Без права на чувства: семейная жизнь она такая

Свет приглушён — один торшер у угла дивана льёт мягкое тёплое золото, остальное помещение погружено в полутень. Из кухни доносится ровный гул холодильника. Где-то за окнами капает дождь — негромко, едва слышно, но навязчиво. Телевизор включён, но звук убавлен почти до нуля. Экран мерцает случайным кино — они не смотрят. Просто фон, чтобы не было слишком тихо. Ин Хо сидит на диване. В руке — телефон, он лениво листает меню доставки. Пальцем водит по экрану, щурится. Видно: не может определиться. Со-ён сидит рядом, но ближе к подлокотнику. У неё тоже телефон в руках, но вместо выбора еды она тупо смотрит в галерею, потом в мессенджер, потом снова в галерею. За день она успела устать, и сейчас от неё веет пассивной усталостью, той, что не требует сна, а просто тишины. — Ну что, — наконец говорит Ин Хо, не отрывая взгляда от экрана, — давай определимся. Готовить — вообще не вариант. — Согласна, — откликается Со-ён без энтузиазма. — Даже если бы захотела, не смогла бы. Она тянется к пледу, накидывает его себе на колени, поправляет. Ноги подгибает, устраиваясь удобнее. — Можем что-то из ресторана, — Она листает меню наугад. — Хотя везде одно и то же. — Хочешь пасту? — спрашивает он. — Там была карбонара вроде. — Нет, — коротко отвечает она. — Тяжёлая. — Ладно… — он прокручивает дальше. — Тогда может рис? Там с курицей, яйцом… — Скучно. Пауза. Они оба устают выбирать. — Знаешь что, — говорит Ин Хо после нескольких секунд тишины, — я хочу крылья. Острые. Жареные. С корочкой. В масле. В ведре. Вот прям ведро. Со-ён медленно поворачивает к нему голову. Смотрит с выражением, будто он предложил ей съесть кирпич. — Крылья? — уточняет она. — Те, что ты ел в прошлом месяце, когда потом весь вечер пил воду и стонал? Ин Хо усмехается. — Они были чертовски вкусные. И я не стонал. Это был восторг, выраженный звуками. — Ну конечно, — Она фыркает и откидывается на спинку дивана. — Слушай, я тебе так скажу: заказывай, если хочешь. Только себе. Я есть не буду. — Даже не попробуешь? — Нет. Я не люблю острое. И тем более — всё это жирное, масляное. У меня от одного запаха желудок напрягается. — Ну ты же раньше ела. — Раньше я была глупой. Теперь — умная. И берегу желудок. Ин Хо хмыкает. Он уже нашёл то самое меню — фотографии крыльев сверкают золотистой панировкой, и на экране будто чувствуется жар. Он почти слышит, как они хрустят. — Там только вёдра, — говорит он. — Порция гигантская. Не добью сам. — Это твоя проблема, — Со-ён даже не шевелится. — Я предупреждала. — Ну ты же можешь хоть одно съесть. — Одно, чтобы потом у меня сожгло язык и я тебя ненавидела весь вечер? Нет уж, спасибо. — Ладно. — Он нажимает «добавить в корзину». — Я герой. Выживу. — Герой, который потом будет бродить по квартире, охая, как пенсионер. Ин Хо делает невинное лицо. — Может, тогда лапшу? Там у них такая…с овощами. Не жирная. — Ок, — кивает она. — Только чтобы не острая. — Конечно, — говорит он с уверенностью. Хотя сам помнит, что лапша у них одна — с перцем чили. Но он искренне считает, что она даже не заметит, если не скажешь. Всё же там овощи…и лапша. Со-ён снова погружается в телефон. Потом зевает, закрывает глаза на пару секунд. Ин Хо оформляет заказ. Пишет адрес, время, подтверждает оплату. Положил телефон рядом, вытянул ноги. — Всё, заказал. Через сорок минут привезут. — Отлично. — Она