Без права на чувства: семейная жизнь она такая

Вечер опустился на город тяжёлым, пыльным воздухом. Где-то за окном раздавался гул машин, редкий лай собак и звук телевизора от соседей этажом ниже. В квартире царил полумрак — на кухне горел одинокий светильник над обеденным столом, бросая на пол мягкие золотистые блики. Со-ён носилась по квартире, будто загнанная. Волосы были собраны в спешке в хвост, на одной ноге — белый носок, на другой — ничего. Она уже третий раз пробегала мимо спальни с телефоном в руке, проверяя время. До начала стрима оставался час, а она не только не успела накраситься, но даже ещё не определилась, что наденет. В спальне, в своей кроватке, полулёжа на бок и не в духе, хныкала Со Ми. Малышка уже умела сидеть, пусть и неуверенно, а ещё — ползать, больше на локтях, чем на ладонях. Её личный прогресс последних дней, которым они с Ин Хо гордились. Но сегодня что-то было не так. День не задался с самого утра. Со Ми скучала. Её мама — главная, самая нужная, любимая — почему-то больше смотрела на экран ноутбука, чем на неё. Малышка сидела в кроватке, обхватив пальцами прутья, и тянула к ней погремушку, издавая нечто вроде: — Гхмм Со-ён не слышала. Она в этот момент вырывала из гардероба одну из стримерских кофт, что висела на вешалке. Она спешила, чувствовала, как в голове гулко стучит кровь. — Где эта чёртова кисть для тона… — пробормотала она и обернулась. Со Ми посмотрела на неё снизу вверх с таким видом, будто вот-вот разрыдается. — Ой, только не это… — Со-ён подошла и склонилась над кроваткой. — Что, малышка? Что опять не так, а? Мы же с тобой уже и читали, и смотрели мультики, и в кубики играли, и гуляли. Что теперь? Со Ми всхлипнула. Её нижняя губка задрожала, и через секунду она закричала — не отчаянно, но громко. Со-ён зажмурилась. — Боже…ну почему ты именно сейчас решила устроить концерт? — Она подхватила её на руки, прижала к себе, чувствуя, как та вцепляется в её футболку крошечными пальчиками. — Всё-всё, мамина…тсс…мамина девочка…я рядом, да? Мама рядом. Малышка начала утихать, уткнувшись носом в шею матери. Со-ён села с ней на край кровати, покачивая на руках. В голове звучал внутренний отчёт времени — стрим в 20:00, а она даже брови не подвела. — Ну, Со Ми… — она поцеловала малышку в макушку. — Я понимаю, тебе скучно…Я и сама иногда от себя устаю, честно. Но вот папа должен скоро приехать. Ты же любишь папу? Он тебя повеселит. А маме надо чуть-чуть поработать. Окей? Малышка что-то пробурчала в ответ — смесь “м-ма”, “бба” и какого-то недовольного гудения. Со-ён вздохнула. — Если б ты знала, как я тебя понимаю, честно…я тоже не в настроении. Но надо. Надо работать. Надо же быть красивой. Надо же всем нравиться, — она посмотрела на себя в зеркало и добавила. — Хотя бы на экране. Со-ён аккуратно опустила малышку обратно в кроватку. Со Ми сразу потянулась за мамой, захныкала. Глаза — полные обиды. Как можно так просто уйти? Она же только обняла её! — Нет-нет-нет, ну не начинай снова! — Со-ён резко обернулась. — Со Ми, ты чего? Мы же уже всё обсудили! Малышка легла на живот, уткнулась в матрас и жалобно заплакала. Со-ён зажмурилась. Голова трещала. — Боже…ну когда же ты приедешь, Ин Хо, а? — прошептала она себе под нос. — Я не могу больше…Серьёзно. Я как зомби. Она снова взяла малышку на руки, теперь прижимая её чуть крепче. Со Ми затихла, всхлипывая. — Что ты хочешь, милая? На ручках? Только на ручках? Ну ты же растёшь…мама не всегда сможет быть рядом. Но я рядом, я просто…просто немного злая, — она поцеловала её в щёчку. — Не на тебя. На всё. На себя. На работу. На время. Всё время бегу куда-то…Но понимаю если буду просто сидеть и не работать, то загнусь от скуки. Со Ми хлюпала носом, не понимая слов, но чувствуя голос и руки. Это было главное. Со-ён сидела с ней на коленях, укачивая, и думала: “Ещё пять минут. И я побегу снова. Но сейчас — просто посидим так. Вместе”. Прошло минут пять, Со-ён встала с кровати, аккуратно прижимая к себе Со Ми, и сделала очередную попытку вернуть ребёнка в кроватку. Малышка, уткнувшись носом в шею матери, заскулила, но плакать больше не стала — устала, что ли. Со-ён на секунду