Мечтать не вредно

      Холодный гранит подъезда особняка Хванов отражал утреннее солнце, слепящее и безразличное. Хенджин, переступая порог, всегда ощущал, как его собственный запах - резкий, спиртовой аромат выдержанного ликера - натягивался, как струна, вступая в немую борьбу с атмосферой дома. Здесь пахло деньгами. Старыми, застоявшимися. Дорогой полировкой для мебели, кожей с портретов предков и едва уловимым, но въедливым ароматом дорогого коньяка и сигар - запахом-призраком его отца, господина Хвана, который витал в воздухе, даже когда самого хозяина не было дома.       Этот дом не был жилым. Это был музей, тюрьма и поле битвы, заключенные в одном пространстве. Здесь не было место теплым словам, слабости или любви. Это золотая клетка, к которой Хенджин привык с самого детства.       Его утро начиналось не с будильника, а с внутреннего спазма, с необходимостью надеть маску. Маску идеального сына, наследника, альфы, не знающей сомнений. Он вставал в шесть, делал комплекс изнурительных упражнений до седьмого пота, пока мышцы не начинали гореть огнем, а разум не очищался от ночных кошмаров. Душ - ледяной, чтобы закалить не только тело, но и душу. Затем - безупречный костюм или строгая спортивная форма, в зависимости от расписания. Ни одной морщинки, ни одной выбившейся пряди. Все должно было быть безупречно.       Завтрак - это был не прием пищи, а ежедневный отчет. Он спускался в столовую,где длинный дубовый стол был накрыт на одного. Серебро, фарфор - все идеально, стерильно. В воздухе витал запах свежесваренного кофе и омлета с трюфелями, но Хенджин не чувствовал вкуса. Его вкусовые рецепторы притупились за годы таких завтраков. Прислуга, как обычно, боялась даже дышать в его присутствии. Любой взгляд мог вызвать цепную реакцию: злость, крик, увольнение.       Ровно в семь тридцать раздавались мерные шаги. В столовую входил Господин Хван, отец Хенджина. Высокий, подтянутый, с сединой на висках, которая лишь добавляла ему величия. Его взгляд, холодный и пронзительный, сразу находил сына. Осанка идеальная, дорогой костюм выглажен, ни одной морщинки. - Отчет за вчера, - фраза, произнесенная без приветствия, была не вопросом, а приказом. Голос ровный, металлический. Лишенный всякой теплоты и любви к сыну. Хенджин, не отрывая взгляда от тарелки, отчеканивал: - Тренировка по хореографии, пять часов. Отработана новая связка для экзамена. Академические показатели: оценка “отлично” по истории искусств, “хорошо” по экономике. Встреча с представителями фонда Ким отложена на следующую неделю.       Отец медленно помешивал кофе, его лицо не выражало никаких эмоций. Хенджин уже знал следующие слова своего “идеального” отца. Холодные глаза нашли лицо молодого Альфы, но Хенджин не смотрел в ответ. Смотреть на отца сейчас опасно. - “Хорошо” по экономике? Разочаровываешь, Хенджин. Успех не терпит посредственности. Танцы - это хобби. Бизнес - это твое будущее. Не смешивай. - Я понимаю, отец. - Сомневаюсь. - Ложка с тихим звоном опустилась на блюдце. Было слишком громко, даже для такой тишины. - Ты слишком много внимания уделяешь второстепенному. Я слышал, ты снова был замечен в обществе… нежелательных личностей.       Хенджин почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он знал, что отец говорит о Феликсе. Сеть информаторов Альфы Хвана была обширной, как и его контроль. Он ненавидел этот контроль, но так же привык к нему с самого детства. Господин Хван никогда не одобрял Феликса, как потенциального серьезного партнера, поэтому бывшая пара виделись только на съемных квартирах. Чтобы не гневать отца Хенджина, так как он упоминал, что Феликс как бельмо на глазу. Такой же жалкий Омега, как и женщина, которая бросила все и сбежала. - Это в прошлом, - сквозь зубы проговорил Хенджин. Главное чтобы отец не узнал о его провале. Что его бросили, а не он. Что какая-то Омега посмела выйти из под контроля. - Надеюсь. Омеги - приятное развлечение, инструмент для снятия напряжения. Но позволять им влиять на твою репутацию, на твои решения - признак слабости. Помни, что случилось с твоей матерью.       