не открывает глаз. — Если только не придёт раньше запах. Тогда я сбегу. — Сбежишь от ведра крыльев? Это же оскорбление. — Это самосохранение. Пауза. Они замолкают, и в этом молчании — не напряжение, а привычная тишина. Домашняя. Тёплая. Со-ён медленно открывает глаза. Смотрит в потолок. Потом на него. — Уверен, что не хочешь чего-то полегче? — На сто процентов. Сегодня — вечер острых крыльев. И никакой элитной кухни. — Ну ладно, — бормочет она. — Твоя жизнь, твои страдания. Ин Хо довольно улыбается. Час спустя За окном уже темнее. Дождь всё ещё капает — монотонно, будто фон для их вечерней лености. Телевизор продолжает работать вполсилы, меняя картинки, от которых ни один из них не получает удовольствия. Просто — чтобы было. Где-то в прихожей раздаётся звонок домофона. Со-ён не шевелится, Ин Хо — тоже. Несколько секунд они оба ждут, кто проиграет первым. В итоге Со-ён, со стоном: — Пойди открой. Ин Хо встаёт с усталым вздохом, поднимая руки в жесте капитуляции. — Хорошо, хорошо, только не убегай, пока меня нет. Мало ли, запах тебя испугает. — Запах уже нападает на меня через щели в пространстве, — бурчит она в ответ. Он уходит, и вскоре слышны шаги, голос у двери, возня с пакетом, глухой хлопок закрывающейся двери. Возвращается через пару минут, в руках пластиковый пакет с фирменным логотипом. Тёплый воздух от еды уже заполнил прихожую, и вместе с ним — ударный аромат остроты и жареного масла. — Та-да! — довольно произносит Ин Хо, вытаскивая ведро и два контейнера. — Вот и крылышки. Он разворачивает салфетки, вытаскивает деревянные палочки и пластиковые вилки. Действует уверенно, с лёгким азартом. Видно, что это по-настоящему для него радость. Со-ён смотрит на всё это хозяйство с выражением, будто перед ней поставили жареного клопа в золотой глазури. — Боже, — она морщится, отодвигаясь на подушке. — Оно же воняет. Жиром. Перцем… — Это божественный запах, — уверенно говорит Ин Хо, садясь рядом и ставя ведро прямо между ними. — Не отказывайся от шанса насладиться. — Насладиться несварением? Нет, спасибо. Он, не обращая внимания, берёт одно крыло — сочное, обсыпанное специями, едва не капающее маслом — и откусывает. В его глазах появляется тот самый искренний блеск, что бывает у человека, нашедшего именно то, чего хотел. — Чёрт, — Он закрывает глаза. — Как оно хрустит. Ммм… — Ты умрёшь от этого, — мрачно сообщает Со-ён, открывая контейнер с лапшой. — У тебя забьются все сосуды, и я буду сидеть на похоронах с вот этим выражением лица, — она изображает кислую гримасу, — и говорить: «Я же предупреждала». — Пусть это будет на надгробии, — просит он с полным ртом. — «Я же предупреждала». И твоя подпись. Золотыми буквами. Со-ён берёт палочки, вяло мешает лапшу. Её лицо напрягается. — Это что? — Лапша. — Он с трудом глотает, вытирает рот салфеткой. — С овощами. Твои любимые. — Она пахнет как чёртов ад, — Она склоняет голову, принюхивается. — Тут перец? — Ну, чуть-чуть, — Ин Хо делает невинное лицо. — Там был перчик, может, но совсем слегка. — Слегка? — Она смотрит на него с подозрением. — У меня аж слизистая обожглась, просто от запаха. — Ты преувеличиваешь. Дай ей шанс. Лапша заслуживает любви. Она всё же пробует. Маленький укус. Жуёт. Морщится. — Ну… — начинает он. Со-ён резко отодвигает контейнер. — Всё. У меня горит пищевод. И, чёрт возьми, ты говорил, что она не острая. Ты же знал! — Ну, я думал… — он