закрыла глаза и выдохнула: — Давай договоримся. Я кладу тебя сюда, даю твоего любимого зайчика, включаю светильник, — она щёлкнула ночником с мягким жёлтым светом, — и ты сидишь здесь, а мама…мама будет в двух шагах, вот за столиком. Не плачешь, не хнычешь. Играешь. Всё, окей? Ответом было едва слышное “ммм…” и хватание воздуха губами. Со-ён уложила её в кроватку, накрыла легоньким пледом и положила в обнимку того самого зайчика — мягкого, с длинными ушами и слегка вытертым мехом. Со Ми на секунду затихла, уткнувшись щекой в плюшевую лапу. — Вот и умничка… — Со-ён быстро села за туалетный столик, схватила флакон тональника, встряхнула его и выдавила каплю на тыльную сторону ладони. — Так. Сейчас сделаем лицо. А потом губы, глаза…Чёрт, ресницы ещё надо подкрутить… Она начала наносить тон, распределяя спонжем по щеке, и тут из-за её спины послышалось знакомое: — Аа… маа… гммм… Хнык. Потом второй. Ещё один. И вот уже плач. Не громкий, но настолько тягучий и надсадный, что будто когтями по мозгу. — Да ты издеваешься… — прошипела Со-ён, бросая спонж на столик. — Я ж только начала! Она повернулась к кроватке. Со Ми лежала на боку, обхватив зайца, и плакала — без слёз, просто жалобно. Губы дрожали, носик покраснел, ручки тянулись к маме. Как будто это была трагедия вселенского масштаба. Как будто — предательство. — Ну что ещё, милая? — устало сказала Со-ён, подходя. — Я с тобой весь день. Мы всё перепробовали. Всё! Я уже не знаю, чего ты хочешь. Мама не может быть с тобой двадцать четыре на семь. Не может. Просто не может. Она взяла малышку снова на руки, и та тут же затихла. Со-ён почувствовала укол вины, и раздражение, и одновременно — пустоту. — Я тебя люблю, но мне тяжело, ты понимаешь? — Она поцеловала её в висок. — Конечно, не понимаешь. Ты ещё маленькая. Ты просто хочешь быть рядом. Но мама тоже человек… Она подумав секунду, уложила её прямо на их с Ин Хо большую кровать — лицом вниз, на животик. Со Ми не протестовала. Она даже чуть-чуть повертела головой, поджала ножки и осталась так, сопя. — Вот. Видишь, как хорошо? Широко, мягко, мама рядом… — пробормотала Со-ён и снова опустилась рядом на край кровати. Посидела, погладила дочку по спинке, укачивая. Малышка даже сделала пару движений, будто хотела поползти, но сразу устала. Со-ён оглянулась на столик. Время бежало. — Ну и хорошо…хочешь — лежи. Не хочешь — тоже лежи, — пробурчала она. — А я не обязана вокруг тебя плясать, слышишь? Всё. Игрушки тебе дам. Мультики включу. А ты как хочешь. Она положила рядом с малышкой несколько погремушек, мягкий мячик, плюшевую гусеницу и ещё какую-то мигающую дребезжащую штуку с кнопками. Потом схватила ноутбук, открыла YouTube и выбрала один из бесконечных детских мультиков с песенками — яркие анимации, танцующие животные. Со-ён оставила ноут рядом на кровати, а сама снова уселась за туалетный столик. — Всё, ты сама по себе, я сама по себе. У нас с тобой партнёрство, поняла? — Она взяла в руки спонж и снова нанесла тон. — Я тебе всё дала: внимание, игры, книги…Даже заяц твой здесь. А теперь, Со Ми…прости, но мама должна выглядеть на миллион. Со Ми не ответила. Она что-то бормотала себе под нос, глядя в ноутбук, держа за ухо плюшевого зайца и лениво пинала гусеницу ножкой. Пока мама снова становилась стримером, она пыталась справиться с обидой — маму не отдали целиком. Со-ён сидела перед туалетным столиком, склонившись к зеркалу, выравнивая тон кожи лёгкими постукивающими движениями бьюти-блендера. Отражение смотрело на неё с выражением выжатой терпеливости — левый глаз уже был с консилером, под ним чуть набухла вена. Ещё пара минут — и глаза начнут слезиться. Сзади, на кровати, Со Ми снова издала капризное “ннммм”, с тягучим хныканьем на последнем слоге — прямо в ухо. — Я же тебе сказала — я сейчас занята, — Со-ён говорила спокойно, будто сама себе. — У мамы работа. Ты хотела жить в красивой квартире? Ходить в лавандовых бодиках из экологического хлопка? Чтобы у тебя была ванночка с пузырьками и игрушечная лампа-сова? Так вот. Это всё стоит нервов. Особенно вот этих, — она ткнула себе в висок пальцем. — Моих. Хныканье продолжилось. Не слезливое и обиженное, а