Rules of the game

Прошла неделя. Неделя бесконечного молчания, отполированного до блеска паркета и правил, которые, казалось, были вписаны в саму структуру особняка. Джисон привык к тишине, нарушаемой лишь шелестом метелок и скрипом его собственных шагов. Господин Чон так и не вернулся, и его присутствие ощущалось лишь как абстракция, как призрак, чьи требования витали в воздухе. Джисон почти перестал вздрагивать от каждого шороха. Почти. Он видел «того парня» еще пару раз мельком — в конце коридора, на лестнице, выходящим из библиотеки. Но тот больше не приближался, лишь бросал на него долгие, оценивающие взгляды, от которых по спине бежали мурашки. Миссис Ким на прямой вопрос: «Кто этот молодой человек?» — ответила уклончиво: «Это член семьи. Вам не стоит отвлекаться». И все. Был особенно душный день. После утренней чистки библиотеки и кабинета господина Чона (все еще пустующего) Джисону поручили протереть пыль в зимнем саду — большом застекленном помещении с мраморным полом, где под жарким солнцем воздух становился вязким, как сироп. Стандартная униформа — брюки и рубашка — прилипла к телу. По договоренности с миссис Ким, когда в особняке никого из членов семьи нет, а работа требовала физических усилий, можно было переодеться во что-то более практичное. Джисон сменил форму на старые, мягкие от многочисленных стирок шорты (действительно довольно короткие, едва прикрывавшие середину бедра) и простую белую футболку. Он чувствовал себя свободнее, почти по-домашнему, пока мыл огромные окна, от которых пекло, как от печки. Он был увлечен работой, борясь с разводами на стекле, и не услышал шагов. Первым, что он почувствовал, было тепло чьей-то руки, легшей ему на оголенную талию, чуть выше линии шорт. Прикосновение было настолько неожиданным и интимным, что он аж подпрыгнул на месте, роняя тряпку в ведро с водой с громким плеском. За его спиной послышался тихий, бархатный смешок. Тот самый голос, низкий и насмешливый, прошептал прямо у самого уха, так близко, что Джисон почувствовал тепло дыхания на своей шее: — А эта форма тебе идет даже больше, чем официальная. Куда практичнее... для доступа. Джисон рванулся вперед, вырвавшись из этого легкого, но цепкого захвата, и резко обернулся. Минхо стоял, прислонившись плечом к раме другой двери, ведущей в гостиную. Он был одет в белоснежные льняные брюки и свободную шелковую рубашку, расстегнутую на пару пуговиц. Выглядел он так, будто только что сошел со страниц глянцевого журнала о роскошной жизни. И его глаза, темные и блестящие, с нескрываемым удовольствием скользили по фигуре Джисона, задерживаясь на открытых ногах, на линии талии. — Что ты себе позволяешь? — выпалил Джисон, его голос дрожал от возмущения и сдавленной ярости. Он был в бешенстве не только от прикосновения, но и от этой унизительной разницы в их положениях, в одежде, в самой позе. — Кто ты такой, чтобы так себя вести?! Вместо ответа Минхо оттолкнулся от косяка. За два широких, неспешных шага он снова оказался перед Джисоном. На его лице не было ни тени смущения или злобы — лишь холодное, хищное любопытство и абсолютная уверенность в своем праве. Он не дал Джисону отшатнуться снова. Одна рука Минхо резко и сильно обвила его талию, прижимая к себе, а другая вцепилась в волосы на затылке, слегка запрокидывая его голову. Джисон попытался вырваться, но хватка была стальной. — Я... — прошептал Минхо, и его губы впервые коснулись уголка рта Джисона. Прикосновение было обжигающе-нежным и оскверняюще-властным одновременно. Джисон замер, парализованный шоком. — ...сын... — второе слово было проговорено прямо в губы, прежде чем Минхо снова поцеловал его, уже настойчивее, глубже, не оставляя места для протеста, лишь демонстрируя владение ситуацией и телом в своих руках. — ...господина Чона, — закончил он фразу третьим поцелуем, уже почти жестоким, полным претензии и утверждения своей власти. После этого он отстранился, но не отпустил, держа Джисона на расстоянии вытянутой руки, изучая его широко раскрытые от ужаса и непонимания глаза. — Так что теперь, — голос Минхо снова стал бархатно-насмешливым, — когда тебе снова захочется спросить «кто я такой»... просто вспомни. Я здесь хозяин. А ты... — его взгляд снова медленно, оценивающе скользнул по фигуре Джисона, — интересная игрушка, которую я себе присмотрел. Привыкай. Он разжал пальцы, и Джисон, потеряв опору, едва не пошатнулся. Минхо повернулся и ушел тем же бесшумным, уверенным шагом, каким и появился, оставив Джисона одного в душном зимнем саду с трясущимися руками, размазанной по щеке влагой от чужих губ и леденящим осознанием: Его новая жизнь только что превратилась в кошмар, и у него, похоже, не было ни права, ни возможности из него выбраться. Тишина особняка вдруг стала не просто пустой, а враждебной, полной невысказанных угроз и чужого, вседозволенного права.

