Без права на чувства: семейная жизнь она такая

Сначала — только глухой стук. Не сердце. Нет. Это шаги. Тяжёлые, синхронные, гулкие. Они приближаются. Со-ён не видит, но чувствует: кто-то наклоняется к ней. Запах. Металл, пот и дешёвый порошковый стиральный запах форменной ткани. Что-то плотное касается её лица. Повязка. Её плотно затягивают, чуть ли не врезая в кожу. Всё, света больше нет. Только шаги. Только рука, схватившая её за плечо. Потом — вторая. Двое солдат в розовых комбинезонах, маски с квадратами, как в аду. Без слов. Молча, как автоматы. Тащат её по бетонному коридору. Под ногами — влажный пол. Где-то капает вода. Эхо будто кричит за неё. Со-ён дёргается, но тело словно ватное. Сопротивление гаснет. Двери. Скрип. Открываются в зал. Воздух меняется. Здесь пахнет… ладаном? Нет. Приторной гнилью, смешанной с ароматами дыма, дорогого вина и тухлой плоти. Пространство огромное. Со-ён резко усаживают. Металлический стул — холодный. Привязывают? Нет. Её руки просто обвисают, как марионетки. Резкий жест — повязка сорвана. Перед ней длинный чёрный стол в форме огромного квадрата. Тяжёлые шторы, золотые статуи в углах, потолок уходит в темноту. По периметру — роскошная сервировка. И пять фигур. VIP-гости. Всё как раньше…но хуже. Зал, словно из сатанинского театра. Перед ней сидят пятеро в масках: Олень — гладкий золотой рогач, глаза как у куклы. Тигр — маска покрыта позолотой, челюсть нависает, будто готова разорвать. Медведь — золотая морда, маска грязная, будто замазана сажей. Сокол — позолоченная маска с вытянутым острым клювом. Лев — глянцевая, золотая, блестит от света, как череп. Они смотрят. Но не глазами. Внутри масок пустота. Они не моргают. Только губы двигаются. — Прелестная Со-ён к нам вернулась, — вкрадчиво шепчет Олень, его голос будто ввинчивается в уши. — Скоро начнём, я так проголодался, — говорит Медведь и облизывает свои пальцы. Но рот под маской не виден. — Сказали что ужин будет особым, уже чувствую этот запах, — старик лыбился мерзкой улыбкой, зубы гнилые. Лишь маска тигра прикрывала глаза. На столе — шесть блюд, каждое под серебряной крышкой. Хромированные купола — сверкают, как надгробия. В воздухе гул. Свет мигает. Со-ён не говорит. Она не может. Только дышит. Тигр встаёт: — Но какой пир без особого напитка, друзья? Двери с грохотом открываются. Два квадрата тащат женщину — лет тридцати, в рваной одежде, она отчаянно сопротивляется. Лицо в крови, слёзы. Один из квадратов ставит на стол огромную стеклянную миску, сверкающую под светом, как чаша для причастия. — Ооо, вот и наша жертва, — говорит Сокол, смеясь сквозь зубы, — надеюсь, напиток свежий. — Не сомневайтесь, — говорит один из работников. Второй квадрат наклоняет женщину над чашей. Она кричит. Срывает голос. Внезапно — вспышка лезвия, квадрат вспарывает ей глотку. Кровь брызжет с мерзким хлюпаньем, девушка хрипит. Красная вязкая жидкость бьёт фонтаном. Наполняет миску. Она почти кипит от пара. Со-ён резко дёргается, инстинктивно хочет убежать — но руки, ноги, тело будто не её. Кровь разливают в бокалы. Теплая, густая. — За Со-ён! — поднимает бокал Тигр. — За нашу королеву, — добавляет Лев. — Вечная кровь для вечного вкуса, — шепчет Олень. Её руки медленно поднимаются. Она не хочет. Лицо искажено, губы дрожат. Но пальцы сжимаются на бокале, он касается её губ. Кровь на вкус как железо, вязкая и немного солоноватая. Ей тошно это пить, но тело не слушает. Она выпивает до дна. С уголка губ стекает кровавая капелька. Медленно, достигая подбородка. — Мне долго ещё ждать особый ужин?! — властно говорит медведь. Работники — официанты, подходят к каждому. Крышки поднимаются синхронно. — Приятного ужина, дорогая, — Олень щёлкает пальцами. Увиденное подвергло её в шок. А именно сырые, свежие, можно сказать ещё тёплые человеческие органы. Мозги. Полу