Брак по расчёту

      Совместные заседания флагманов давно уже представлялись Цзин Юаню самой утомительной формой светской пытки. Он пришел к этому выводу не сразу, но с тех пор ни разу в нём не усомнился. Эти встречи висели где-то в зыбком пространстве между всепоглощающей скукой и тихим, но неуклонно нарастающим раздражением. Это ощущение напоминало рыбью кость, застрявшую между зубов: вроде бы и не больно, но до невозможного назойливо, и избавиться от неё никак не удается. И нынешнее заседание не являлось исключением из этого печального правила. Ничего нового или интересного, лишь тягостное ожидание конца.       Зал для переговоров, расположенный на борту флагмана «Непоколебимая Длань» Чжумин, был выдержан в особом стиле, который наиболее точно можно было бы описать как «угрюмое величие». Тёмный, отполированный до блеска камень стен и пола, холодное, отстраненное сияние голографических проекций с картами секторов, полное отсутствие окон, способных хоть немного оживить атмосферу — всё это вместе создавало стойкое впечатление склепа или, что ещё хуже, штаба накануне неминуемо проигранной войны. Воздух в помещении был стерильно чист и неестественно прохладен, он едва ощутимо пах озоном, а также тихой, несгибаемой, почти маниакальной волей к победе любой ценой.       Цзин Юань сидел, откинувшись на высокую спинку кресла, приняв позу, которая граничила с откровенным неуважением к происходящему, и, казалось, безучастно наблюдал за всеми присутствующими. Впрочем, если быть точным, наблюдал он только за одним-единственным человеком уже третий час подряд, не отрывая взгляда. Разве что изредка, когда был вынужден моргнуть. Да и то, порой он совершенно забывал и об этой естественной потребности.       Этот человек называл себя теперь Юй Даю. Арбитр Чжумин. Генерал, флагман, страж. Список его официальных титулов и званий был достаточно велик и продолжал пополняться. Для Цзин Юаня же он навсегда застыл в памяти под другим, старым именем, которое теперь не имело никакого права звучать вслух в этом зале, да и вообще где бы то ни было. Имя, которое было похоронено под толстым слоем долга и обстоятельств. Имя, произнесение которого могло повлечь за собой непредсказуемые последствия.       Внешне Юй Даю почти не изменился за прошедшие столетия. Всё так же возвышалась его исполинская фигура, свидетельствуя о силе, выкованной в бесчисленных сражениях и испытаниях. Эта сила чувствовалась даже в его статичном положении, как будто он сдерживал внутри себя бурю. Длинные, белоснежные волосы, тщательно собранные в строгий, безупречный узел на затылке, служили контрастом для тёмной, гладкой кожи его лица, на которой словно не оставили следа неумолимые годы. Казалось, время пощадило его, оставив нетронутым.       Лицо его — настоящее произведение искусства. Оно словно созданное рукой искусного скульптора, который высек из редких материалов, обсидиана и янтаря, черты, достойные небожителя: высокие, аристократичные скулы; прямой, волевой нос; твёрдый, решительный подбородок, выдававший несгибаемый характер. И, конечно, глаза. Янтарные, словно застывший древний мед, и в то же время столь же невозмутимо холодные, глубокие и абсолютно непроницаемые, как зеркальная гладь горного озера.       Именно в эти янтарные глаза, полные кажущегося безразличия, Цзин Юань и смотрел, пока какой-то напыщенный адмирал с Сичжоу что-то монотонно бубнил о скучном и незначительном пересмотре квот на гиперпространственные прыжки. Цзин Юань не просто видел, не просто слышал обрывки речи — он знал, чувствовал каждой клеткой своего тела, на уровне давно утраченной физической связи, но никогда не забытой близости — что взгляд Юй Даю его отмечает. Регистрирует каждое движение, каждую деталь его облика, словно сканирует его своей всевидящей системой. И в то же время намеренно, демонстративно игнорирует его присутствие. Ни единой дрожи длинной ресницы, ни малейшего, случайного поворота головы в его сторону. Полное, абсолютное, леденящее душу безразличие, словно он смотрит сквозь него, не видя ничего.       Это показное игнорирование, эта нарочитая отстраненность заставили уголок губ Цзин Юаня едва заметно дрогнуть в подобии почти улыбки.       