скорее упрямое. Как будто Со Ми пыталась показать, что не собирается сдаваться: она всё ещё тут, и на неё никто не смотрит. Это было уже не отчаяние — это была демонстрация характера. — О, понятно, пошёл тон манипулятора, — буркнула Со-ён, — Знаешь, когда ты ещё была в животе, я думала: ну всё, буду той мамой, что в инстаграме. Брови, волосы, кофе с пенкой. Ты будешь тихонько спать в коляске, а я — красиво улыбаться. А в реальности я вон сижу, недокрашенная, под тебя, как под диктатора, подстраиваюсь целыми днями. Она снова взглянула на дочь: та лежала на животе, попинув ножкой игрушечного ослика, глядела с выражением абсолютного непонимания, почему весь мир игнорит такую важную особу. Губы поджаты, щёки краснеют, бровки нахмурены. — Ну что ты ещё хочешь? — вздохнула Со-ён, не поворачиваясь. — У тебя и мультики, и зайчик твой рядом. Хочешь — играй. Не хочешь — отдыхай. Я тебе не Netflix, не клоун, и не хоровод, чтоб 24 часа в сутки вокруг тебя кружиться. Малышка отозвалась коротким “ээээ” и потом затихла. Со-ён приподняла брови в зеркало: — Вот. Правильное решение. Все довольны. Я — работаю. Ты — отдыхаешь. Взаимовыгодное сотрудничество. Молчание продлилось ровно пятнадцать секунд. Потом снова — “нмммм” и слабый удар ножкой по кровати. — Нет, ты не сдашься, да? — Со-ён провела кистью с румянами по скуле, посмотрела на малышку через плечо. — Всё равно будешь пытаться. Я тебя поняла. Ну ладно. Давай посмотрим, кто кого. Она подошла протянула руку к ноутбуку и запустила уже другое видео. Включила один из каналов с песенками — на экране запрыгали цветные зверушки, запела навязчивая мелодия про ежа и облака. — На, слушай. И не говори потом, что мать злая. Всё для тебя, — пробурчала Со-ён, снова берясь за макияж. Но едва она провела хайлайтером по скулам, сзади раздался новый звук — не столько плач, сколько протестующий стон, с придыханием: — Ыээээ… — Ну ты издеваешься? — раздражённо бросила она, уже не сдерживая тон. — Тебе всё не так! Всё! Зайца — не так дала. Мультик — не такой. Играть — не хочет. Лежать — тоже. Сидеть не умеешь нормально, ползать еле ползаешь, но уже требования предъявляешь как взрослый человек. Малышка не отвечала — просто начинала потихоньку набирать громкость, как сирена. И тут, внезапно — щёлк. Со-ён замерла. Щелчок. Знакомый. Поворот ключа. Задержка — и скрип входной двери. Через секунду дверь хлопнула, и в квартире стало тихо. Только мультики пели в ноутбуке, и Со Ми хныкала уже в полголоса, будто и сама удивилась. Со-ён повернулась к кровати, глядя на дочку. Та перестала дёргаться и вытянула шею, вслушиваясь. — Слышишь? — мягко сказала Со-ён, и в голосе уже была другая интонация — усталая, но нежная. — Папа пришёл. Пришёл папа, да? Сейчас будешь жаловаться ему на меня, что я плохая, да? Со Ми снова издала какой-то звук, но уже спокойнее, будто прислушивалась к шагам. — Что не обращаю на тебя внимания. Что сижу и смотрю, как ты хнычешь, и ничего не делаю…что мультик включила, игрушек набросала, и ушла в свою косметику, как будто ты мне не важна…и что… — Что у вас происходит? Голос прозвучал спокойно, но в нём уже слышалось напряжение. Ин Хо стоял в дверях, в расстёгнутом пальто. Он смотрел на кровать — на заплаканную Со Ми, и на Со-ён, которая даже не обернулась, а просто продолжала краситься. Комната замерла. Мультик на фоне пел про утёнка, который искал друзей. Ин Хо не сказал ни слова, когда увидел, как Со Ми всхлипывает, уткнувшись лицом в кровать. Он сразу подошёл, положил рабочий чемодан у двери и, не раздеваясь, пересёк комнату. — Эй, малышка… — тихо проговорил он, нагибаясь к ней. — Ну-ну-ну…Папа рядом. Всё хорошо. Он осторожно подхватил дочку на руки. Та сначала попыталась сопротивляться — её личико было перекошено от рыданий, губки подрагивали, подбородок трясся. Но через несколько секунд, когда Ин Хо прижал её к груди, она притихла. Он поглаживал её по спинке, бормоча что-то успокаивающее. — Ну что ты, ну что такое, м-м? Кто тут у нас капризничал, пока папы не было? Всё-всё…Папа дома. Папа здесь. Он поцеловал её в макушку — тёплый, уверенный, настоящий поцелуй, как будто пытался передать через него всё