Имя матери всегда произносилось с ледяным презрением, как клеймо позора. Оно вонзалось в Хенджина, как отточенный клинок, вызывая знакомую, глухую ярость. Он давно забыл лицо матери, но по словам отца, Сынмин был точной копией Омеги. Может поэтому Хенджин не мог терпеть присутствие Сынмина рядом. Даже если они находятся в разных углах комнаты.       Его детство закончилось не в один день. Оно медленно умирало под аккомпанемент ссор за закрытыми дверьми, ледяных взглядов за ужином, тихих всхлипываний, доносившихся из спальни матери. Он помнил ее запах — нежный, цветочный, который всегда казался таким беззащитным перед грубой силой аромата отца. Он заботился о Сынмине. Прятал его в комнате, говорил что все будет впорядке. Играл роль старшего брата.       А потом тот день. Ему было десять. Он вернулся из школы и застал в холле странную тишину. Горничные перешептывались, избегая его взгляда. На втором этаже, в спальне родителей, был открыт пустой шкаф. Вещей матери не было. Старая игрушка Сынмина валялась на полу, он никогда с ней не расставался. Хенджин испугался, но не смел даже и звука произнести. Не мог бегать по дому и кричать в поисках матери. Он боялся отца.       Хенджин нашел отца в кабинете. Тот стоял у окна, спиной к двери и пил крепкий напиток. - Где мама? - спросил Хенджин, его голосок дрожал. Руки нервно сжимали подол рубашки, а глаза уже были на мокром месте.       Господин Хван медленно обернулся. Его лицо было каменным. - Она ушла. Забрала твоего брата и ушла. Потому что она слабая. Не выдержала давления, ответственности. Она предпочла бегство. - Но почему… почему она не взяла меня?       Взгляд отца стал тяжелее. Стакан с дорогим виски оказался на столе. Повисла тишина, удушающая настолько, что он не мог дышать. Следующие слова убили в Хенджине ребенка. Убили веру в мать. - Потому что ты - мой сын. Мой наследник. Она знала, что ты должен остаться здесь, чтобы стать сильным. Чтобы не повторить ее ошибок. Она сбежала, как трусливая собака, Хенджин. И ты должен презирать ее за это. Презирать ее слабость.       И Хенджин научился презирать. Он вычеркнул из памяти ее улыбку, ее колыбельные. Он сохранил лишь образ слабой, предавшей его Омеги, которая сбежала при первой же трудности, оставив его одного в аду, созданном его отцом. Каждая ноющая пустота в груди, каждый приступ ярости лишь укрепляли эту ненависть. Она была его щитом. Оправданием для всей той боли, что он причинял другим, и в первую очередь - самому себе.       Феликс… С Феликсом все было иначе. Вначале. Тот был глотком свежего воздуха в этом удушающем мире. Его запах - горячий шоколад, сладкий и согревающий. Его веснушки, которые Хенджин в минуты слабости находил милыми. Его наивная вера в доброту и любовь. Это даже опьяняло.       Хенджин увидел в нем отражение матери. Ту же хрупкость, ту же светлую, но такую уязвимую сущность. И он, как и отец, решил владеть, контролировать, лепить под себя. Он отрезал Феликса от друзей, критиковал его внешность, его манеры, его мечты. Каждое покорное “да, Хенджин”, каждый потупленный взгляд были доказательством его власти. Он думал, что так он построит свою крепость, в которой будет в безопасности. Сможет удержать его в своих руках, как не смог удержать мать и брата.       Но Феликс сбежал. Совсем как мать. Не выдержал давления. И самым горьким было не само предательство, а то, что он нашел другого. Ли Минхо. Истинного. И теперь этот едкий запах костра преследовал Хенджина повсюду, в университете, в клубах, в его мыслях, напоминая о его несостоятельности. Он проиграл. И проиграл тому, кого считал своей вещью. Именно эти мысли, как стая ядовитых ос, жужжали в его голове, когда он вечером входил в клуб, один из самых пафосных клубов Сеула. Он искал не веселья, а забвения. Хотел заглушить внутренний голос, который нашептывал, что отец прав, что он слаб, что он ничем не лучше той самой матери, которую так презирал.       Он заказал виски, самый крепкий, и впился взглядом в танцпол, где тела сливались в едином ритме под оглушительную музыку. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользил по окружающим, выискивая слабину, уязвимость. И нашел.       