Rules of the game

Библиотечные "сеансы" стали частью рутины. Не каждый день, но всегда неожиданно. Минхо ничем не связывал себя графиком, наслаждаясь самой непредсказуемостью, властью заставить Джисона трепетать в ожидании. Однажды вечером, когда особняк погрузился в глубокую, почти осязаемую тишину, Джисон закончил последние обязанности и крался по темному коридору к своей комнате, мечтая только о забвлении сна. Рука, вынырнувшая из темноты арочного прохода, резко схватила его за плечо и втянула в боковую нишу, где стояла мраморная статуя какой-то греческой богини. — Тихо, — горячий шепот Минхо обжег ухо. Он прижал Джисона спиной к холодному мрамору, своим телом полностью блокируя выход. От него пахло дорогим коньяком и чем-то опасным. — Я скучал. — Отпусти, — выдавил Джисон, но его голос прозвучал как жалкий шелест. — Работа закончена. — Моя работа с тобой — никогда не заканчивается, — поправил Минхо. Его руки нашли талию Джисона под тонкой майкой, большие пальцы впились в выемки по бокам, чуть выше линии шорт. — Ты здесь, чтобы развлекать меня. В любое время. Он прижался всем телом, и Джисон почувствовал его возбуждение, жесткое и требовательное, через слои ткани. Отвращение волной подкатило к горлу. Минхо пригнул голову и начал целовать его шею, не лаская, а помечая, оставляя влажные, жгучие следы, которые завтра придется скрывать под воротником. — Сегодня... — прошептал Минхо, и его рука соскользнула вниз, ладонь прижалась к паху Джисона, — сегодня ты будешь служить мне по-настоящему. Джисон замер, леденея от ужаса. "Нет", — хотелось закричать. "Нет" — хотелось ударить, оттолкнуть. Но в голове всплыло безжалостно-практичное: комната в общежитии, которую он больше не сможет оплачивать; долги; отчаяние поиска новой работы без рекомендаций. И эта всепоглощающая, парализующая усталость от борьбы. Его молчание Минхо принял за согласие. Он расстегнул собственную ширинку, не отпуская Джисона. Звук молнии в тишине прозвучал как выстрел. — На колени, — приказал он, и в его голосе не осталось и тени насмешки. Только холодная, не терпящая возражений власть. Джисон закрыл глаза. Внутри него что-то надломилось, сломалось и угасло. Он медленно, как автомат, опустился на холодный паркет. Мрамор статуи давил ему на спину. Перед его лицом — темнота и то, чего он боялся больше всего. Минхо запустил пальцы в его волосы, нежно, почти ласково. — Не бойся, — сказал он, и это была самая жестокая ложь из всех. — Просто делай, что говорят. Как хороший слуга.

***

На следующее утро Джисон не смог заставить себя выйти из комнаты. Он лежал, уставившись в потолок, чувствуя, что его изнутри выскребли дочиста, оставив только пустую, звенящую оболочку. Во рту стоял отвратительный привкус, который не смывался водой. В дверь постучали. Не резко. Вежливо. Он не ответил. Дверь открылась. На пороге стояла миссис Ким. В ее руках был небольшой подарочный бумажный пакет от какого-то роскошного бренда. Она вошла, поставила пакет на комод и оглядела его безучастным взглядом. — Господин Минхо просил передать, — сказала она ровным голосом, будто сообщала о погоде. — В знак... признательности за ваше усердие. Она выдержала паузу, ее глаза, казалось, видели сквозь него, видели весь ночной позор, но не отражали ни капли сочувствия или осущения. Только профессиональную отстраненность. — Он также передал, что ваш контракт будет продлен. И что вам повысят ежемесячное содержание. При условии, конечно, что ваша... служба... будет и дальше столь же безупречной. Она кивнула и вышла, закрыв дверь. Джисон медленно поднялся с кровати. Подошел к комоду. Заглянул в пакет. Там лежали новые, еще более короткие и дорогие на вид шорты из темно-синего шелка и матового хлопка, и тонкая, почти прозрачная черная футболка. Цена на бирках была заоблачной. Это не был подарок. Это была новая униформа. Явный, недвусмысленный намек на то, что его роль утвердилась и будет продолжена. Оплачена. Он взял шелковые шорты в руки. Ткань была невероятно мягкой, скользкой, дорогой. Она вызывала тошноту. В этот момент его собственный, дешевый телефон на тумбочке вибрировал. Неизвестный номер. Сообщение. «Новая форма к лицу. Жду в библиотеке в восемь. Не опаздывай.» Джисон опустился на пол, сжимая в руках шелковую ткань, символ своего нового, купленного статуса. Он больше не был просто слугой. Он стал чем-то другим. Официально. И выхода, казалось, не было никуда. Только глубже в эту позолоченую трясину, где его достоинство было разменной монетой, а хозяин игры менял правила по своей прихоти. И первая, самая страшная граница была уже пересечена.