спокойствие, которое сам в себе копил. Через минуту Со Ми уже всхлипывала тише, кутаясь в его пальто. Потом даже улыбнулась — коротко, слабо, но заметно. Она знала: с ним — безопасно. Ин Хо посмотрел на неё, потом перевёл взгляд на Со-ён. Его глаза были тяжёлыми. — Почему она плакала, Со-ён? — спросил он спокойно. — Почему ты не обращаешь внимания на неё? Со-ён застыла перед зеркалом. Она медленно положила кисть на стол, словно борясь с желанием бросить её о пол. Потом повернулась. — Ты серьёзно? — проговорила она тихо, будто даже не веря, что это сейчас происходит. — Я целый день с ней. Понимаешь? Целый день. Мы и играли, и гуляли, и я книжку ей читала, и в ванну с пеной её сажала — всё. Буквально на пятнадцать минут я опустила её в кроватку, чтобы накраситься. Пятнадцать, грёбаных, минут. Она сразу орёт. Я пыталась её успокоить — не хочет! Вот я и решила: если не хочет по-хорошему, пусть сама себя успокаивает. Ин Хо покачал головой, сжав дочку чуть крепче. — Это безрассудно. Она ребёнок, Со-ён. Ей нет и года. — А мне что делать? — в голосе Со-ён прорезалась злость. — У меня стрим через полчаса. Или ты думаешь, это игрушки? Просто включила камеру и улыбайся? — Я думаю, что ребёнок важнее, — спокойно сказал он, но глаза сверкнули. — Важно не то, как ты выглядишь в кадре, а как твоя дочь чувствует себя дома. Она младенец. Ей нужно внимание. — Я весь день как белка в колесе, — Со-ён повысила голос. — Подтираю ей сопли, пляшу как клоун, пою ей, играю с ней, пока ты шляешься непонятно где! А теперь пришёл — и, конечно, герой, спаситель! Папа года. Ин Хо усмехнулся — коротко, сухо. — Непонятно где, говоришь? — тихо повторил он. — По-моему, я работаю, Со-ён. Или ты думаешь, деньги с небес капают? М? Он шагнул ближе, укачивая Со Ми одной рукой. — Да если бы я не “шлялся”, как ты выразилась, ты бы сейчас не сидела в этой квартире. Не щеголяла в своих “дорогих шмотках”, как ты это называешь. И не мазалась косметикой, которая стоит как весь мой гардероб. Так что тебе грех жаловаться. — Грех? — Со-ён засмеялась — горько, резко. — А ты представить себе не можешь, каково быть с ней с утра до ночи, когда ты не высыпаешься, не ешь нормально, когда у тебя даже в туалет сходить нет времени, а тебя всё время дёргают. Всё время! — Знаешь, — перебил он резко, — я прихожу с работы, уставший как собака…Но я ещё и с Со Ми время провожу. И мне это в радость. А вот ты…Ты целый день дома — и нихрена не делаешь. Эти слова ударили. Словно кулак в грудь. Со-ён открыла рот, но Ин Хо уже не дал ей вставить ни слова. Он шагнул ближе, глаза были полны ярости. — Чего тебе не хватает, а?! Чего? — Он начал говорить тонким, нарочито писклявым голосом: — “Ин Хо, купи это…Ин Хо, давай сходим туда…Ин Хо, я устала…” — Потом снова своим, низким. — Дай мне хоть один день побыть человеком, а не лошадью! Просто. Отдохнуть. Со Ми заплакала. Громко. Резко. Она почувствовала — что-то не так. Мама и папа ссорятся. Это не шутка, не игра. Это страшно. Она захныкала, захлёбываясь, протягивая ручки к маме, потом обратно к папе — будто не понимала, на чьей стороне быть. Со-ён смотрела на Ин Хо в шоке. Он давно так не кричал. Он вообще почти никогда не срывался после того как они стали нормальными людьми. Всё внутри неё кипело. — Так если тебя всё достало… — тихо начала она, но голос её дрожал. — Может, разведёмся? М-м? Я же плохая жена, плохая мать. Зачем друг другу нервы портить? Ин Хо резко вскинул брови. Но Со-ён не остановилась — теперь в её голосе слышалась боль, почти крик. — Только знаешь…Я помню, когда я забеременела, ты был так рад. С ума сходил от счастья. А когда я — так и быть! — переступила через себя, через всё своё грёбаное прошлое и не стала делать аборт, ты плясал от радости. Говорил, что всё для нас сделаешь, чтобы мы были счастливы, — Она подошла ближе, грудь тяжело вздымалась. — А теперь ты на меня орёшь. За то, что я недостаточно времени уделяю ребёнку. Ты это говоришь? Хотя даже не видишь! Да её бы вообще не было, если бы не я! Если бы я тогда… — Она замолчала, и в глазах у неё блеснули слёзы. Она выдохнула, едва слышно. — У тебя нет никакого права на меня орать. Это меня