пожимает плечами. — Иногда ты ешь острое. — Иногда я ныряю в бассейн, это не значит, что я хочу утонуть. Ин Хо хохочет. — Ну не будь такой драматичной. Возьми рис из холодильника. Я тебе подогрею. — Нет, уже поздно. — Она откидывается на подушку. — Я обиделась на лапшу. И на тебя. Ведро ешь один. Надеюсь, у тебя отвалится язык. — Не злись, милая. Лучше съешь крылышко, — протягивает он крыло. — Ладно… — закатывает глаза. — Дай сюда. Она берёт это жареное жирное крыло и откусывает кусочек. Потом ещё раз…и ещё. Рот начало жечь и Со-ён кидает крыло в ведро. — Ммм…очень вкусно, — притворно промычала Со-ён, после чего взорвалась. — слушай у меня весь рот горит! Всё отстань. Ин Хо лишь тихо смеётся. Проходит пару минут в молчании. Он жует, она лениво листает телефон, подперев голову рукой. В какой-то момент Со-ён морщится, садится чуть ровнее. Живот будто сжался внутри, но она не сразу придаёт этому значение. — Что-то не так? — спрашивает Ин Хо, не глядя. — Нет. Просто… — Она трет лоб. — Немного странное ощущение. Может, от запаха. — Прямо так тебя воротит? Ты же почти не ела. — Три укуса. Этого хватило, чтобы внутренности свернулись в узел. — Она садится ещё прямее. — Блин… Пауза. Она вскакивает. Почти бегом направляется в сторону туалета, захлопывая за собой дверь. Через секунду раздаётся характерный звук. Потом второй. Потом стон. Ин Хо застывает с крылом в руке. — Со-ён? Всё нормально? — поднимает голос. Ответа нет. Только шум воды, потом — новая волна рвоты. Он встаёт, ставит ведро на стол и подходит ближе к двери. Стук. — Эй… Из-за двери срывающимся голосом: — Ненавижу тебя. И твои крылья. И твою тупую лапшу! — Я не думал, что тебе настолько плохо станет. — Ты не думаешь вообще! Пауза. Потом снова её голос — на этот раз тише, с еле заметной хрипотцой. — Со-ён, попробуй. Они не острые. Со-ён, там чуть-чуть перчика. Со-ён, крылышки! Будет весело! К чёрту твои крылышки, Ин Хо! Он прислоняется лбом к косяку, тяжело вздыхает. — Ладно. Больше никаких крылышек. Клянусь. За дверью — короткое бормотание. Потом стон. — Боже…Меня выворачивает изнутри. Я тебя убью. Потом блевану. Потом снова убью. Ин Хо едва не усмехается, но сдерживается. — Принести воды? — Принеси… Он уходит на кухню, открывает шкаф, достаёт бутылку воды. В его лице появляется лёгкое беспокойство.

***

Со-ён сидит на полу, прижав колени к груди. Щёки влажные. То ли от пота, то ли от воды, которой она плескалась после каждой очередной волны тошноты. Спина упирается в холодную стену кафеля. Рядом — белая крышка унитаза, немного приоткрыта, как напоминание о недавнем ужасе. На полу — забытая резиновая резинка для волос и скомканное полотенце. Всё бесит. Ин Хо скребётся в дверь. — Со-ён, я оставлю воду у порога, ладно? Там ещё салфетки…и освежитель. Вдруг пригодится. — Отлично. Чтоб ты сам сожрал этот освежитель. — Лучше, чем ещё одно крылышко? — Лучше, чем дышать этим запахом! Ин Хо не отвечает. Он просто ставит бутылку и салфетки у двери, оставляет её в полном молчании, потом тихо отходит назад. Шорох его шагов отдаляется, будто он старается быть невидимым. Со-ён остаётся одна. Минутная тишина. Она наклоняется вперёд, опираясь локтем о колено, и вяло подбирает салфетку. Промокает лоб. Потом нос. Потом швыряет бумажку обратно на пол. Закрывает глаза, выдыхает сквозь зубы. — «Они не острые», — передразнивает она, шепча сама себе. — «Там