Почему?

— С такой-то аккуратностью, — проворчал Шэнь Цинцю, затягивая узел, — неудивительно, что ты в той жизни кони двинул. — Говорит мне человек, который отправился в лучший из миров, подавившись пельмешком! — Шан Цинхуа тут же показал ему язык, яростно отгоняя прочь непрошеные мысли. Не сейчас. Только не сейчас. Цинцю с преувеличенным пренебрежением закатил глаза, проверяя, надежно ли держится повязка. — Если с тобой что случится, пеняй на себя. Я всё-таки с Цинцзиня, а не с Цяньцао. Не наставник я тебя от твоих же глупостей отхаживать. Шан снова фыркнул и показал язык, на этот раз мысленно, в очередной раз прокручивая в голове свою заезженную мантру о том, что его никто не любит и не ценит. Ну скажите на милость, как так вышло, что он, создатель этой вселенной, верховный бог этого мира, в собственной истории оказался на положении мелкой, никчемной букашки! Даже его собственные ученики не могли удостоить его искренним уважением! Ну, кроме разве что Юэ Цинъюаня, который и сам страдал от гор документов и потому смотрел на него с молчаливым пониманием собрата по несчастью; Му Цинфана, который лечил его едва ли не каждый месяц, исполняя свой врачебный долг; и... Шэнь Цинцю. С последним он был не уверен до конца. Может, тот общался с ним лишь потому, что больше не с кем было обсудить дурацкие мемы из прошлой жизни, вспомнить «старые добрые времена» и пожаловаться на то, как невыносимо медленно и муторно всё устроено в этом мире. В любом случае, даже такому общению – колкому, полному насмешек, но всё же живому – Шан Цинхуа был безмерно рад. Без этой причудливой формы товарищества он бы тут просто с ума сошел и окончательно окочурился от тоски или собственного бессилия. Ведь до того, как Шэнь Цинцю прозрел и понял, что Цинхуа и есть пресловутый Сянь Тянь Да Фэйцзи, создатель этого безумного мира, Шан Цинхуа буквально каждый вечер готов был лезть на стену от отчаяния и... Да от всего, что его здесь окружало! Захотел, например, поесть в три ночи? Никакой тебе лапши быстрого приготовления, которую просто залил кипятком. Нет, вставай, топай босиком на холодную кухню, растапливай с нуля печь, колдуй над горшками, готовь эту несчастную лапшу с полчаса, да ещё и старайся ни единым звуком никого не разбудить, чтобы не нарваться на косые взгляды. Хотел по-человечески, без лишнего пафоса, обсудить наболевшее? Нет, конечно! В зале собраний глав пиков царил настоящий хаос, сравнимый разве что с адом канцелярской работы. В современном мире люди хотя бы притворялись «культурными» и сдерживались ради приличия. Здесь же это был сущий кошмар, где каждый считал своим долгом выплеснуть все эмоции наружу. Кто-то из глав пиков не приходил вовсе, кто-то опаздывал на добрую половину обсуждения, а кто-то, как заведённый, без конца жаловался на малейшие мелочи. Лю Цингэ всегда выглядел так, будто ему проще уже вломиться плечом в стену и прямиком отправиться к себе на пик, чтобы выместить злость на несчастных учениках. Останавливало его, видимо, лишь остаточное уважение к Юэ Цинъюаню. Но на Шан Цинхуа он смотрел с особой, личной ненавистью, и Шан научился стараться не обращать внимания на то, как меч Цингэ при его появлении чуть слышно выдвигался из ножен, будто вторя невысказанным желаниям своего хозяина. С Ци Цинци история была похожей, только более изощрённой. Она считала себя слишком прекрасной и утончённой, чтобы напрямую обращать внимание на такую «серость», как он, и потому ограничивалась красноречивыми взглядами. Она бросала на него быстрые, но ёмкие взгляды, в которых читалось и возмущение тем, что он всё ещё тут вертится под ногами, и затаённая злость из-за вечно задерживающихся поставок тканей, и просто глухое раздражение его существованием. А возможно, и всё вместе сразу. Му Цинфан же всегда смотрел на него с тихим, неизменным беспокойством, а иногда лишь слегка улыбался и кивал в ответ. Эх, один из его лучших, самых проработанных персонажей! По крайней мере, он стал таковым уже после того, как Шан сам попал в эту новеллу и смог увидеть живого, настоящего Му-шиона, а не просто строки текста на экране. Вэй Цинвэй лишь изредка кивал ему на собраниях, по большей части храня молчание и предпочитая не вступать в лишние разговоры. Однако даже такое сдержанное общение оставалось для Шан Цинхуа приятным, ведь в те редкие момоды, когда Пик Ванцзян всё же был вынужден с ним взаимодействовать, Вэй Цинвэй обращался с ним как со старым, хоть и давно не виденным, приятелем. Шэнь Цинцю же в присутствии других всегда был образцом благородства – неприступным, изящным главой пика Цинцзин, который брезгливо молчал на протяжении всего собрания, изредка позволяя себе лишь язвительное замечание, чтобы подчеркнуть своё превосходство. Тот, кто приходил к Шан Цинхуа под покровом вечера, был не им. Это был Шэнь Юань – не примерный, но язвительный ученик старшей школы, застрявший в теле персонажа. И в этой мысли таилась странная, почти запретная радость. Шан Цинхуа ловил себя на чувстве глупого, собственнического удовольствия, зная, что с другими Шэнь Цинцю остаётся непробиваемой крепостью: гордой, холодной и недосягаемой. А с ним… С ним он мог быть просто самим собой. Таким же попаданцем, застрявшим в чужой истории. Тем, кто ругался отборнее любого деревенского кузнеца, строил самые дурацкие гримасы и шутил про дурацкие па-па-па и абсурдные ситуации из их общих, но таких далёких, прошлых жизней. В голову вернулась прошлая мысль, навязчивая