***

Дождливая суббота нависала над особняком тягучей, томной скукой. Известие об отсрочке возвращения господина Чона, казалось, наполнило Минхо новой, тихой энергией. Он нашел Джисона, протиравшего пыль с витрин в холле, и без слов жестом велел следовать за собой в библиотеку. Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком. Минхо прошел к своему креслу у камина и опустился в него, развалившись с видом короля, ожидающего дань. Его взгляд, томный и тяжелый, был прикован к Джисону, стоявшему посреди комнаты, будто на краю пропасти. — Подойди, — сказал Минхо. Голос был спокоен, но в нем вибрировала стальная струна приказа. Джисон сделал несколько шагов, остановившись в паре метров. — Ближе. Сядь. Джисон замер. «Сядь? Куда?» На пол? На другой стул? Но Минхо медленно провел ладонью по своим бедрам. — Сюда. На колени. Внутри все оборвалось. Это было ново. Унизительно по-новому. Не грубое насилие в темноте, а вот это — спокойное, почти небрежное требование интимности. Джисон почувствовал, как ноги стали ватными. Он подошел, его движения были скованными, как у марионетки. Он повернулся спиной к Минхо и, ломаясь всем телом, почти падая, опустился на самый край его колен, едва касаясь их. Поза была нелепой, неустойчивой, полной отчаянного желания сохранить хоть какую-то дистанцию. Минхо тихо фыркнул. — Нормально сядь, — его голос прозвучал с легким раздражением. — Обхвати ногами. Или ты боишься упасть? Джисон стиснул зубы. Ему пришлось перекинуть одну ногу через колено Минхо, чтобы оказаться к нему лицом. Теперь он сидел, упираясь руками в подлокотники кресла по бокам от головы Минхо, все еще на самом краю, почти на весу. Их лица оказались на одном уровне. Он мог видеть каждую ресницу, каждый отблеск света в темных, изучающих его глазах. — Ближе, — прошептал Минхо. Джисон неохотно подался на сантиметр. — Еще. Пришлось подвинуться еще. Теперь он сидел уже не на краю, а почти посередине его бедер. Минхо положил руки ему на бедра, большие пальцы уперлись во внутреннюю поверхность, чуть ниже паха. — Ещё ближе, — голос Минхо стал тише, но от этого не менее властным. — Хватит упрямиться. И, приложив небольшое усилие, он потянул Джисона за бедра к себе. Тому пришлось, потеряв точку опоры, опуститься окончательно, сесть прямо, всей своей тяжестью, на жесткую, возбужденную плоть под тонкой тканью брюк Минхо. От неожиданности и непристойной близости Джисон ахнул. Минхо сжал губы, подавив стон, и его руки мгновенно обхватили талию Джисона, впившись в нее пальцами, будто приковывая к месту. Другая рука поднялась и нежно, почти с нежностью, отбросила со лба Джисона непослушные пряди волос. — Вот так, — выдохнул Минхо, его дыхание стало чуть чаще. Он смотрел прямо в глаза Джисону, и в его взгляде было странное смешение триумфа и какой-то почти болезненной одержимости. — Я купил тебя, Джисон. Твое послушание. Твое тепло. Каждый твой вздох. — Его руки на бедрах начали медленно, ритмично массировать напряженные мышцы, пальцы впивались глубоко, заставляя непроизвольно вздрагивать. — Но как же... удачно я купил. Он наклонился и прижался губами к его горлу, не целуя, а вдыхая запах его кожи, затем перешел к медленным, влажным поцелуям по линии челюсти. Его руки продолжали свою работу, разминая бедра, все ближе и ближе подбираясь к самым интимным местам, разделенные лишь тонким слоем шелковых шорт. Джисон зажмурился, пытаясь отключиться, но физиология и властные, умелые прикосновения делали свое дело, предательское тепло