расплавленные, серо-розовые, на вид как сердцевина ореха с синеватыми прожилками. Склизкие и мягкие. Почки, надрезанные, как на вскрытии. Такие обычно работники в тайне от неё вырезали из проигравших игроков и продавали в тайне от неё. Глаза — в луже слизи, катаются по тарелке. Выглядит жутко, хоть они и вырезаны, но зрачки будто смотрят прямо в душу застывшие в немом страхе. Печень — покрыта пятнами. Явно не здоровая. Возможно цирроз. Выглядит ужасно. Кишки — вьются, как змея. Жутко воняют, неочищенные, впрочем чему удивляться. “Так вот чем так воняло” — промелькнуло у неё в голове. А перед ней — сердце. Человеческое. Оно пульсирует. Медленно. Настойчиво. Будто только вырвали и провели кровавый сатанический обряд. — Да начнётся пир! — прошипел лев. Сокол хватает глаз, выдавливает один пальцем, и смакует как виноградину. Тигр всасывает первую почку в рот, мерзко чавкая. Медведь рвёт кишки руками. Кровь на костюме, лицо всё измазано кровью и остатками переваренной пищи человека. Лев режет мозг, будто пирог, и намазывает на хлеб. Настоящий интилегент. А олень уже режет печень на кусочки: — Ммм, какая сочная печень. Очень хорошо балансирует с нашим особым напитком, друзья. Со-ён сидит, как в ступоре. Но их взгляды все на ней. — Почему не ешь? — спрашивает Олень. Его голос почти нежный. — Это сердце особенное, — добавляет Тигр. — Женщины. Из Игры. Проиграла с честью. Это — её награда. Ведь сама наследница будет есть её сердце. Руки Со-ён поднимаются сами. Она хватается за сердце. Оно ещё тёплое. Мягкое, как воск. Первый укус — тяжёлый. Мясо не поддаётся. Зубы скользят. Сок брызжет на губы. Она чувствует вкус крови и гнили. Как тухлое железо. Потом — движение. Что-то внутри сердца шевелится. Она смотрит. Между волокнами — тонкие белые черви. Они извиваются. Один — выбирается наружу. Потом ещё. Один червь ползёт на язык. Она пытается выплюнуть, но не может. Её рот сам раскрывается. Её руки продолжают вгрызаться в сердце. Червь длинный. Очень длинный. Слизкий. Погож на глиста, но нет. Он будто растягивается бесконечно. Он лезет из её горла. Тонкий, почти прозрачный, с серым налётом. Как проволока. Он выходит, скользя по губам. Она всхлипывает, рвёт, кричит — но не может остановиться. Он обвивается вокруг её шеи, потом падает на стол, оставляя мокрый след. Всё дрожит. Гости смеются, из-за чего куски органов выпадаю изо рта. Со-ён орёт. Чужим голосом. Громко. Пронзительно. Нечеловечески.

***

Ночь. Комната тиха, как смерть. Воздух — густой, неподвижный, словно замёрз. Где-то далеко слышно, как капает вода из крана — одинокий, ритмичный звук, отдающийся эхом в тишине. На часах — 03:04. Ин Хо лежит на спине, рука заведена под голову, второй — касается тепла рядом. Но что-то тревожит. Кожа у него вдруг покрывается мурашками. Рядом — Со-ён. Она дёргается. Сперва еле заметно. Пальцы сжимаются в кулаки. Потом тело изгибается дугой. Лицо искажено. Она хрипло выдыхает — не словами, а звуком, похожим на сдавленный визг. — м-мм…нет. Ин Хо резко садится. Её лицо блёклое, как у мертвеца. Лоб в испарине. Ресницы дрожат. Она мотает головой, как будто пытается вырваться из чьих-то рук. — Со-ён… — Ин Хо быстро наклоняется к ней, мягко, но решительно берёт её за плечи. — Девочка моя. Эй. Проснись. Но она не слышит. Она всё глубже проваливается. Из её рта вырываются сдавленные слова — рваные, искажённые, словно чужим голосом: — не надо…я не хочу…мерзко…червь…он у меня внутри! Ин Хо встряхивает её чуть сильнее, его голос становится громче: — Со-ён! Проснись. Слышишь меня? Она всхлипывает во сне, выгибаясь всем телом, будто её пронзили током. Резкий, протяжный стон вырывается из её груди — больше похожий на крик. Затем резкий вдох, как у утопающего, и…она просыпается. Глаза распахнуты, как у загнанного зверя. Веки в слезах. Она не дышит — смотрит в потолок, как будто не узнаёт мир. Всё тело дрожит, губы посиневшие, рот чуть приоткрыт. — Ты дома, — тихо, но с напором говорит Ин Хо. — Всё хорошо. Это просто кошмар. Всё, тише…я рядом. Он прижимает её к себе, бережно, как фарфоровую куклу. Его губы касаются её лба — нежный, быстрый поцелуй. Затем он тянется к макушке, его губы касаются её волос. — Я с тобой. Всё уже прошло… Он гладит её спину, медленно, по восходящей линии позвоночника, будто пытается успокоить её душу. Ритмично, нежно. Он не говорит больше. Только дышит с ней в такт. Со-ён, будто окончательно пробудившись, вздрагивает и вцепляется в него, утыкаясь лицом ему в грудь. — Это было…мерзко и страшно…он во мне… — её голос срывается. Она плачет. Сначала тихо. Потом всё сильнее. Она не кричит, не рыдает истерично — а всхлипывает, как маленький ребёнок. Прерывисто, болезненно. Её тело сотрясается. Она прижимается к нему, как будто хочет раствориться в нём, чтобы исчезнуть, уйти, забыться. Ин Хо не двигается, только укрывает её плечи одеялом, продолжая шептать: — Всё закончилось. Ты проснулась. Они не тронут тебя. Никто. Пока я рядом — никто. Со-ён тихо шепчет в его грудь: — Я думала, что умираю…я ела, — она не выдерживает и снова всхлипывает. Он замирает, но не удивлён, завтра он спросит у неё что ей приснилось. А пока только сильнее прижимает её: — Это не ты. Это был кошмар. Они не настоящие. Она всхлипывает ещё раз. Долго. До дрожи. Затем — тишина. Он чувствует, как её дыхание выравнивается, как грудь прижимается к нему мягче, не в отчаянии, а в поиске защиты. И только тогда, когда её тело больше не дрожит, когда она перестаёт хватать его руками, как якорь, Ин Хо позволяет себе закрыть глаза. Сейчас — она в его объятиях. И он не позволит ей тонуть.

***

Утро. Сквозь неплотно прикрытые шторы льётся молочно-серый свет. Он не тёплый. Не обволакивающий. Это тот самый свет, после которого кажется, что день начался неправильно. Глухо. Тревожно. Кухня в их квартире — просторная, светлая, но сегодня даже мраморная столешница кажется холодной. Ин Хо стоит у кофемашины, молча следит, как капля за каплей чёрный кофе заполняет две кружки. Запах разносится по комнате — терпкий, плотный, как дым. Обычно он бы уже услышал голос Со-ён. — “А кофе с корицей? Я тебе сколько раз говорила…”, “Купи миндальное молоко, с ним кофе вкуснее”, “Ты первый опробуешь эти патчи, если с твоим лицом ничего не случится, значит всё гуд.” Но сейчас — тишина. Та самая, вязкая, чужая, которая ломает рутину. Со-ён сидит на высоком барном стуле, локти на столешнице, пальцы сцеплены, как будто она молится. Но она не молится. Она смотрит в одну точку. Ни слова. Ни движения. Никакой театральности, никакой из привычной для неё мелодрамы. Ни капли иронии, ни подкола. Даже бровь не поднята. Только пустой взгляд и тихое, едва заметное подрагивание пальцев. Ин Хо поворачивает голову через плечо, задерживает на ней взгляд. Его брови чуть морщатся. Он не узнаёт её. Он умел читать по движениям её тела, по интонации, по выражению губ — когда она врёт, когда играет, когда хочет внимания. А сейчас перед ним загнанный зверь. Красивый, утончённый — но внутренне вывернутый наизнанку. Он знает такие взгляды. Люди после игр смотрели так. Солдаты. Выжившие. Лишённые. Он медленно ставит перед ней кружку с кофе. — С корицей, как ты любишь, — мягко, почти шёпотом. Она даже не поворачивает головы. Только ресницы дрогнули — как будто ветер коснулся. Ин Хо присаживается на стул напротив, пододвигает свою кружку, кладёт локти на столешницу. Не сводит с неё взгляда. — Со-ён… — голос негромкий, но с ноткой тревоги. — Скажи мне хоть что-нибудь. Ты уже час молчишь. Она чуть поджимает губы. Но всё равно — ни звука. Он делает глоток кофе, отставляет кружку. Руки складывает в замок. Небольшая пауза. Он решает не давить. — Ты