всё достало. Я уже жалею, что тогда не сделала аборт. Со Ми закричала. Уже в полный голос — испуганно, отчаянно, безостановочно. Она дрожала в руках отца, как будто чувствовала каждое слово. Ин Хо сжал кулак. Его лицо побледнело. Он смотрел на Со-ён, и что-то в нём оборвалось. Он шагнул вперёд, рука дёрнулась…Но он остановился. Он замер, ладонь всё ещё на полпути. Со-ён посмотрела на неё. И усмехнулась — криво, холодно. — Ну давай, — выдохнула она. — Ударь. Чего ждёшь? Он отдёрнул руку, будто обжёгся. Повернулся к дочери, стал укачивать её, пытаясь унять слёзы. А Со-ён стояла, будто выгоревшая. Ни злости, ни обиды на лице. Только пустота. Она медленно развернулась и вышла из спальни, не сказав больше ни слова. Только её шаги были тяжёлыми, будто она тащила за собой весь этот день, всю эту боль. Ин Хо остался с плачущей дочерью на руках. И с тишиной, которая в этот момент глушила всё. Его дыхание было всё ещё тяжёлым после ссоры. Слова Со-ён звенели в голове, как пощёчины: «Я уже жалею, что не сделала аборт тогда.» Он сжал челюсть. Пальцы невольно крепче обвили крошечное тельце дочери, но тут же он осознал это и осторожно сменил хват. Ребёнок почувствовал перемену — её всхлипы начали стихать, и она чуть сильнее прижалась к нему, уткнувшись тёплым лбом в его шею. Ин Хо закрыл глаза. “Дурак. Гребаный дурак.” — пронеслось у него в голове. Он провёл губами по мягким, пахнущим детским шампунем волосам малышки, шепча почти беззвучно: — Прости, малышка…папа идиот. Прости. Её дыхание стало ровнее. Она успокаивалась. А он — нет. Перед глазами встала Со-ён. Губы поджаты, глаза пустые. Уходила, не хлопнув дверью, но каждый шаг её по квартире был как глухой выстрел в его грудь. Она ушла, и он остался тут, в комнате, где только что чуть не ударил женщину, которую любит. Мать его дочери. “Что ты делаешь, Ин Хо?” Он сел на край кровати, осторожно покачивая Со Ми. Её крохотные пальчики цеплялись за ворот его рубашки. Тепло от её тела пронизывало, прожигало его насквозь. “Она — твоя дочь. Она родилась только потому, что Со-ён решилась. Она дала тебе это счастье. А ты кричишь на неё, как последний ублюдок.” Воспоминания хлынули сразу, без паузы, как вода из прорванной плотины. “…Когда она вышла из спальни вся заплаканная. Губы дрожали, ресницы были влажные, голос — севший: — Я…я решила. Я не буду делать аборт… Он шагнул к ней, не веря. В груди что-то оборвалось, что-то в нём вдруг заныло до боли — и тут же расцвело счастьем. — Правда? Она не ответила. Только кивнула. Он помнил, как обнял её, крепко-крепко, боясь даже дышать. Как целовал в висок, повторяя: — Спасибо. Спасибо… Тогда он не знал, решится ли она сохранить ребёнка. Но в ту ночь они не ложились спать до утра. Он просто сидел с ней, держа её за руку, гладя её ладонь, повторяя: — Если ты решишь сохранить…я буду рядом. Всегда. И она решилась. Через боль. Через страх. Через ненависть к себе, к прошлому, к нему.” Всё время беременности он возил её по врачам. Вспоминал, как выбирал подушки для сна, как сдувал пылинки, как однажды посреди ночи поехал искать дыню, потому что ей вдруг приспичило именно дыню. Как она, почувствовала первый толчок — и он приложил ладонь к её животу, замер…И ощутил. Толчок. Именно тогда он впервые осознал, что станет отцом. И это его не пугало. Это было — чудо. Когда он впервые увидел крошечную, сморщенную, орущую девочку, он заплакал. Настоящими, мужскими слезами. Вот она. Наша дочь. Он носил её на руках, когда она не спала ночами. Он менял подгузники, учился держать бутылочку, укачивать, различать, когда она плачет от голода, а когда — от боли. И каждый раз, когда он видел, как Со-ён держит дочь на руках, как кормит её, поёт ей — у него внутри сжималось сердце. Потому что он знал, как тяжело это далось ей. Он знал, как она боялась, что не справится. Но она справлялась. Она стала матерью. Настоящей. “И вот сейчас…Ты, скотина, кричишь на неё. Кричишь, как на врага. Как будто забыл, через что она прошла ради вас двоих.” Он опустил глаза. Со Ми уже мирно сопела у него на плече. Совсем малышка. Совсем беззащитная. А она целый день одна. С ней. Без помощи. Без отдыха. Без сна. Он