и неотвязная, — о том времени, когда он только попал в свою же новеллу, постепенно становившуюся его вечным домом-тюрьмой. Он хорошо помнил, как невыносимо трудно было в самом начале. Запоминать бесчисленные традиции, в которых любая мелочь могла стать смертельным оскорблением. Осваивать витиеватый слог, так непохожий на грубый и прямой язык его прошлой жизни. Привыкать к слоям одежды, которые то душили, то болтались мешком. Понимать, что простая дружеская похлопка по плечу в этом мире могла быть истолкована как вызов на дуэль, а откровенный разговор по душам считался чем-то сокровенным, почти интимным. Помнил он и то, как иногда, когда дела и правда становились совсем невыносимыми, его сознание просто... отключалось. Он уходил в себя, в глубокую, темную и безвоздушную пустоту. Это случалось в разные моменты: когда Мобэй-цзюн в очередной раз перегибал палку во время «тренировок», оставляя не только синяки на теле, но и чувство унижения в душе; когда дел на пике накапливалось столько, что они сливались в одно сплошное белое пятно паники; или, наоборот, когда их было так мало, что в голову немедленно начинали лезть мрачные мысли; когда волна немой или откровенной ненависти от остальных пиков накатывала с особой силой. Он не помнил, что именно происходило в эти периоды, в его памяти оставались лишь обрывочные фрагменты, как куски разбитого зеркала. Самым ярким ощущением был холод. Не обычный, от морозного ветра, а внутренний, леденящий душу. Сначала леденели кончики пальцев на руках и ногах, макушка головы, а затем стылая волна добиралась до живота и растекалась по всему телу, выжигая изнутри всё тепло. Его начинало бить крупной дрожью, хотя даже в самых суровых северных пустошах ему не бывало так холодно. В такие моменты ему дико хотелось надеть на себя все имеющиеся одежды, закутаться в самое толстое одеяло с головой, словно в кокон. Мечтал о самой горячей миске супа, о самом обжигающем чае, лишь бы прогнать этот внутренний мороз. Это чувство обычно длилось ровно столько, сколько прогорала одна палочка благовония. Он пытался бороться. Заставлял себя работать до изнеможения, занимался до седьмого пота физическими упражнениями, брался за меч, пока руки не немели от усталости. Но ничего не помогало. Это состояние накатывало само по себе, обычно под вечер, без всякого предупреждения. И если ему в руки попадался хоть какой-то источник тепла, он инстинктивно прижимался к нему, стараясь впитать каждую крупицу живительного жара. Один раз, много лет назад, кажется с десяток, когда холод внутри достиг такого апогея, что он почти не чувствовал собственного тела, он по глупости, почти в трансе, прижал внутреннюю сторону предплечья прямо к раскаленному котелку, снятому с огня всего минуту назад. Глухой, шипящий звук и запах паленой кожи на секунду вернули его к реальности. Прошло уже столько времени, но след от того ожога остался до сих пор. На том месте кожа была гладкой, светлее чем остальная часть, более нежная, розоватая, и даже спустя столько лет там не отросли волоски, даже самые тонкие. Вернул его к реальности несильный тычок веером от Шэнь Цинцю. — Хребет Цанцюн вызывает горного лорда Аньдин к жизни, але-е-е? Надо же, отозвался! — с сарказмом протянул его брат по несчастью, щёлкая раскрытым веером прямо перед его носом. — Прости, задумался, — вздрогнув, пробормотал Цинхуа, заставляя себя улыбнуться. Они проболтали ещё некоторое время о том о сём, но в конце концов суровая реальность в лице невыполненных обязанностей напомнила о себе. По крайней мере, для Шан Цинхуа. Цинцю же везло куда больше: у него был муж, готовый ради него на всё, вплоть до того, чтобы в одиночку снести все двенадцать пиков, и "ручной" глава школы, который, казалось, только был готов в любое время забрать все дела пика Цинцзин и переложить их на чужие плечи, если бы его А-Цзю отказался от этого. Впрочем, воздерживался от этого лишь потому, что подобное поведение сочли бы неприличным. Не то что бы главы пиков могли уйти от своих дел. Да, они могли не приходить на свой пик, на собрания, на сам хребет Цанцюн. Могли игнорировать свои дела, отдавая их главным ученикам, которые были выбраны наугад. Но никто и никогда не заявлял прямо о своем уходе. Главы уходили только если наставало время нового поколения, либо умирали. Проводив братца-огурца, Шан с тяжелым сердцем уселся обратно за свои документы. Но сосредоточиться уже не получалось. Как он ни старался, мысли уплывали, уносясь в самые потаённые и тёмные уголки его сознания. Он вспоминал моменты, которые не хотел бы вспоминать никогда, – они всплывали против его воли, и он отчаянно проклинал в себе эту слабость. Глядя на всех этих возвышенных небожителей, гордых и мудрых, в общем-то, на всех остальных, он остро чувствовал, что они – другие. И дело было не только в том, что они персонажи его книги. Они владели собой. Они не грызли ногти и заусенцы до крови, их фигуры были отточены годами тренировок, одежда – безупречна, а мысли подчинены железной воле. Это было видно невооружённым глазом. Он же никогда не мог так. Его мысли владели им самим, а не наоборот, как бурный поток, сносящий всё на своём пути. Именно потому он всегда заваливал себя работой под завязку, одновременно ненавидя её всей душой. А когда наступала минутная передышка от усталости, его тут же начинала глодать тревога и чувство вины от того, что он ничего не делает. Эта порочная белка в колесе была его вечным проклятием.