***

Прошло еще несколько дней, и особняк превратился для Джисона в поле с минами. Каждая тень в коридоре, каждый скрип половицы заставлял его внутренне сжиматься. Он старался быть невидимкой, слиться с обоями, но Минхо, казалось, обладал радаром на его присутствие. Оскорбления стали изощреннее, прикосновения — наглее, но всегда в те моменты, когда рядом никого не было. Особенно миссис Ким. Та делала вид, что ничего не замечает, а на попытки Джисона хоть что-то сказать, отвечала ледяным: «Не ввязывайтесь в дела семьи. Делайте свою работу». Однажды Джисон протирал пыль на нижних полках огромного книжного шкафа в библиотеке. Он стоял на коленях, сосредоточившись на работе, когда почувствовал, как кто-то переступил через его вытянутую ногу. — Усердный, — раздался над ним знакомый бархатный голос. Джисон вздрогнул и попытался отползти, но Минхо опустился на корточки перед ним, блокируя выход из узкого прохода между шкафами. Он был близко. Слишком близко. Его пальцы коснулись щеки Джисона, смахнув воображаемую пылинку, а затем грубо провели по губам. — Работаешь до седьмого пота. Трогательно. — Оставьте меня, — прошипел Джисон, отворачиваясь, но отступать было некуда. Спиной он упирался в полки с тяжелыми фолиантами. — Или что? Пожалуешься папочке? — Минхо усмехнулся. — Он далеко. А здесь я. И мне скучно. Он наклонился и прижал свои губы к губам Джисона. Это был не поцелуй. Это было подавление. Захват. Утверждение власти. Джисон стиснул зубы, пытаясь отвернуться, но Минхо одной рукой вцепился ему в волосы, жестко фиксируя голову, а другой продолжал сжимать его челюсть. Протестовать было бесполезно — физически он уступал, а кричать означало наверняка потерять работу, оказаться на улице без гроша и с испорченной репутацией. Эта мысль, как кандалы, сковывала его. Минхо отстранился, с удовлетворением наблюдая, как Джисон тяжело дышит, с ненавистью глядя на него снизу вверх. — Хороший слуга должен быть терпеливым, — заметил Минхо, вставая и поправляя рукав своей безупречной рубашки. — И смиренным. Учись. Он ушел, оставив Джисона на коленях с трясущимися руками и горьким привкусом бессилия во рту. На следующий день история повторилась на кухне поздно вечером. Джисон мыл посуду после своего ужина, когда за его спиной включился свет. Он обернулся и увидел Минхо, прислонившегося к дверному косяку. — Работаешь допоздна? Похвально. Джисон промолчал, продолжая мыть тарелку, надеясь, что его проигнорируют. Но шаги приблизились. Пальцы Минхо коснулись его шеи, скользнули под майку к оголенному плечу. Джисон замер, стиснув губку в руке так, что из нее брызнула вода. — Ты так напрягаешься, когда я рядом, — прошептал Минхо ему в ухо, обнимая его сзади и прижимая к столешнице. — Расслабься. Я ведь ничего такого не делаю... пока. Его губы прижались к чувствительной коже за ухом, затем сползли на шею. Джисон закрыл глаза, внутри него все кричало и рвалось наружу, но тело оставалось неподвижным, скованным страхом и необходимостью. Он чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле, а в животе холодно и пусто. — Просто запомни, — продолжил Минхо, не прекращая своих действий, — что бы я ни делал, ты здесь для того, чтобы служить. Во всех смыслах. И твоя работа... — он сделал паузу, чтобы снова прижать губы к его коже, — зависит от моего настроения. Папе не нужны слуги, которые доставляют неудобство его сыну. Это был прямой намек. Угроза, обернутая в шелк. Джисон понял окончательно: он в ловушке. Противостоять — значит быть вышвырнутым на улицу без рекомендаций, с клеймом «проблемного» слуги. Молчать и терпеть — значит позволять Минхо делать с ним все, что тому вздумается. Когда Минхо наконец отпустил его и вышел, Джисон долго стоял, ухватившись за край раковины, глядя в темное окно, в котором отражалось его собственное бледное, искаженное отвращением и бессилием лицо. Особняк господина Чона больше не был просто местом работы. Он стал тюрьмой с позолоченными решетками, а его тюремщик наслаждался игрой, даже не считая нужным скрывать свои правила. И выхода из этого, похоже, не было.