понял: он не имеет права срываться. Не имеет права говорить то, что сказал. Он устал — да. Работает на износ — да. Но и она. Она — каждый день в четырёх стенах. С младенцем, который не даёт вздохнуть. Без помощи. Без поддержки. “Ты даже не спросил, как у неё дела. Не поинтересовался. Приехал, уставший, и нашёл виноватую в том, что у тебя тяжёлый день. И это была она. Та, кто подарила тебе всё.” Он закрыл глаза, прижимая дочку к груди. — Прости меня, Со Ми…и маму твою прости тоже. Папа дурак. Непростительный дурак… Он знал: надо идти к ней. Поговорить. Без криков. Без упрёков. Просто — быть рядом. Но сейчас он боялся. Боялся её взгляда. Её слов. И — молчания тоже. “Но если ты её любишь — а ты любишь, как никогда никого в жизни — ты должен идти. И просить прощения.” Он осторожно уложил дочку в кроватку. Слегка прикрыл её пледом, поправил ушко игрушечного зайца. — Спи, милая…папа всё исправит. Обещаю. Он поднялся, провёл ладонью по лицу, будто стирая весь вечер. А потом направился вглубь квартиры, где за дверью тихо и тяжело дышала обиженная, измотанная женщина, которую он — даже если порой сам забывал — любил до боли. Он шёл медленно. Коридор казался длиннее обычного, как будто сама квартира отдалялась от него, как будто воздух сгущался с каждым шагом, а за стенами нарастало глухое давление. Тишина, нависшая после их ссоры, была неестественной. Не успокаивающей — нет. Мертвой. Когда он дошёл до гостиной, Со-ён уже сидела на диване полубоком, с опущенными плечами, будто бы поддерживаемая только тем упрямым усилием, с которым она цеплялась за контроль над собой. Ин Хо остановился на пороге. Он хотел сказать что-то — что именно, он и сам не знал. Может быть, “прости”, может — “поговори со мной”. Он чуть подался вперёд, но не успел. — Забери ребёнка из спальни. — Голос Со-ён был ровный, плоский, механический. — У меня стрим через пять минут. Она не обернулась. Даже не моргнула. Ин Хо почувствовал, как сдавило грудь. Он сделал ещё шаг. — Со-ён… Она встала. Медленно, с точностью, как будто повторяла заранее заученное движение. Всё ещё не глядя на него. — Мне нужно работать, — Она говорила спокойно, и именно это было страшнее всего. Без раздражения. Без обиды. Без жизни. — Забери ребёнка. Он смотрел на неё, будто в первый раз видел. Та, кто полчаса назад кричала на него, сейчас словно выключила чувства. Только плечи — чуть опущены, руки напряжены, пальцы сжаты в кулаки. Он знал этот сигнал: ей больно. Очень больно. Но она не покажет. Она прошла мимо него, будто он был частью мебели. Невидимый. Он развернулся и пошёл за ней. В их спальне пахло детским кремом и шампунем. Со Ми спала в кроватке, свернувшись клубочком, как котёнок, одна ладошка прижата к лицу. Со-ён подошла к туалетному столику и начала тихо, машинально поправлять макияж. Её движения были точными. Она красила губы, подводила глаза, причёсывала волосы — всё быстро, отточенно, без оглядки. Он подошёл к кроватке, опустился на колени. Несколько секунд просто смотрел на дочь. Потом осторожно взял её на руки, подхватив за спинку, и прижал к себе. Тёплая, маленькая. Сердце её стучало быстро-быстро. Он выпрямился. — Ты серьёзно не хочешь поговорить? Со-ён посмотрела в зеркало. Их глаза встретились — его отражение и её взгляд. Мимолётно. Но этого хватило, чтобы ему стало ещё хуже. — Сейчас — нет. — Когда? Она пожала плечами. — Может, никогда. Он сжал дочку крепче. — Не делай так. — Я делаю то, что могу, — всё тем же ровным голосом сказала она, — Она положила кисточку, встала, прошла мимо него к гардеробу. Вынула топ, натянула поверх кружевного лифчика. — Через две минуты начнётся эфир. — Со-ён… Она вдруг остановилась у дверного косяка, но не обернулась. — Ты говорил, что любишь меня. — Голос дрогнул — на миг. — Но ты не слышишь, когда мне плохо. Не видишь, когда я на грани. И делаешь больно, потому что тебе тяжело, а на других тебе плевать. А я…я больше не могу быть сильной. Он почувствовал, как внутри что-то оборвалось. Как будто она выдернула из него воздух, словно его перестали считать нужным. — Ты не одна…я здесь. — Где? — Она обернулась. Спокойно. — Где ты, Ин Хо, когда я сижу одна целыми