разливалось по низу живота. — Ты даже так... идеален, — бормотал Минхо между поцелуями, его губы нашли ухо Джисона. — Напряжен, как струна... и весь мой... Внезапно из коридора донеслись четкие, размеренные шаги. Шаги миссис Ким. Они приближались к библиотеке. Минхо замер на долю секунды, а затем действовал молниеносно. Он резко встал, удерживая Джисона на руках, и быстрыми бесшумными шагами отнес его в дальний, самый темный угол библиотеки, за высокий книжный шкаф, где была лишь узкая полоска пространства и глухая стена. Он прижал Джисона спиной к холодным обоям, не отпуская, так что ноги Джисона все еще обвивали его талию. Дверь библиотеки приоткрылась. — Господин Минхо? — послышался ровный голос главной служанки. — Вам не нужен чай? — Нет, — ответил Минхо, и его голос, доносящийся из темноты угла, звучал абсолютно спокойно, чуть лениво. — Я читаю. Не беспокоить. — Как пожелаете. Дверь закрылась. Шаги затихли, удаляясь по коридору. Но Минхо не вернулся в кресло. Он остался в тени, прижимая к стене все еще сидящего на нем Джисона. В темноте его глаза блестели, как у хищника. Одна его рука все так же держала Джисона за талию, другая снова запуталась в его волосах. — Где мы остановились? — прошептал он, и его губы снова нашли губы Джисона в темноте, поцелуй стал глубже, требовательнее, лишенный теперь даже намека на нежность, только голод и владение. Его бедра совершили медленный, властный толчок вверх, вжимая Джисона еще сильнее в стену, стирая последние остатки дистанции между ними в этом темном, потаенном углу, где они были скрыты от всего мира, кроме самих себя и этой извращенной игры в господина и собственность. Темный угол поглощал звуки и свет, оставляя только осязаемую реальность: холодная стена в спину, жесткие руки, впивающиеся в бедра, и тепло другого тела, на которое он был насажен, как на кол. Движения Минхо были медленными, но неумолимыми, каждым толчком стирая границы, которые Джисон отчаянно пытался сохранить в своей голове. И тогда, против его воли, по щекам потекла влага. Тихие, предательские слезы бессилия, стыда и непереносимого переизбытка ощущений. Он не рыдал, просто они текли сами, горячие и соленые. Минхо почувствовал их, возможно, по изменению в дыхании, а может, просто увидел слабый блик во тьме. Он остановился на мгновение, его губы оторвались от шеи Джисона. Потом, с тихим, странным звуком — не то удивления, нето удовлетворения, — он наклонился и стал целовать эти слезы. Собирал их губами с ресниц, скул, уголков губ. Ласка была чудовищной в своей интимности, еще более унизительной, чем грубость. — Почему? — прошептал он прямо в мокрую кожу, и его голос звучал искренне любопытно. — От боли? От страха? Или от того, что тебе это нравится больше, чем ты смеешь признаться? Джисон не знал ответа. Внутри него бушевал хаос. Физическое возбуждение, предательское и неконтролируемое, сплеталось с леденящим ужасом и омерзением к самому себе. Тело реагировало, предавая его, а душа разрывалась на части. Нравится? Это слово казалось кощунственным. Но отрицать отклик собственной плоти было невозможно. — Молчишь, — заметил Минхо, и в его тоне снова появилась знакомая насмешка, но приглушенная, почти ласковая. Он возобновил движения, теперь уже одной рукой придерживая Джисона под бедро, а другой обхватив его за шею, чтобы иметь еще больший контроль. — Ничего. Твое тело говорит за тебя. Он снова начал двигаться, и Джисону пришлось вцепиться зубами в собственную губу, чтобы подавить стон, рвавшийся