чуть-чуть перчика». «Ты же ешь острое иногда». Придурок. О, ты сегодня умрёшь. Я тебе клянусь. Я сегодня встану и убью тебя твоими же куриными костями. Её мутит. Вновь. Не до конца, но достаточно, чтобы в теле прокатилась неприятная волна. Пальцы сжимают край унитаза. Она наклоняется — на всякий случай. Но только вздыхает. Голова гудит. В груди тянет. Странное ощущение тяжести под рёбрами, будто воздух застрял и не может выйти. — Господи, — снова вслух, уже тише. — Никогда больше. Ни крылышек. Ни острого. Ни этого чёртового масла. Я должна была сразу насторожиться. Честно. Как только он так радостно сказал: «Давай закажем крылья». Кто вообще радуется крыльям?! Пауза. Она хватает резинку с пола, завязывает волосы в небрежный хвост. Тыльной стороной ладони вытирает рот. Потом уставляется в стену. Несколько секунд — просто сидит и смотрит. Её взгляд пустой. Усталый. Немного озадаченный. — Почему это было так быстро? — бормочет она. — Я же почти ничего не ела…Три чёртовых укуса. Это даже не обжорство. Это…хрень какая-то. Вдруг оно тухлое? Она поднимается на ноги. Немного покачивается. Вцепляется в край раковины, смотрит на себя в зеркало. Бледная. С потёками туши. Губы сухие. Даже волосы выглядят злее, чем обычно. — Великолепно, — хрипло шепчет она. — Просто…икона домашнего уюта. Достаёт стакан из полки, наливает воду из бутылки, отпивает. Во рту всё ещё горько. Слёзы наворачиваются сами собой, не от чувств — от реакции организма. Как будто всё тело решило: «Нет. Мы страдаем. И ты будешь страдать с нами». Из коридора снова голос: — Эй…ты как? Я могу зайти? Со-ён бросает взгляд на дверь, медленно моргает. — Только если ты без еды. И без слов. — Хорошо. Без слов. Пауза. — Ты только скажи, — добавляет он осторожно, — может, вызвать кого? Или аптеку? — Аптеку?! — срывается она, разозлённая, как будто он предложил ей пулю. — Мне что, фастфудную операцию сделать?! Я просто…отравилась. Этими. Твоими. Крылышками. Господи, я даже не могу больше произносить это слово. Ин Хо снова замолкает. В тишине слышно, как он уходит. Или просто смиренно. Она не проверяет. Со-ён включает воду, умывается, с трудом смотрит на себя в зеркало. Потом резко поворачивается, выходит из ванной. Возвращается на диван. Плюхается, как человек, переживший предательство века. Ин Хо сидит на другом конце дивана, уже с бутылкой газировки в руке, слегка приглушил телевизор. Глядит на неё, ничего не говоря. — Ты выглядишь так, будто вернулась из ада, — осторожно говорит он через пару секунд. — Я там и была. Ад — это фритюр, острый соус и твой вкус к «весёлому вечеру». Он тянется, берёт вторую бутылку воды, молча протягивает ей. Она берёт, не глядя. Пьёт. Потом смотрит на него. — Скажи ещё раз «лапша» — и я тебя ударю. Он поднимает руки, как будто сдаётся. — Даже не собирался. Это слово теперь табу в нашем доме. Вместе с «крылышками». Они сидят молча. Несколько минут. Телевизор бубнит. Со-ён поджимает под себя ноги, кутается в плед плотнее. — Я серьёзно. — Говорит уже спокойнее. — Это был последний раз. Я больше не ем всякую дрянь, которую ты притащишь из своих «ностальгических желаний». Хочешь в детство — иди жуй пенопласт. Без меня. Ин Хо еле заметно улыбается. — Договорились. Пенопласт так пенопласт. Они продолжают сидеть рядом. Словно ничего страшного не произошло. Но воздух всё ещё пахнет остатками пряного масла и горелых обещаний.

