рожденная в опасении: —Да.. всё моё внимание было поглощено одной весьма непростой задачей. Размышлял, как можно повысить коэффициент благих дел в секторе 734-Б, — он даже улыбнулся, и эта улыбка, отрепетированная за тысячелетия, легла на его лицо сама собой. — видите ли, там наблюдается небольшой спад.. Хотел предложить новый алгоритм расчёта и новую тактику оптимизации вместе с тем.. Он говорил ровно, гладко, подкрепляя слова безупречной логикой небесного бюрократа. И наблюдал, как в глазах Метатрона промелькнуло нечто, похожее на удовлетворение от того, что механизм работает исправно. —Похвальное рвение, — кивнул Метатрон. Его взгляд на мгновение задержался на лице Азирафаэля, будто выверяя последние микроноды искренности, и затем скользнул в сторону. — Но будь внимателен. Помни, я лично рекомендовал тебя на эту должность. От тебя многого ждут. Фраза «я лично рекомендовал тебя» прозвучала не как напутствие, а как напоминание о долге. О причине и следствии. Я тебя сюда поставил. И я за тобой наблюдаю. —Разумеется, я не подведу, — тихо ответил Азирафаэль. Метатрон ушел так же беззвучно, как и появился, оставив после себя невидимое давление. Азирафаэль замер на месте, прислушиваясь к безумной дрожи, внезапно охватившей его колени. Он медленно, будто боясь разбиться, опустился на свое рабочее место. Зачем? — этот вопрос звенел в нем громче, чем осознание собственной лжи. Он знал, что должен утаить свои сны. Но для чего? Для чего я только что.. Ложь. Он только что солгал. Гладко, убедительно и без тени сомнения. И сделал он это, чтобы защитить то, что оказалось важнее должности и одобрения начальства, призрачные обрывки самого себя. И откуда он научился это делать?.. Это умение пришло не из Небес. Здесь не лгали. Здесь умалчивали, трактовали, перенаправляли, но не лгали так прямо, так… по-человечески. Этот навык был чуждым, привнесенным, словно вирус, занесенный с далекой, запретной планеты. Но когда? Когда он успел научиться этому? В миг отчаяния в книжной лавке, когда отрекался от всего, что было дорого? Или… раньше? Гораздо раньше? Может, это умение росло в нем постепенно, как сорняк, все шесть тысяч лет, проведенных среди людей, и теперь, когда сад его души выжгли дотла, этот ядовитый корень дал побег? Его мутило от осознания. Но сквозь тошноту пробивалось и другое чувство, щемящее чувство… свободы. Ужасной, предательской, греховной свободы. Он солгал Гласу Господа и остался безнаказанным. Он провел черту, о которой никто не узнал. У него появилась тайна. И эта тайна, отвратительная и живительная одновременно, была единственным, что сейчас ощущалось по-настоящему его. Всё остальное: статус, должность, похвалы, было лишь сияющей мишурой, наброшенной на пустоту. Ему ставило тесно в идеальной тишине своей кельи, его охватывал леденящий ужас от простой мысли: он больше не знал, кто он. Ангел, начинающий демон, или просто очень испуганное существо, научившееся врать, чтобы выжить. И самое страшное заключалось в том, что, судя по безразличной глади сияющих стен, никому на Небесах не было до этого никакого дела. Азирафаэль сел, вперившись в сияющую стену, но видел не её, а тысячу человеческих лиц. Они всплывали из небытия, как плёнка на поверхности давно стоячей воды. Да, он контактировал с людьми. Шесть тысяч лет. Он пил с ними вино, слушал их истории, восхищался их упрямой, хрупкой жизненной силой. Он видел, как они лгут. Сначала из страха, а потом из вежливости. Затем чтобы защитить друг друга. Он всегда считал это их странной, трогательной и немного утомительной особенностью. Механизмом выживания в мире, где слишком много боли. Когда же этот механизм стал частью его самого? Он солгал Метатрону не потому, что боялся наказания. Страх был, да, но вторичный. Первичным было нечто иное, более глубокое и необъяснимое. Это было чувство собственности. Сны были его. Только его. Не Небес, не Воли Создателя, не части великого Плана. Они были единственным, что осталось от того, кем он был до того, как его вернули, отполировали и поставили