Всё так же, — подумал он с оттенком горькой усмешки, игравшей на его лице. — Всё так же строишь из себя неприступную, незыблемую скалу. Удобная и безопасная позиция. Скалы ведь не чувствуют. Скалы не помнят.       Его собственные мысли, обычно ясные и упорядоченные, словно выстроенные в ровные шеренги солдаты, сегодня были похожи на стаю испуганных, взбудораженных птиц. Они хаотично кружили вокруг одного и того же, назойливо возвращаясь к источнику беспокойства: вокруг этого молчаливого, величественного присутствия, вокруг столетий, прошедших с момента их последней, по-настоящему значимой встречи (семьсот три года? Или все-таки семьсот пять?), вокруг воспоминаний о том, как предательски громко хрустел лёд под ногами в ту роковую ночь на Яоцине, и как пугающе тихо стало потом, после... после того, как всё изменилось.       Цзин Юань усилием воли отогнал нахлынувшие воспоминания. Не время предаваться прошлому. Не место для личных переживаний и сожалений. Сейчас нужно сохранять концентрацию и решать текущие вопросы.       Вопрос из зала грубо вернул его к суровой реальности. Голос принадлежал пожилому стратегу, одному из ветеранов с Лунцзи, и в его тембре явственно слышалась та самая нота, которую Цзин Юань улавливал уже в двадцати предыдущих выступлениях: глубокая растерянность, тщательно замаскированная показной решимостью и бравадой.       — ...И так, принимая во внимание всё вышесказанное, вопрос по-прежнему остается открытым: каким образом мы, собственно, собираемся разрешить сложившуюся критическую ситуацию с распространением незаконных артефактов и процветающей контрабандой в сложном пограничном секторе Трёх Лун? Какие будут конкретные предложения, господа?       В зале мгновенно воцарилось тягостное молчание. Все присутствующие — высокопоставленные генералы, бравые адмиралы, уважаемые арбитры — словно по команде переводили свои взгляды то на Цзин Юаня, то на Юй Даю, ища там хоть какой-то ответ.       Проблема давно зашла в тупик и представлялась неразрешимой: неудержимая активность контрабандистов представляла собой серьёзную угрозу интересам обоих флагманов, но любые попытки организации совместных патрулей неизменно упирались в неразрешимые вопросы суверенитета, территориальной юрисдикции и глубокого, многовекового взаимного недоверия, которое, казалось, было впитано в саму ткань их культур.       Цзин Юань нехотя оторвал свой взгляд от твёрдого профиля Юй Даю, который он изучал уже довольно долго, и медленно обвёл тяжелым взглядом собравшихся. Он видел усталость, накопившуюся за долгие годы, на их измученных лицах. Видел скрытое раздражение, готовое в любой момент вырваться наружу. Видел, как никто из присутствующих не горит желанием брать на себя ответственность за принятие сложного решения и возможные последствия.       Как же всё это невыносимо надоело, — подумал он с внезапной, острой тошнотой, которая волной прокатилась по всему телу. Вечные споры, нескончаемые компромиссы, вечная эта приторная пыль в глаза, которую они лицемерно называют «дипломатией».       Логического, разумного, стратегически выверенного решения, которое бы устроило всех, у него попросту не было. Его ум, обычно столь изощренный, способный находить выход из самых сложных ситуаций, сегодня выдавал лишь белую, оглушающую пустоту усталости и безысходности. Но в глубине сознания мерцала другая мысль, странная и нелепая. Древняя, как сама война, простая, как удар кулаком по тяжёлому столу. Безумная. И оттого единственно живая и искренняя в этой мертвой, пропитанной лицемерием комнате.       Он медленно выпрямился в своём кресле, ощущая, как старые кости болезненно хрустят. Лёгкое движение, почти незаметное, но его оказалось достаточно, чтобы все взгляды разом прилипли к нему, как будто он был единственным источником света в кромешной тьме. Даже холодные янтарные глаза Юй Даю, наконец, лениво скользнули в его сторону. Быстро, без малейшего интереса, скорее по долгу службы, чем из любопытства.       — А как насчёт брака? — неожиданно спросил Цзин Юань, нарушив гнетущую тишину.       