наружу. Звук застрял у него в горле, превратившись в хриплый, сдавленный выдох. — Не сдерживайся, — прошептал Минхо ему в ухо, его горячее дыхание обжигало. — Здесь никто не услышит. Кроме меня. А я хочу слышать. Его рука соскользнула между их тел, к поясу шорт Джисона. Ловкие пальцы расстегнули пуговицу, потянули за молнию. Холодный воздух коснулся кожи, а затем его сменило тепло ладони Минхо. Он отодвинул ткань в сторону, обнажив его. Его собственные брюки были расстегнуты давно. Минхо снова прижался губами к его рту, поцелуй был глубоким, почти удушающим, пока его пальцы исследовали, ласкали, готовили. Потом один палец, смазанный чем-то прохладным и скользким (откуда он это взял? Джисон боялся думать), нажал и медленно вошел внутрь. Джисон замер, его тело вздрогнуло от непривычного, болезненного вторжения. Минхо заглушил его возможный крик своим ртом, продолжая поцелуй, а палец осторожно, но настойчиво двигался, растягивая, приспосабливая. — Тихо, — бормотал он между поцелуями. — Расслабься. Прими это. Через мгновение присоединился второй палец. Боль стала острее, смешиваясь с непривычным чувством полноты. Слезы текли по-прежнему, а Минхо продолжал целовать его лицо, шепча что-то неразборчивое — то ли угрозы, то ли странные, извращенные слова утешения. Когда он счел подготовку достаточной, пальцы ушли. Наступила секунда пустоты и леденящего предчувствия. Затем Минхо изменил положение, крепче прижал его к стене, и Джисон почувствовал нечто большее, гораздо большее, чем пальцы, упирающееся в него. — Вот теперь, — прошептал Минхо, и в его голосе прозвучала окончательность. — Теперь ты действительно мой. Он вошел. Медленно, преодолевая сопротивление, но не останавливаясь. Боль пронзила Джисона, острая и разрывающая. Он закричал, но звук снова поглотил рот Минхо. Это было не соитие, это было завоевание. Полное, бесповоротное. Когда боль немного притупилась, сменившись нестерпимым, жгучим ощущением вторжения и невероятной близости, Минхо начал двигаться. Ритмично, глубоко, полностью контролируя каждый их общий вздох, каждый подавленный стон, каждую предательскую слезу. Джисон ничего не мог сделать, кроме как держаться. За шею Минхо, за его плечи. Его мир сузился до этой темноты, до боли и странного, нарастающего в глубине тепла, до голоса в ухе, который то шептал, то приказывал, до осознания того, что происходит что-то непоправимое. Граница, которую он надеялся никогда не перейти, была не просто пересечена. Она была стерта. И в этом аду стыда и насилия он, к своему ужасу, начал слышать не только боль, но и собственное тело, отзывающееся на навязанный ему ритм. И этот конфликт — между желанием умереть от отвращения и физическим откликом — был последним и самым страшным унижением. Боль и нестерпимая близость постепенно начали трансформироваться. Физиология, этот предательский механизм, брала свое, подстраиваясь под навязанный ритм. Острая боль сменилась глубоким, почти тлеющим жжением, которое с каждым движением Минхо разжигало в глубине что-то чужое, пугающее и неконтролируемое. Минхо чувствовал это изменение. Он слышал, как сдавленные всхлипы Джисона становились тише, прерывистее, как его дыхание сбивалось, приобретая иной тембр. Его собственные движения стали целенаправленнее, точнее, он искал и находил то, что заставляло тело в его руках невольно выгибаться, а пальцы впиваться в ткань его рубашки. — Вот видишь, — прошептал он, его губы скользнули по мокрой от слез и пота щеке Джисона к уху. — Твое