У барной стойки, слегка поодаль от главного столпотворения, стоял Чонин. Он был один, медленно потягивая какой-то яркий коктейль с зонтиком. Но в его позе не было робости потерянного ягненка. Он наблюдал. Его глаза, цвета темного меда, с интересом скользили по толпе, а на пухлых губах играла легкая, немного насмешливая улыбка. Он был одет просто, но со вкусом: черные узкие джинсы и свободная шелковая рубашка с расстегнутым воротом, открывающим изящную ключицу. От него исходил теплый, пряный запах корицы — неуютной булочной, а скорее жгучей, экзотической, с горьковатой ноткой.       Чонин заметил его взгляд и встретил его. Не отвел глаза, не смутился. Напротив, его бровь едва заметно поползла вверх, а улыбка стала чуть более язвительной. Это разозлило Хенджина. Кто этот никчемный Омега, чтобы смотреть на него с таким… снисхождением? Он решил, что это вызов. Еще одна мишень для его гнева. Еще одна возможность доказать себе свою силу. Он его узнал. Маленький Омега, про которого говорил Феликс. Маленький лисенок, который порой безбашенный.       Хенджин медленно приблизился, его запах ликера, тяжелый и сладковатый, начал перебивать пряную корицу. - Один? - его голос прозвучал громко, намеренно грубо, перекрывая бит. - Ищешь, кто бы составил тебе компанию? Выглядишь немного… потерянным.       Чонин медленно повернулся к нему, поставив бокал на стойку. Его движения были плавными, уверенными. - Наблюдаю, - парировал он, его голос был ниже, чем можно было ожидать, и на удивление спокоен. - Людской зоопарк в вечернее время довольно занимательное зрелище. А ты, Хван Хенджин, ищешь кого-то, на ком можно сорвать злость? Потому что выглядишь именно так.       Хенджин опешил на секунду. Он привык, что Омеги либо заискивают перед ним, либо трусливо отступают. Эта… дерзость была неожиданной. И немного завораживающей. - Ты знаешь, кто я? - пробурчал он, делая шаг ближе, пытаясь физически подавить его. - О, да кто ж тебя не знает, - Чонин усмехнулся, и в его смехе не было ни капли страха. Он даже не отступил. - Звезда танцпола, гордость факультета, бывший бойфренд Феликса. Тот самый парень, которого бросили, и который теперь ходит по клубам и пытается самоутвердиться за счет тех, кто помладше и послабее. Оригинально.       Каждое слово било точно в цель. Хенджин почувствовал, как по его щекам разливается жар. Его пальцы сжались в кулаки. - Тебе лучше заткнуться, пока я добром прошу. - А что ты сделаешь? - Чонин наклонил голову, его взгляд стал острым, как бритва. - Будешь читать мне лекции о моей внешности? Будешь говорить, что я никчемный? Я слышал этот старый, заезженный трюк. От Феликса. Знаешь, он многое рассказывал, когда вам было плохо. О твоих методах. О том, как ты старательно пытался сломать его, чтобы почувствовать себя значительным. Вышло не очень, да? Он посильнее тебя оказался. Нашел себе истинного, а ты… Ты остался с разбитым эго и бутылкой в руке.       Ярость, черная и слепая, затуманила разум Хенджина. Этот жалкий, ничтожный Омега осмелился… Он посмел говорить о Феликсе, посмел насмехаться над его болью. - Ты ничтожество, - прошипел он, хватая Чонина за предплечье. Его хватка была железной. - Ты даже не понимаешь, с кем связываешься. Ты всего лишь бледная тень, дешевая копия. Думаешь, твой острый язык тебя спасет? Я могу без труда заткнуть тебя, но пока подумаю, дать тебе выбор между жестоким поцелуем или кулаком о твое симпатичное личико.       Боль мелькнула в глазах Чонина, но он не издал ни звука. Напротив, его губы искривились в презрительной ухмылке. - О, я понимаю. Я понимаю прекрасно. Я связываюсь с жалким, избалованным мальчишкой, которого папа недолюбливал, и который теперь мстит всему миру. Ты не альфа, Хенджин. Ты — капризный ребенок в теле взрослого мужчины. И знаешь, что самое смешное? Ты пахнешь дешевым ликером. Таким же фальшивым, как и вся твоя напускная крутость.       Это было последней каплей. Слова “папа недолюбливал” вскрыли старую, гноящуюся рану. Словно Чонин заглянул в самую душу его и вытащил наружу все его самые потаенные страхи.       С рыком, больше похожим на животный вопль, Хенджин рванул его на себя, пытаясь прижать к стене, загородив своим телом от посторонних глаз. Его другая рука грубо обвила талию Чонина. - Я заставлю тебя взять свои слова назад, - его дыхание, с примесью алкоголя, опалило лицо Омеги. - Я покажу тебе, кто здесь Альфа.       