Его голос прозвучал в гробовой тишине спокойно, ровно, с той естественной, не требующей никаких доказательств уверенностью, которая бывает только у тех, кто слишком долго и безропотно несёт на своих плечах тяжёлое бремя власти и ответственности. В нём не было ни вызова, ни тени насмешки. Только спокойная констатация факта. Как если бы он совершенно буднично предложил всем присутствующим выпить чаю.       На лицах адмиралов и генералов застыло выражение чистого, неподдельного недоумения. Казалось, они не могли поверить своим глазам. Недоумение было настолько глубоким, что некоторые из них машинально протерли глаза, словно надеясь, что им это все привиделось. Точнее, послышалось.       Другие же, в поисках хоть какого-то объяснения, переводили взгляд на мерцающую голограмму, словно пытаясь вычитать там скрытый смысл, некий тайный подтекст, который ускользнул от их понимания.       Цзин Юань не стал медлить и давать им время на то, чтобы прийти в себя после услышанного. Он плавно и уверенно поднялся со своего места. Его высокая, мощная фигура, облаченная в роскошные белые и золотые одежды генерала Лофу, казалось, мгновенно наполнила собой все пространство комнаты. Она доминировала над всем, оттесняя своим величием даже угрюмый камень, из которого были сложены стены зала.       — Я предлагаю брачный союз, — произнёс он четко и громко, обращаясь ко всем присутствующим в зале. Однако было совершенно ясно, что его взгляд был пригвожден лишь к одному человеку. — Союз между флагманами Сяньчжоу Лофу и Чжумин. Союз между мной, Цзин Юанем, и великим арбитром Чжумин, Юй Даю.       В зале разразился немой взрыв изумления. Это было похоже на то, как если бы невидимая волна прокатилась по рядам адмиралов и генералов. Рты непроизвольно открылись в немом удивлении, но звук, казалось, застрял где-то в горле, не в силах вырваться наружу. Лишь астматическое сипение старого стратега с Лунцзи, доносившееся из дальнего угла зала, нарушило наступившую гнетущую тишину.       Цзин Юань отчётливо видел, как тонкие пальцы Юй Даю, до этого момента спокойно лежавшие на столе рядом с изящным хрустальным кубком, внезапно сжались в крепкий кулак. Костяшки пальцев побелели от напряжения. Это было первое живое, осмысленное движение со стороны великого арбитра за всё время утомительного заседания. Для Цзин Юаня это была маленькая, но значимая победа.       Юй Даю заговорил, и его голос прозвучал резко и холодно, словно удар ледяной глыбы о стальную броню:       — Обоснуйте свои действия, генерал Цзин Юань, — потребовал он.       В голосе не было ни намека на любопытство, лишь абсолютное требование объяснений. Тембр голоса оставался низким, бархатным, но совершенно пустым и бесстрастным. Казалось, он просто ждал отчёта, не проявляя ни малейшего интереса к причинам или мотивам.       Цзин Юань выдержал паузу, позволяя уголкам его губ тронуться лёгкой улыбкой. Это не была широкая, победоносная ухмылка триумфатора. Скорее, едва заметная, почти невинная улыбка, словно воспоминание о доброй старушке-соседке. В ней не было ни вызова, ни превосходства, лишь легкое снисхождение к происходящему.       — Что тут, собственно, обосновывать? — произнёс он, разводя руками в широком, приглашающем жесте, словно предлагая всем взглянуть на неоспоримую очевидность происходящего. — Мы погрязли в бюрократической трясине, которая сковывает наши действия. Доверие между нашими флотами сведено к абсолютному нулю. Любая попытка организовать совместное патрулирование немедленно вызовет волну взаимных подозрений. Любое разделение сфер влияния неминуемо обернётся обидами и скрытой враждой. Нам нужен не просто очередной бессмысленный договор, а некий символ, нечто, что сможет объединить нас. И что может быть прочнее и понятнее для всех, от последнего матроса на палубе до самого Повелителя Небесной Дуги, чем заключение брачного союза? Такой союз решит разом все насущные вопросы: и дальнейшую судьбу контрабандистов, орудующих в секторе Трёх Лун, и перспективы любых совместных операций в будущем. Мы станем... семьей. А в семьях, как известно, ссорятся, но никогда не воюют друг с другом.       