убей в себе романтика

      осень в петербурге не щадит никого — влажный и холодный ветер недружелюбно бьет в лицо, как только они выворачивают из переулков. бухим даже мирону бывает трудно сориентироваться, как от семнашки выйти на лиговку, хотя, казалось бы, дело трех минут.       ему только что отсалютовало пол бара, а ваньку он вообще спиздил, оставляя второго бармена дорабатывать последний час перед концом смены, не переломится.       четыре утра, но светлее не становится, промозгло, мелкая морось мерзко задувает в капюшон и за ворот плаща. мирон цепляет ванины пальцы, ловит их в моменте. пальцы — прямое отражение любой из луж на проспекте, холодные и влажные, хочется долго отогревать, зашкерившись в первую попавшуюся парадную.       но, в конце-концов, до квартиры не так уж далеко. утренние улицы — пятьдесят оттенков серого и еще двадцать оттенков интонаций слова «блять», которое мирон мысленно произносит каждый раз, когда наступает и чувствует, как носки в кроссах мокнут. кажется, пора сменить любимую стоптанную разными дорогами обувь, потому что такими темпами, он скоро начнет болеть от малейшего попадания под дождь, что в северной столице отнюдь не редкость.       мирону хочется закурить, но не хочется перебивать вкус прощального шота, потому что он приятным оттенком нутелловой настойки тянется по горлу. они идут в сторону обводного, кажется, что идут совсем недолго, но часы на запястье отмеряют четверть часа.       утро после проведенной в самнашке ночи — самое романтичное время, поэтому они подходят к одному из круглосуточных макдональсов.       — возьми мне американо, ладно? сейчас вернусь, — приходится отпустить ванины пальцы, но мирон уже заприметил за углом цветочный ларек. он улыбается и разворачивается, тут же шагает в лужу; матерится, потому что светлые джинсы обдает брызгами мутной слякоти, а в кроссах становится не просто влажно, а мокро. ванька смотрит на него, солнцезащитные очки сползли на нос, а глаза чуть красные после рабочей ночи.       мирон жмет плечами и смеется, исчезая за углом. магазинчик совсем крошечный, а сонную женщину среднего возраста ему даже почти жаль, потому что под его требовательным взглядом она ежится и поднимается, вынужденная выслушать этого ебнутого, которому приспичило посреди ночи дарить кому-то цветы.       мирон, вообще-то, никогда не дарит ване цветы. их язык общения — прикосновения, боль, укусы, шепот и холодные пальцы на ребрах, но вовсе не цветы, но сейчас настроение в отъебнутую сторону романтичное и хочется натворить такой хуйни, чтоб ванька потом ему припоминал это до конца жизни, закатывая глаза.       взгляд падает на розы. красные — слишком явный намек, вызывающе и пошло, белые — слишком чисто для них обоих, явно не в кассу, как же мирону везет, когда он видит синие лепестки.       он возвращается к ваньке, когда тот держит в руках два стаканчика, в зубах — сигарета, которая отчаянно старается совершить суицид и потухнуть под мелкой моросью. мирон тянет ухмылку, когда протягивает ване три синих розы и откровенно ржет, когда рудбой смотрит на него поверх очков: «совсем ебнулся, да? таблетки не пил?»       мирон забирает свой стаканчик и впихивает евстигнееву в руку эти злоебучие розы, никак не получается успокоиться. кофе в стаканчике — та еще гадость, было бы лучше туда плюнуть и оставить его в ближайшей мусорке, но мирон упрямо пьет.       ванька тащится рядом, в одной руке розы, в другой стаканчик из мака, все-таки вымокшую сигарету он с отвращением выплевывает в ближайшую урну, ебать, как культурно. мирон снова ловит его пальцы, забирается в рукав и касается запястья.       им не обязательно говорить, чтобы понимать друг друга, им не обязательно высказывать свои пожелания, чтобы понимать, чего хочет другой. они ненадолго останавливаются на мосту, просто замирают, впитывая тишину и шепот спящего города. мирон чувствует распирающее ощущение тепла в груди, даже несмотря на дождь, мерзкую слякоть и холодный ветер.       рядом ваня, они в питере, они дома. где бы ни были, но в этом городе родной стала каждая подворотня и каждый угол.       — запомни это утро, — мирон просит, чувствуя, что его начинает подташнивать. половина стаканчика остается недопитой и он выкидывает ее в мусорку. ваня немногословно кивает. они подходят к нужной парадной и дверь, кажется, скрипит особенно ласково, пропуская их внутрь.       в квартире темно, но шторы на окнах все равно приходится задернуть, а после — они оба устало валятся на кровать. поцелуи с привкусом отвратительного кофе, ванины пальцы теперь теплые, гуляют под футболкой и мирону хочется ему это позволять.       соседи будут проклинать их, потому что балконная дверь явно осталась приоткрытой, судя по прохладе в комнате, а быть тихими они не умеют.       — я люблю тебя, вань, — пальцы лениво ползут рядом с ключицами, отмечают свежий след на шее.       — спи, мир. мой мир.       петербург медленно просыпается, оживают улицы и проспекты, зажигаются окна. мирон проваливается в сон, думая, что отпечатал бы это утро звуками на виниловой пластинке, чтобы никогда не забыть.