снова не спала. Сон был связан с играми? — он замолкает. Не заканчивает. Не хочет сам себе это проговаривать. И вдруг Со-ён дрогнула. Её плечи слегка дёрнулись. Как будто она вспомнила, что тело ещё живо. Она резко потянулась к кофе, сделала жадный глоток, обожглась, поморщилась, но не издала ни звука. Ин Хо не сводит с неё глаз. Он наблюдает, как она старается быть прежней, но у неё не выходит. Он видит, как её губы сжаты до побеления, как подбородок дрожит, как спина выгнута неестественно прямо — словно если расслабиться, она развалится. — Ты так молчишь, как будто тебя вывернули изнутри и засунули обратно. Только не в том порядке. Со-ён впервые поднимает на него глаза. Они не злые. Не счастливые. Они — пустые. И это самое страшное. Ин Хо не выдерживает этой тишины. Она разъедает его изнутри, как кислота. Он тянет руку, осторожно касается её запястья. — Со-ён, пожалуйста. Что тебе приснилось? Она не отвечает сразу. Только будто замирает, словно в сомнении: говорить или нет. Или — может быть — у неё ещё внутри звучит эхо сна, и она не уверена, где сейчас находится. Ин Хо сжимает её ладонь чуть крепче. — Это снова…игры? Со-ён медленно поворачивает голову, как будто она под водой. Смотрит прямо в него. И наконец шепчет: — Хуже. Он сглатывает. В груди у него что-то цепляется, как тупая боль. — Ты можешь рассказать? Мне нужно знать, девочка моя. Она прикрывает глаза, делает вдох. Глубокий, как перед прыжком. Потом открывает — и в этих глазах теперь страх, отвращение и стыд, как будто она боится, что, произнеся это вслух, испачкает воздух вокруг. — Меня тащили…те. Квадраты. В розовых комбинезонах. Прямо как в игре. Я…я чувствовала, как их перчатки сжимают мне руки. Молча. Как роботы. Им было всё равно, что я сопротивляюсь. Она сглатывает. — Они завязали мне глаза. Ин Хо замирает. Он слушает так, будто боится пропустить хоть слово. — Я чувствовала, как меня посадили. На жёсткий, неудобный стул. Спина прямая. Руки лежали на коленях. Всё как…по протоколу. Потом сорвали повязку — резко, почти со злостью. Я ослепла от света. И когда глаза привыкли… Со-ён замолкает, дрожит подбородок. Ин Хо гладит её ладонь, молчит. Не торопит. — Я увидела… огромный квадратный стол. Как всегда, в стиле игр. Я сидела в чёрном костюме. Вокруг — другие. VIP-гости. Они были в масках. Олень. Сокол. Медведь. Лев. Тигр. Как будто звериный суд. Мы все сидели, выпрямившись. Перед каждым — закрытая серебряная крышка. Как в дорогом ресторане. Со-ён чуть поёживается, будто ей холодно. — Потом все посмотрели на меня. И Олень сказал: “прелестная Со-ён к нам вернулась.”. Пауза. Её голос становится глухим. — Я ещё не осознала, что происходит. А потом в зал завели женщину. Молодую. Ей было лет тридцать. Она вырывалась, кричала. Но Квадраты держали её. Подвели к столу. Один из них поставил миску. Второй…второй вспорол ей глотку. Как скотине. Кровь стекала…в эту миску. Словно вино. А потом всем начали разливать её. Мне тоже. Голос у Со-ён срывается. Губы дрожат. — Тигр поднял бокал: “Выпьем за Со-ён!” И все…все смотрели на меня. Мои руки…сами тянулись к бокалу. Я не могла их остановить. Я не хотела. Я орала внутри себя, но тело не слушалось. После, начался особый ужин…и работники одновременно подняли крышки. Один за другим. Пауза. — Органы. Настоящие. Сырые. У Льва — мозги. У Тигра — почки. У Сокола — глаза. У Медведя — кишки. У Оленя — печень. А у меня…сердце». Ин Хо замирает. Его пальцы чуть сильнее обхватывают её руку. Слеза тихо скатывается по её щеке. Она не вытирает её. — Они начали есть. Руками. Как свиньи. Кишки, мозги, печень. Всё сырое. Смеялись, чавкали, говорили мерзости. Я сидела как статуя. А потом… Олень спросил: “Почему не ешь, дорогая?”