днями? Когда я не могу никуда выйти, потому что боюсь оставить её одну? — Она сделала шаг к нему. — Где ты, когда я рыдаю в ванной, потому что уже нет сил ни на что? Где ты, когда я… — Она сглотнула. — Да что я…Я не должна тебе это объяснять. Ты — отец. Просто будь им. Он стоял, будто прибитый. Она снова отвернулась, пошла к столу, села, поправила наушники. Он понял: разговор окончен. Он вышел из спальни, плотно прикрыв за собой дверь. Со Ми снова начала ворочаться, надув губки. Он сел в кресло в детской и начал тихо укачивать её, целуя в лобик, шепча: — Прости меня. Прости нас. Мама…она сильнее всех, кого я знал. А я сегодня всё разрушил. Он провёл с дочкой весь вечер. Пока за стеной шёл стрим — голос Со-ён был живым, ярким, профессиональным. Она смеялась, шутила, читала чат, и только Ин Хо знал, какой ценой ей далась эта маска. Он понял: она отдалилась. И если он не начнёт бороться — он потеряет не только доверие. Потеряет её. Совсем.

***

Стрим закончился около одиннадцати вечера. Со-ён выключила микрофон, сняла наушники и, не вставая с кресла, просто сидела минуту, глядя в пустой экран. В груди всё ещё стоял тот же ком, что появился после ссоры. Но теперь он будто перекатывался — глухо, тяжело, не давая вдохнуть свободно. В уголках глаз жгло от усталости. В соседней комнате, в детской, было тихо. Ин Хо, не мешая, забрал дочку ещё в начале стрима. Уложил её, как обычно — под песенку, с соской и мягкой игрушкой в обнимку. Теперь он сидел в гостиной, рассеянно уставившись в экран телевизора. Он даже не помнил, что шло — какой-то новостной дайджест, пустой фон, который просто заполнял тишину. На коленях у него лежал планшет — тот самый, где отображалась камера из детской. И вот — тонкий писк. Едва слышный, но он тут же обратил внимание. Взгляд метнулся на экран планшета. Со Ми заворочалась, поморщилась во сне и начала хныкать. Ин Хо уже потянулся, чтобы подняться с дивана, но вдруг остановился. На экране появилась Со-ён. Он не знал, когда она вышла из спальни. Шла она босиком, в том же топе и пижамных шортах, волосы стянуты в небрежный хвост. Он видел, как она наклонилась над кроваткой, осторожно взяла малышку на руки. Та зажмурилась, уткнулась в её плечо и захныкала громче. Со-ён что-то шептала — и ушла с ней к креслу, что стояло у стены. Ин Хо отложил планшет и пошёл к двери детской. Он не хотел мешать. Просто…хотелось услышать. Хотелось знать, о чём она говорит. Было какое-то инстинктивное ощущение — сейчас важный момент. Тонкий, как льдинка в ладонях. Прозрачный и уязвимый. Он остановился у двери. Прислонился плечом к косяку. За тонкой деревяшкой — её голос. Тихий, убаюкивающий. И надломленный. — Прости… — услышал он. В голосе не было надрыва. Не было слёз. Только усталость, глубокая, как дно пустой чаши. И боль — та, что не крикнешь, а только выдыхаешь в темноту. — Прости, малышка…Я не хотела это говорить. Те слова… — она сделала паузу, — про то, что лучше бы тебя не было…я не хотела. Это…просто вырвалось. Я не имела в виду. Я…я просто устала. Ин Хо закрыл глаза. — Ты мне очень дорога…правда, — продолжала она, — даже когда ты плачешь без остановки и всё валится из рук. Даже когда я сама не знаю, как себя удержать. Я каждый день боюсь, что сделаю что-то не так. Что не справлюсь. Что подведу тебя. Что ты вырастешь и будешь думать, что мама тебя не любила. Она чуть прижала Со Ми к себе. Девочка уже почти не хныкала. Слушала. Или просто чувствовала тепло. — А ведь я правда не хотела детей, — призналась Со-ён. — Я боялась. Мне казалось, что всё, что я трону — я ломаю. И что и тебя сломаю. Но ты…ты оказалась сильнее. Ты родилась, и всё поменялось. Я…впервые в жизни поняла, что что-то сделала правильно. Она поцеловала малышку в макушку. Долго держала губы на её тёплой головке. — Я всё ещё не умею быть мамой. Прости. Иногда мне хочется просто сесть на пол и зарыдать. Просто потому что я не выспалась, не ела, не понимаю, чего ты хочешь… — она улыбнулась, — но ты улыбаешься — и всё. Я забываю, как меня зовут. Потому что ты — лучшее, что у меня есть. Правда. Самое лучшее. И ты заслуживаешь, чтобы тебя любили. Чтобы тебя обнимали, целовали и никогда