Чонин замер на секунду, его тело напряглось. Но это была не паника. Это была собранность. Его глаза, полные холодной ярости и отвращения, впились в Хенджина. - Не смей прикасаться ко мне. - А что ты сделаешь? - передразнил его Хенджин, его разум был затуманен адреналином и яростью.       Ответ последовал мгновенно. Чонин не стал вырываться. Он действовал с хирургической точностью. Его голова резко рванулась вперед, и он со всей силы врезался лбом в переносицу Хенджина.       Хруст, тупой и болезненный, оглушил Хенджина. Острая, жгучая боль пронзила его лицо, слезы брызнули из глаз непроизвольно. Он отшатнулся, ослабив хватку, и в этот момент Чонин, собрав всю силу в кулак, со всего размаха врезал ему прямо в солнечное сплетение.       Воздух с шипением вырвался из легких Хенджина. Он согнулся пополам, захлебываясь кашлем, едва стоя на ногах. Боль была невыносимой, парализующей. Он стоял, согнувшись, и сквозь туман в глазах видел, как Чонин выпрямляется, поправляя скомканную рубашку. Его дыхание было слегка учащенным, но руки не дрожали. На его лице не было ни страха, ни триумфа. Лишь ледяное презрение. - Я тебя предупреждал, - произнес Чонин, его голос был тихим, но каждое слово падало, как молот. - В следующий раз, прежде чем лезть к кому-то, вспомни свое место. Ты не король этого мира, Хенджин. Ты просто несчастный парень в дорогом костюме, который так и не смог оправиться от того, что мама его бросила. Вырасти. Надоело.       С этими словами он развернулся и растворился в толпе, оставив Хенджина одного среди грохочущей музыки и любопытных взглядов. Он стоял, согнувшись, держась за живот, с кровоточащим носом и пылающим от стыда и унижения лицом.       Запах корицы все еще витал в воздухе, смешанный с его собственным едким ликером и теперь - с металлическим привкусом крови. Он проиграл. Снова. И на этот раз - тому, кто даже не был его истинным, кто был младше и, казалось бы, слабее. Но слабость оказалась обманчивой.       В ушах звенело. Не от музыки, а от оглушительной тишины, которая наступала внутри каждый раз, когда его жалкая крепость рушилась, обнажая того самого испуганного десятилетнего мальчика, которого бросили в холодном, пустом доме. И самый страшный призрак был не снаружи. Он сидел глубоко в нем, и сегодня Чонин заставил его посмотреть этому призраку прямо в глаза.       Он не помнил, как добрался до дома. Поездка на такси промелькнула туманным пятном, где единственными якорями реальности были пульсирующая боль в переносице и ноющий спазм в солнечном сплетении. Кровь из носа он кое-как остановил, используя дорогой носовой платок, который теперь был безнадежно испорчен, алое пятно на белоснежной ткани выглядело кричащим свидетельством его позора.       Машина остановилась у знакомых ворот. Хенджин вышел, его ноги были ватными. Он надеялся проскользнуть внутрь незамеченным, добраться до своего крыла, до душа, где можно было бы смыть с себя этот вечер - запах корицы, крови и унижения.       Но особняк Хванов никогда не спал. И он никогда не прощал слабости.       Свет в большом холле был приглушен, отбрасывая длинные тени от антикварной мебели. Воздух, как всегда, был стерильным и холодным. Хенджин сделал несколько шагов по отполированному мраморному полу, как вдруг из гостиной донесся спокойный, весомый голос: - Поздно.       Хенджин замер, как школьник, пойманный на краже. Из полумрака гостиной вышел Господин Хван. Он был в домашнем халате из темного шелка, в руке - бокал с коньяком. Его взгляд, привыкший выискивать малейшие изъяны, мгновенно сфокусировался на сыне. На его растрепанных волосах, на мятом пиджаке, на темном пятне на рубашке, и, самое главное, на его лице.       Лицо Хенджина было бледным, под глазами уже начинали проступать синеватые тени, а переносица была красной и опухшей.       Господин Хван медленно подошел ближе. Его шаги были бесшумными по толстому персидскому ковру. Он не спеша обвел сына взглядом, его ноздри слегка расширились, улавливая запахи - перегар дешевого клубного алкоголя, пот, адреналин и… кровь. - Интересно, - начал он, его голос был тихим, но от этого еще более опасным. - Я вкладываюсь в твое образование, в твое будущее. Я обеспечиваю тебя всем. А ты возвращаешься в мой дом, как последний неудачник, подраненный в какой-то подворотне. Ты дрался?       