тело умнее тебя. Оно знает, кому принадлежит. Джисон сжал зубы, пытаясь подавить стон, который подкатил к горлу, когда Минхо изменил угол, и волна непристойного, запретного удовольствия ударила по нервам. Он провалился. Его хриплый выдох сорвался в тишину угла. — Да, — выдохнул Минхо с удовлетворением, как будто получил долгожданное подтверждение. — Вот так. Не прячь это от меня. Все, что ты чувствуешь, — мое. Он ускорился, его собственное дыхание стало тяжелее, хватка на бедрах Джисона — железной. Он больше не просто владел — он наслаждался. И наслаждался не только физически, но и властью над реакциями, над этими крамольными звуками, которые теперь вырывались из Джисона помимо его воли. Джисон потерял опору в реальности. Стена, Минхо, невыносимое смешение боли и нарастающего, чудовищного наслаждения — все слилось в огненный вихрь. Он больше не мог бороться ни с телом, ни с сознанием. Он просто был. Игрушка. Собственность. Вещь, которая плачет и стонет по воле хозяина. Когда кульминация нахлынула на Минхо, он пригвоздил Джисона к стене с такой силой, что тому показалось, будто ребра треснут, и издал низкий, сдавленный рык победителя прямо в его шею. Волны судорог, передающиеся через соединенные тела, добили и Джисона, вырвав у него последний, сломанный, стыдный стон, за которым последовала полная, опустошающая тишина. Некоторое время они стояли так, слившись в темноте, тяжело дыша. Потом Минхо медленно, почти нежно, отпустил его, позволив ногам Джисона дрожаще коснуться пола. Сам он сделал шаг назад, поправляя одежду с видом человека, завершившего важную, но утомительную работу. Джисон съехал по стене на пол, не в силах держаться на ногах. Он сидел, поджав колени, дрожа крупной, неконтролируемой дрожью, чувствуя, как по внутренней стороне бедер стекают следы их общей постыдной близости. Во рту стоял вкус крови — он прикусил губу, чтобы не кричать, — и соли от слез. Минхо достал из кармана носовой платок из темного шелка, вытер им пальцы, а затем, подумав, бросил его Джисону на колени. — Приберись, — сказал он просто. Его голос снова был ровным, холодным, лишь слегка хриплым от напряжения. — И запомни сегодняшнюю ночь. Это был не просто каприз. Это — твое место. Ты понял это теперь не только головой, но и телом. Он потянулся и поправил воротник рубашки Джисона, застегнул пуговицу на его шортах с такой жестокой, обезличенной аккуратностью, что это было хуже любой грубости. — Завтра у тебя выходной. Отдохни. — Это прозвучало не как забота, а как приказ. Награда за хорошее поведение. Или время, чтобы осознать свое новое положение. — Я позвоню, когда ты снова понадобишься. Он повернулся и вышел из темного угла, растворившись в полумраке библиотеки. Его шаги затихли. Джисон сидел на холодном полу, сжимая в руке шелковый платок, пропитанный его собственным позором. Дрожь постепенно стихала, сменяясь леденящей, абсолютной пустотой. Боль, стыд, отвращение — все еще было там, но где-то далеко, приглушенно. А на передний план вышло страшное, тихое знание. Он больше не был тем, кем был. Что-то внутри сломалось безвозвратно. Граница, которую он надеялся защитить, пала. И теперь, в этой тишине, оставался только один вопрос, который он боялся задать самому себе: что из него сделают дальше? И найдется ли в нем хоть что-то, способное сказать «нет», когда цена за отказ теперь казалась не просто потерей работы, а потерей последних остатков собственного «я», которое только что было так жестоко и окончательно захвачено.