. Ин Хо обхватывает её лицо ладонями, заглядывает в глаза, но не прерывает. Со-ён продолжает. — «Он сказал: “Это сердце вырезали из женщины, которая проиграла. Оно сочное.” И мои руки снова не слушались. Я…я подняла его. Откусила. Оно было…скользкое. Тёплое. И вдруг… Она сжимает зубы. Глубокий вдох. — Из него поползли черви. Густые, длинные, белые. Один заполз мне в рот. Я начала орать. Я пыталась вытащить его. Он был тонкий и скользкий, как живая проволока. Я тянула его из горла и он всё не заканчивался. Он шевелился, извивался в моих пальцах. Я задыхалась и тогда проснулась. Со-ён опускает голову, зарывается лицом в ладони. Плечи вздрагивают. Ин Хо молча встаёт, подходит, обнимает её сзади. Целует в макушку. — Ты здесь. Со мной. Всё это — не правда. Это сон. Только сон». Со-ён прижимается к нему, как ребёнок. И шепчет: — Знаю, но всё равно страшно и мерзко. Тишина. Только их дыхание. Ин Хо обнимает крепче. Он не знает, как ей ответить, но и не нужно. Действия говорят всё за себя. Кухня погружена в тягучую тишину, как в замедленной плёнке. Она рассказала. Всё. До последнего червя, выползающего из глотки. Теперь тишина будто висит в воздухе, натянутая, как струна. Ин Хо продолжает смотреть на неё, но не лезет с вопросами. Он просто сидит рядом, локтем опираясь на стол, медленно перемешивая кофе. Он знает: навязываться нельзя. Иногда молчание — это тоже забота. Со-ён смотрит в кружку, будто в неё можно упасть и исчезнуть. Сердце всё ещё бьётся быстро, ладони — влажные. Её трясёт внутри, но снаружи она — абсолютно неподвижна. И тут он говорит. Спокойно, как будто предлагает что-то обыденное, но голос всё же чуть хрипловат: — Слушай… а хочешь сегодня на шопинг сходить? Со-ён моргнула. Медленно поворачивает голову. — Чего? Ин Хо чуть улыбается, нервно потирая запястье. — Ну…погуляем по магазинам. Купим тебе…что хочешь. Новое платье. Или сумку». Она прищуривается. — Ты ненавидишь магазины. Он делает вид, что вздыхает. — Я ненавижу, когда ты два часа стоишь между двумя пальто и не можешь выбрать. Но больше я ненавижу, когда ты сидишь вот так. Тихая. Без своих дурацких историй. Без этих…масок для лица, которыми ты меня постоянно пугаешь и тестируешь на мне. Со-ён молчит. Потом чуть наклоняет голову, словно изучает его. — Ты сейчас серьёзно? — Абсолютно, — Он берёт её ладонь — холодную, почти стеклянную — и сжимает. — Давай просто сходим. Отвлечёмся. Ты будешь примерять куча вещей, а я буду делать вид, что не умираю от скуки. — Улыбается. — И, может, даже выберу тебе пару комплектов нижнего белья, давно мы тебе ничего не покупали. — Вот именно, ты всё порвал…что не куплю, в первую же ночь порвёшь, — она хмыкает и закатывает глаза. Но в голосе уже что-то дрогнуло. Почти смешок. — Уверен что не сбежишь? Как в прошлый раз, когда я выбирала купальник и ты сказал, что умрёшь от скуки. — Сегодня — нет. Обещаю. Можешь даже…приказывать. Она откидывает голову, глубоко выдыхает. — Чтоо?! У меня галлюцинации. Это не Ин Хо. Ты кто? Где мой угрюмый социопат с аллергией на торговые центры? Он подтягивает её к себе. — На сегодня я просто тот, кто хочет, чтобы ты снова смеялась. Её взгляд смягчается. Пауза. — Значит… могу купить то самое чёрное платье из новой коллекции Balenciaga? — Да. — И ту красную сумку, на которую я уже долго смотрю? Он закатывает глаза, но кивнул. — Только давай не будем спускать весь наш доход за один день. Договорились? Со-ён впервые за утро улыбается — по-настоящему. Не натянуто, не вежливо. А тепло. Мягко. Живо. И он в этот момент думает: вот она, моя Со-ён. Та, которую я люблю, даже если она сводит меня с ума. Она встаёт, поправляет волосы. — Тогда дай мне тридцать минут. Хотя нет. Сорок. Надо сделать идеальный макияж. Ты сам напросился. — Поворачивается к нему с лукавой ухмылкой. — И не смей жаловаться. Сегодня ты — мой муж для шоппинга. Он смотрит ей вслед. И впервые за долгое время ему хочется, чтобы день длился вечно.