убей в себе романтика

      ваня смотрит, как мирон забирается на стол и толкает речь, ваня смотрит на рестора и они понимающе кивают друг другу.       мирона со стола стаскивать не приходится — он красиво сползает сам, опираясь на плечо рудбоя и абсолютно не замечая этого, словно бы так и надо, словно бы ване дозволено все и чуточку больше. вообще-то, это действительно так, но его новоиспеченной голубиной стае знать об этом не обязательно, поэтому, когда все начинают разъезжаться из рестика, рудбой обещает довезти мирона до дома.       «до своего» — остается понятным для рестора, а для остальных за скобками. ваня видит, что мирон чуть ли не светится весь, то крутит в пальцах зажигалку, то рукав ваниного красного худоса, то вечно поправляет кожанку, то мнет в пальцах фильтр сигареты, пока они ждут тачку.       — вань, — одной интонации достаточно, чтобы понять многое. во-первых, ему пиздец и ближайший час мирона точно не заткнуть, во-вторых, он явно ещё не в той степени опьянения, когда приезжаешь домой и засыпаешь, стоит снять кроссы.       когда мирона ебашило, женя обычно спрашивала «ебанет?», мирон, само собой, отвечал, что не должно, а ваня искал бункер, да такой, чтоб можно было зашкериться всей командой и заварить к херам собачьим двери.       — знаешь, пацаны-то классные, не зря я именно их выбрал, — они забираются на заднее сиденье тачки, водила называет адрес, ваня рассеянно кивает и снова смотрит на мирона, который начинает распинаться о своих птичках.       птички у него как новая игрушка, от которой теперь хуй оторвешь, будет ведь ходить хвостиком, как наседка, задавать умные вопросы и по-отечески хлопать по плечам, настраивая на нужный лад. у мирона это всегда получалось неплохо, он умеет зажечь тем, чем горит сам, но как долго будет гореть в таком темпе?       ваня чувствует себя слегка вымотанно — много малознакомых людей, а он, все-таки, не настолько готов запиздеться с каждым. ему в своей компании приятно посидеть, но птички мироновы слишком шумные, потому что сплошняком молодняк, зеленые еще. рудбой знает — миру нравится таких подбирать, а потом откармливать с пипетки, воспитывать и в большой батл рэп отпускать, как в кругосветку на байдарке.       дверь в квартиру открывается, а рот мирона все еще не закрывается и ване отчаянно хочется взять его телефон и прямо сейчас записать к психиатру на ближайшее окошко, потому что все это слишком сильно напоминает период очередной маниакалки, но с таким торопиться нельзя. нужно обождать, нужно посмотреть и присмотреться.       федоров удивительно сговорчивый сегодня и запихнуть его в душ выходит даже без «я устал, хочу спать», остаётся только примостить жопу рядом, на толчке, и продолжать слушать его рассуждения о новой команде. мирон пиздит, даже когда они укладываются в кровать, только уже о чем-то отвлеченном, то ли цитирует пушкина, то ли гумилева, ване сейчас не хочется разбираться в его литературных извращениях.       засыпает мирон где-то на середине предложения, плавно перетекшего из цитирования классиков к лекции по архитектуре и истории петербурга, которую ваня слушал постольку поскольку; это его с мироном заперли, значит, ему терпеть. впрочем, он привык за годы проведенные рядом, что у федорова такое бывает, это нужно просто пережить и переждать, а еще умудриться не оскорбить нежную душу поэта, если вдруг ему покажется, что недостаточно внимательно слушаешь.       тишина в квартире не нервирует, обволакивает и укутывает в себя, как в кокон из ваты. ваня лежит, обдумывая что-то бытовое. дома закончился кофе, потому что мирон пьет его, нужно закинуть в стирку худос и футболки, потому что вещи перемешались и мирон берет его шмотье, нужно купить новую зажигалку на балкон, потому что мирон жаловался, что старая уже не работает.       мирон оказался везде, ближе, чем кто-либо и глубже, чем в целом можно представить. ваня косит взгляд, но в темноте и с его зрением все равно ни черта не видно, кроме смутных очертаний лица. ваня вздыхает и поднимается, потому что когда долго не получается уснуть – хочется курить.       на балконе реальность тут же обрастает звуками, во дворе кто-то матерится и разговаривает по телефону, хлопает соседская дверь, доносится звук шуршания шин по асфальту. ваня растворяет себя в окружающей реальности, щелкая зажигалкой, прихваченной с кухни. в голове слова складываются в строчки, которые заставляют улыбнуться.       «горят огни, сверкают звезды все так сложно, все так просто мы ушли в открытый космос в этом мире больше нечего ловить».       горят огни окон, где еще никто не спит, звезд над городом на неве не видно: небо затянуто тучами. все действительно сложно — ваня задается вопросом, кто он, если убрать из уравнения его жизни константу по имени мирон федоров. все действительно просто — ему до крайности не хочется, чтобы эта константа куда-то девалась.       а пока мирон рядом — вместе им есть, что ловить.       — бессонница? — ладони укладываются на ребра, лбом мир прикладывается к его спине, не требуя поделиться сигаретным дымом.       — наблюдаю за повадками голубей, чтобы лучше понять твою новую команду, — ваня фыркает. пепел пачкает пальцы, а рудбой замирает в приступе немого смеха.       — так вот...       — ты начал про баженова и михайловский замок, когда уснул, — любезно подсказывает ваня, разворачиваясь и отправляя окурок в пепельницу.       в кровати мирон снова отключается, не успев вернуться к теме, а рудбой думает, что ему не нужен никакой открытый космос.