не кричали на тебя, даже если ты упрямая как папа. Ин Хо, стоя у двери, тихо рассмеялся. Первый раз за день. Почти беззвучно. — Я горжусь тобой, Со Ми, — прошептала она. — И…спасибо тебе, что ты у меня есть. Даже если я веду себя как дура. Даже если иногда не справляюсь. Я обещаю тебе…Я постараюсь. Очень постараюсь быть лучше. Она прижалась щекой к её голове, погладила спинку, что-то ещё шептала — уже не разборчиво, на уровне звуков, как будто качала сама себя вместе с ней. И в этой картине — ночная лампа, тусклый свет, мать и ребёнок — было столько тепла, что Ин Хо не сразу смог отойти от двери. Он стоял и смотрел, а потом улыбнулся. Глупо. Нежно. До сжатого горла. Он знал: она может. Она справится. Он просто должен быть рядом. Он постоял у двери ещё несколько секунд. Потом медленно толкнул её и вошёл в детскую. Осторожно, почти бесшумно, чтобы не спугнуть этот хрупкий момент. Со-ён не подняла головы сразу. Она продолжала баюкать дочку, не переставая гладить её по спинке. Лишь когда он подошёл ближе, она чуть повернула голову, и в тусклом свете ночника он увидел её лицо. Усталое. Мягкое. Без маски. Не злое, не колючее, не отстранённое — просто живое. Он опустился на колени рядом с креслом. Положил ладонь на край подлокотника, посмотрел на неё снизу вверх. Молча. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Его глаза просили прощения. Её — всё ещё были настороженными. Но не закрытыми. — Я слышал, — прошептал он. — Всё, что ты сказала ей. Со Ми. Она не ответила. Только сжала девочку чуть крепче, будто проверяя, всё ли с ней в порядке. Он продолжал: — Я… — голос дрогнул. Он опустил глаза, будто собирался с духом. — Я был мудаком сегодня. Нет, даже не только сегодня. В последнее время. Ты была права. Я сорвался. Сказал то, чего вообще не должен был даже думать. Прости меня, Со-ён. Пожалуйста. Она перевела взгляд на него. Долго. Без слов. — Я знаю, — продолжал он, — как тебе тяжело. Я знаю, что ты каждый день держишься на издыхании, но не сдаёшься. Я это вижу. Просто…я тоже устал. Не как оправдание — нет. Это не извиняет. Я идиот. Серьёзно, — Он тихо усмехнулся, но взгляд остался искренним. — Ты подарила мне дочку. Самое ценное, что у меня есть. А я, как последний придурок, обесценил это. Обесценил тебя. Со-ён смотрела на него, и глаза её чуть смягчились. — Я не хочу тебя терять, Со-ён. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одна. Не хочу, чтобы тебе приходилось быть сильной всегда. Я рядом. Я правда рядом. Просто…скажи мне, как помочь. Я не всё понимаю с первого раза. Но я учусь. Эта работа выела мне все мозги. Она перевела взгляд на Со Ми. Та уже дремала, уткнувшись носом в её плечо. — Я тоже боюсь, — наконец сказала она. — Иногда мне кажется, что мы не справимся. Что всё развалится. Я…не знаю, как быть хорошей матерью. Я делаю вид, что знаю. Но я наугад. Всё наугад. И от этого страшно. — Ты справляешься, — сказал он тихо. — Ты лучшая мать, которую она могла бы получить. Со-ён чуть усмехнулась, грустно. — Ты видел, что я ей говорила? — Да. И я горжусь тобой что ты сказала ей после. Тем, что ты смогла это. Он поднялся с колен и осторожно присел на край кресла, рядом. Одну руку положил ей на колено, другой — аккуратно накрыл плечи. — Давай просто…попробуем снова. Не с нуля. Не забывая, что было. Просто…рядом. Вместе. Хорошо? Она долго молчала. Потом, не глядя на него, кивнула. — Хорошо. Он поцеловал её в висок. Тихо, бережно. Без пафоса. Она не отстранилась. — Пошли уложим её обратно, — прошептала она, — а потом…просто посидим немного. В тишине. Я не хочу сейчас говорить. Устала. — Конечно, — сказал он. — Только рядом. Он поднялся первым, подал руку ей. Со-ён передала ему дочку, и он осторожно опустил малышку обратно в кроватку. Девочка лишь слегка поворочалась и тут же прижалась к игрушке, забравшись в одеялко. Они вышли из комнаты молча, но в этом молчании уже не было напряжения. В гостиной они сели на диван. Со-ён прижалась к нему плечом. Он обнял её. Ни слов, ни объяснений — только дыхание в унисон и то редкое ощущение, что даже если всё рушится — главное не отпустить руку другого. Они сидели так долго. До самой ночи.