***

НОЧЬ. СПАЛЬНЯ. Тишина. Темнота такая густая, будто воздух стал плотным, вязким. Со-ён ворочается под одеялом, сжимает угол подушки, щурится, потом медленно приоткрывает глаза. Всё тихо. Через пару секунд она осознаёт: его нет. Холодная сторона кровати. Никакого привычного дыхания рядом. Даже лёгкого скрежета зубов, с которым Ин Хо иногда засыпает — ничего. Со-ён нащупывает телефон, взгляд устремляется на экран. — 01:07, — шепчет она. — Где, чёрт возьми, он? Она садится, приподнимает волосы, потирает шею. Тело всё ещё слегка ослаблено, но в животе уже нет того урагана, что был вечером. Только лёгкий осадок. И раздражение. — Надеюсь, он не блеванул там, — ворчит она себе под нос. Холодный пол под ногами заставляет поморщиться. Тихо выходит из спальни. Сначала идёт в ванную — пусто. Заглядывает в гостиную — никого. На диване никого. Поворачивает голову в сторону кухни. И тут она замирает. Свет не включён. Лишь слабое освещение от вытяжки. Но и его хватает, чтобы увидеть предательскую сцену века: Ин Хо сидит за столом. На столе — ведро с крыльями. Открытое. Внутри — минимум половина уже исчезла. Он жуёт. Увлечённо. В тишине. Почти медитативно. Смакует. В одной руке — крыло, в другой — салфетка, на коленях — телефон, в наушнике — тихий подкаст, возможно, про финансовую независимость или что-то столь же абсурдное. Со-ён смотрит на него, как на изменника. — …ты. — Чёрт! — Ин Хо чуть не подавился, дёрнулся, сбросил наушник. — Ты чего, как призрак?! Я чуть инфаркт не получил. — Ты ешь их?! — Я…ну… — он запинается, откашливается. — Слушай, я не хотел. Просто остались. Я думал, выбросить…но они так пахли…и ночь…ну ты знаешь. — Ты в час ночи сидишь на кухне и жрёшь крылышки, после того как я из-за них чуть легкие не вывернула?! — Не жру…просто…немножко. Парочку. Чтобы не пропали. — У тебя совесть не горит, а? — она скрещивает руки. — Ты вообще понимаешь, какой ты мерзавец? — Это не преступление, — пытается оправдаться он, прижимая ведро ближе к себе. — Это…кулинарная слабость. Я тебя не звал, не предлагал. Это моё личное. Она медленно приближается. Смотрит то на него, то на ведро, то обратно. — Ты ждал, когда я усну, да? Подло выжидал момент? Как крыса. — Эй, я просто…не хотел, чтобы ты нервничала. — Ага. И поэтому ты решил устроить ночную пирушку, как бомж возле вокзала! — Ну ты преувеличиваешь… Она резко хватает ведро. — Отдай! Он держит крепко. Начинается молчаливая борьба за фастфуд. — Ты с ума сошла?! — шипит он. — Там острое, тебе нельзя! — А ты что, мученик теперь? За всех крылышки съешь?! — Со-ён, отдай! — Нет! Ведро вырывается, наклоняется — пара крыльев падает на пол. Пауза. Оба молчат, глядя на масляные пятна и хрустящую панировку, сверкающую в свете вытяжки. Всё как на поле боя после взрыва. Со-ён первая нарушает молчание: — Вот теперь точно как в аду. Я тебе говорила. Я предупреждала. — Ты сама вырвала ведро! — Потому что ты ел, как чёртов наркоман! — Да в конце то концов, я что не могу хоть раз поесть что мне хочется?! Пауза. Они оба замирают. Она — удивлённо. Он — раздражённо. Оба начинают смеяться. Сначала неловко, потом искренне. Со-ён тяжело опускается на табурет, отмахивается от него: — Бери свои крылья. Только если блевать начнёшь — в унитаз, а не в раковину. — Договорились, — криво усмехается Ин Хо. — А хочешь…лапшу острую? Я там оставил тебе немного. — Попробуй предложи — и я тебя в этом ведре и похороню. Они сидят рядом. Он жуёт. Она прижимается к нему и пьёт воду. Ночь, как ни странно, снова кажется немного уютной.