Хенджин молчал, сжав челюсти. Его собственный запах ликера, обычно такой уверенный, сейчас казался ему жалким и трусливым. - Я задал вопрос, Хенджин. - Нет, - прохрипел Хенджин, глядя куда-то мимо плеча отца. - Нет? - Отец сделал еще один шаг, сократив дистанцию до минимума. - А это что? - Он резко, костяшками пальцев, ткнул в опухшую переносицу сына.       Боль, острая и яркая, пронзила Хенджина, заставив его аж подпрыгнуть и невольно отшатнуться. Слезы снова выступили на глазах. - Меня… спровоцировали, - выдохнул он, ненавидя себя за эту слабость, за этот детский лепет. - Спровоцировали? - Господин Хван усмехнулся, но в его глазах не было ни капли веселья. - Тебя, альфу, наследника клана Хван, “спровоцировал” кто-то настолько, что ты вернулся домой с разбитым лицом? Интересная интерпретация. И кто же был этот смельчак? Другой альфа? Кто-то из семейства Пак? Ли?       Хенджин молчал, опустив голову. Признаться, что его избил Омега, причем младше его, было равносильно самоубийству. - Говори! - голос отца прогремел, внезапно сорвавшись с привычного металлического тембра на низкий, яростный рык. Эхо разнеслось по пустому холлу. - Омега! - выпалил Хенджин, не выдержав давления. - Какой-то… ничтожный омега!       Наступила тишина, звенящая и тяжелая. Господин Хван смотрел на сына с таким леденящим душу недоумением и презрением, что Хенджину захотелось провалиться сквозь землю. - Омега? - отец произнес это слово тихо, с растяжкой, будто пробуя его на вкус и находя его отвратительным. - Мой сын… мой кровь и плоть… позволил какому-то Омеге ударить себя по лицу?       Он медленно покачал головой, и в его взгляде что-то надломилось. Это была не просто злость. Это было окончательное разочарование. Крайняя степень презрения. - Я… Я дал сдачи! - попытался оправдаться Хенджин, слыша, как фальшиво это звучит. - Не смей лгать мне! - Господин Хван внезапно двинулся вперед. Его движения были не порывистыми, а стремительными и точными, как у змеи. Он не замахивался, а бил сразу. Его правая рука со всей силы, с отточенной годами практики жестокостью, врезалась в уже поврежденное солнечное сплетение Хенджина.       Это был не удар в порыве гнева. Это был карающий акт. Холодный, расчетливый и безжалостный.       Воздух с хрипом вырвался из легких Хенджина. Он рухнул на колени, захлебываясь пустым, мучительным кашлем. Боль была в десять раз сильнее, чем от удара Чонина. Она парализовала, лишала воли, мысли. Он скрючился на холодном полу, обнимая себя за живот, и его трясло.       Господин Хван стоял над ним, дыша ровно и спокойно. Он смотрел на своего сына, извивающегося в немой агонии у его ног. - Встань, - приказал он, и в его голосе не было ни капли сочувствия.       Хенджин, с трудом переводя дыхание, заставил себя подняться на ноги. Он стоял, пошатываясь, не в силах выпрямиться до конца. - Ты - позор, - произнес господин Хван, и каждое слово било больнее любого кулака. - Позор для нашего имени. Я пытался сделать из тебя мужчину, а ты оказался тряпкой. Слюнтяем, которого может пнуть любой Омега. Твоя мать была права. В тебе есть ее слабость. Ее трусость. Твой брат такой же.       Он повернулся, чтобы уйти, но на пороге гостиной обернулся для последнего удара. - С сегодняшнего дня ты лишен всех бонусных карт и личного водителя. Все, что у тебя есть, ты будешь заслуживать. И если я еще раз увижу тебя в таком состоянии, или услышу, что тебя снова кто-то унизил… - он сделал паузу, давая словам просочиться в сознание сына, — ты сам будешь просить меня вышвырнуть тебя из этого дома, как когда-то вышвырнули ее. Понял меня?       Хенджин, все еще не в силах говорить, лишь кивнул, чувствуя, как по его щекам катятся горячие, унизительные слезы.       Отец ушел, оставив его одного в огромном, пустом холле. Хенджин стоял, сгорбившись, прижимая руку к пылающему животу. Физическая боль была ничто по сравнению с тем, что творилось у него внутри. Он был уничтожен. Сначала каким-то Чонином, а теперь — собственным отцом. Его крепость лежала в руинах, и сквозь дымящиеся обломки на него смотрело лишь одно - отражение того самого слабого, никому не нужного мальчика, которого когда-то бросила мать. И самое ужасное было в том, что, возможно, отец был прав. Возможно, слабость была в самой его крови.