на эту бесконечную полку с безупречными ангелами. Рассказать о них Метатрону значило бы отдать. Отдать последнее, что было по-настоящему живым в этой выхолощенной пустоте, что он теперь называл собой. И они снились ему не просто так. Это не было сбоем в системе. Это было... сопротивление. Тихий, упрямый бунт его собственной души, которую не смогли стереть до конца. Он вспомнил старую женщину в книжной лавке, миссис Гловер. Она приходила каждую неделю, чтобы купить роман, и всегда говорила мужу, что ходила на благотворительный кружок вязания. «Он бы не понял, мистер Фелл, — говорила она, пряча книгу в сумку. — Он думает, что романы — это глупости. А они... они дают мне дышать». Теперь он понимал её лучше, чем когда-либо. Его сны были теми тайными романами, которые позволяли ему дышать. В них был цвет, запах, боль и тепло. В них был... кто-то. С ним определенно что-то сделали, но что и зачем? Образы всплывали, неуловимые, как тени: стук копыт по римской мостовой, вкус устрицы, вспышка ослепительно-рыжих волос в толпе... и чувство. Чувство плеча рядом, такого близкого, что можно было опереться. Чувство, что во всей необъятной, одинокой Вселенной он не один. Почему сны? — этот вопрос жужжал в нем, как навязчивая муха. Ответ пришел не из памяти, а из самой его ангельской сути, из того, что знало о мироздании больше, чем его отформатированное сознание. Всё во Вселенной стремится к равновесию. Свет порождает тень. Порядок — хаос. А забвение... забвение порождает воспоминания. Но не простые. Не хронологическую летопись событий. Оно порождает их квинтэссенцию. Их сжатую, символическую, самую важную суть. Они были не памятью, а тоской по памяти. Агорафобией души, запертой в бесконечном, стерильном пространстве, по шуму и суете жизни. И в этом заключалась ужасающая и прекрасная ирония. Чтобы спасти остатки своей истинной сущности, ему пришлось применить оружие, которому он научился у людей. Ему пришлось солгать. Он, ангел, хранитель истины, теперь охранял свою правду с помощью лжи. Сон пришёл к нему лишь под утро, когда силы сопротивляться истощились, и сознание погрузилось в тонкую, тревожную дрему. Он был смутным и неясным, лишённым ярких картин былых ночей. Не было ни туманностей, ни огня, ни падающих звёзд. Только ощущение. Ощущение движения. Он ехал в карете. Или в автомобиле. Или просто мчался сквозь время, он не мог разобрать. За окном мелькали не пейзажи, а сменяющие друг друга эпохи: свечное пламя гасилось электрической лампочкой, каменные мостовые сменялись асфальтом, конский топот— рёвом мотора. Всё менялось, и только одно оставалось неизменным: присутствие напротив. Он не видел лица. Лишь смутный силуэт, угловатый и расслабленный, тень в тёмных очках, отбрасываемая мигающими огнями проходящих веков. И чувство… чувство невероятного, горького и такого знакомого спокойствия. Как будто после долгих странствий он наконец-то вернулся домой. В тот единственный дом, который имел для него значение. Он хотел что-то сказать. Спросить. Объяснить. Но слова застревали в горле, тяжёлые, как свинец. И тогда Силуэт повернулся к нему. Не было видно глаз, но Азирафаэль почувствовал на себе его взгляд, пристальный, усталый и полный той странной, едкой нежности, что разъедала душу, как хорошее вино. Голос прозвучал не ушами, а где-то внутри, в самой сердцевине его существа. Он был низким, немного ленивым, пропахшим дорогим коньяком, звёздной пылью и горькой правдой, которую никто, кроме них двоих, не был бы готов услышать. «Ничто не вечно, ангел. Даже самые прекрасные звёзды когда-нибудь гаснут. Вся прелесть в этом мимолётном свечении.. Они могут забрать крылья, но главное — не дать им забрать свою память ». Он рванулся вперёд, пытаясь ухватиться за ускользающий образ, за этот голос, за это чувство… Сознание вырвалось из сна резко, с коротким, прерывистым вздохом. Безупречный, холодный свет утра заливал его келью. Он лежал, прижимая ладонь к груди, где всё ещё эхом отзывалось.. «…ангел…» . Так его никто и никогда не называл, кроме кого-то.