Он вновь замолчал, давая своим словам время, чтобы осесть в сознании присутствующих и произвести должное впечатление. Воздух в зале наполнился гулом подавленных возгласов, приглушенного шёпота и тихих звуков отодвигаемых стульев. Чувствовалось всеобщее замешательство и удивление.       — Это полное безумие! — не выдержал адмирал с Сичжоу, и его голос прозвучал громко и возмущенно.       — Брак — это не политический инструмент! — воскликнул кто-то ещё, выражая общее негодование.       — А что насчё вопроса престолонаследия? Каковы будут права наследников? — загалдели сразу несколько голосов, перебивая друг друга. Вопрос о престолонаследии казался особенно важным в сложившейся ситуации.       Цзин Юань выдержанно ждал, пока стихнет гул голосов, прокатившийся по залу после его слов. Взгляд его, твёрдый и пристальный, ни на секунду не отрывался от Юй Даю. Тот оставался недвижим, словно изваяние из обсидиана, всё так же непроницаем и молчалив. Лишь мимолётная тень, едва заметно промелькнувшая в глубине его янтарных глаз, предавала бурю чувств, скрытую за этой маской невозмутимости. За этой внешней оболочкой спокойствия чувствовалось напряжение.       — Права, обязанности, наследование имущества — абсолютно все аспекты нашего союза будут тщательно и подробно прописаны в брачном контракте, — произнёс Цзин Юань, и в его голосе, до этого ровном и сдержанном, впервые прозвучали стальные нотки. Это были нотки генерала, привыкшего к беспрекословному подчинению, к тому, что его приказы немедленно и точно исполняются, — Детально. Скрупулёзно. Начиная от условий совместного проживания и принципов ведения общего бюджета и заканчивая... взаимными обязательствами сторон. Этот юридический документ станет куда более надежной гарантией, чем любой, даже самый строгий, пакт о ненападении. Или, — он слегка наклонился вперёд, опираясь руками о стол, разделявший их, и теперь говорил почти шёпотом, но в наступившей мертвой тишине его слова отчётливо доносились до каждого присутствующего. — вы можете вернуться к долгому и утомительному обсуждению квот на гиперпрыжки. И потратить на это ещё семьсот долгих лет.       Он вновь выпрямился, принимая более официальную позу, и завершил свою речь, обращаясь уже формально ко всему собранию, но при этом по-прежнему не сводя взгляда со своего избранного «жениха»:       — Арбитр Юй Даю, представитель Чжумина. Я предлагаю тебе руку и сердце, заключаю этот союз во имя всеобщего мира и дальнейшего процветания Альянса. Что ты ответишь на моё предложение?       Тишина в зале стала ощутимой, физически давящей на присутствующих. Все без исключения замерли, словно по команде, затаив дыхание и не смея пошевелиться. От решения этого одного человека, от его единственного слова зависело всё: не только дальнейшая судьба изматывающих переговоров, но и, как вдруг выяснилось, личная жизнь двух самых могущественных и влиятельных людей Сяньчжоу. Все взгляды были прикованы к Юй Даю, ожидая его ответа.       Юй Даю не спеша поднял веки. Его глаза, цвета тёмного янтаря, встретились с пронзительным золотым взглядом Цзин Юаня. В глубине янтарных глаз не отражалось ни тени гнева, ни намека на насмешку, даже лёгкое недоумение отсутствовало. Лишь холодный, пронизывающий анализ, словно безжалостный скальпель хирурга. Он изучал Цзин Юаня с той же тщательностью и сосредоточенностью, с какой опытный стратег изучал бы сложную, многослойную тактическую карту, стремясь обнаружить скрытую ловушку, замаскированный второй уровень, тайный, глубоко запрятанный смысл.       Время, казалось, застыло в неподвижности. Минуты тянулись, как вечность. Затем, после долгой паузы, Юй Даю откинулся на спинку своего массивного кресла, обитого тёмной кожей, и в тишине зала раздался тихий, сухой звук. Это едва ли можно было назвать смехом. Скорее... это напоминало выдох, полный презрения и горькой иронии. Презрения к сложившейся ситуации. К вопиющей абсурдности происходящего. Возможно, презрения к ним обоим, участникам этого нелепого фарса.       — Брак, — произнёс он наконец, медленно, отчётливо выговаривая каждое слово, словно высекая их из камня. — Ты предлагаешь скрепить союз двух флагманов... брачными узами. По примеру самой примитивной династии времён глубокого Расщепления, когда союзы решались подобным образом.       — Простые решения — зачастую оказываются самыми гениальными и эффективными, — парировал Цзин Юань, не дрогнув ни единым мускулом на лице и не отведя взгляда. — А ты, насколько мне известно, всегда высоко ценил эффективность и прямолинейность, не так ли? Гораздо больше вычурных и сложных схем.       В глубине глаз Юй Даю что-то едва заметно мелькнуло. Что-то древнее и опасное, словно пробудившееся от долгого сна. Воспоминание о чем-то давно ушедшем. Он снова сжал пальцы в кулак, побелевшие костяшки выдавали внутреннее напряжение, потом резко разжал, словно отбросив наваждение.       — И что же, — его голос стал ещё тише, почти неслышным, но от этого ещё более опасным и угрожающим, — этот твой «гениальный» план предполагает? Обручальные кольца, романтические прогулки под луной и медовый месяц на экзотической планете?       В зале, наполненном напряженным молчанием, кто-то, не выдержав гнетущей атмосферы, неудачно сглотнул, звук эхом разнесся по пространству.       Цзин Юань расплылся в широкой улыбке. Искренне, почти по-мальчишески, словно предлагал увлекательную игру.       — Он предполагает детально проработанный контракт, мой дорогой друг. Подробнейший контракт, учитывающий каждую мелочь. От совместных завтраков и обсуждения текущих дел до обсуждения оборонного бюджета и стратегического планирования. И да, — он кивнул, как будто только что вспомнил нечто важное. — разумеется, и супружеские обязанности также предусмотрены. Для пущей убедительности и достоверности. Мы ведь не хотим, чтобы кто-то заподозрил нас в фиктивности этого союза, не так ли? Репутация — важная вещь, особенно в нашем деле.       Тишина, до этого момента давившая своим напряжением, вмиг разлетелась на осколки. Сдержанность, казавшаяся незыблемой, рухнула под напором внезапно вспыхнувших эмоций. Никто больше не мог, да и не хотел, держать себя в руках. Возгласы возмущения, гневные протесты, настойчивые требования немедленных объяснений — всё это смешалось в нестройный, оглушительный хор, превратившись в настоящую какофонию звуков и чувств.       Но Цзин Юань, казалось, уже не слышал этого хаотичного шума. Вся его концентрация была направлена на Юй Даю. Он внимательно наблюдал за его лицом, всегда таким непроницаемым, таким идеально контролируемым. И вот, наконец, на этой маске спокойствия промелькнула мимолётная волна, отражение настоящего, живого чувства. Это не был просто гнев, обычная ярость, с которой он сталкивался раньше. Это была чистая, неприкрытая, почти животная ярость, вырвавшаяся наружу после долгого подавления. Ярость, смешанная с чем-то ещё, трудноуловимым... с внезапным шоком, словно его застали врасплох? С какой-то неуловимой неловкостью, как будто он оказался в крайне щекотливой ситуации? И, возможно... с тем самым болезненным воспоминанием, которое он так тщательно и старательно хоронил в глубинах своей памяти, стараясь никогда не вспоминать?       Юй Даю медленно поднялся с места. Его движение было плавным и выверенным, но от всей его фигуры исходила такая мощная, концентрированная сила, что даже самые громкие и галдящие генералы, до этого выражавшие своё негодование, разом притихли, словно по команде. Он возвышался над Цзин Юанем, будучи выше его почти на полголовы, и сейчас, глядя на него сверху вниз с таким презрением, он казался настоящим богом войны, готовым в мгновение ока смешать своего обидчика в ничтожную пыль, стереть его с лица земли.       — Контракт, — прошипел он, словно змея, готовящаяся к броску. Звук был настолько тихим и приглушенным, что его смог услышать только Цзин Юань, стоявший ближе всех к нему. — Ты... хочешь связать меня этим... контрактом?       — Я хочу связать нас обоих, — так же тихо ответил Цзин Юань, не отступая ни на шаг, сохраняя невозмутимый вид. В его голосе не было ни тени страха или сомнения. Напротив, его улыбка стала хитрой, знающей, словно он предвидел такой поворот событий. — Как в старые добрые времена, когда мы были не разлей вода. Только теперь — со всеми вытекающими юридическими последствиями, чтобы всё было официально и без возможности отступить.       Он отчётливо видел, как в глазах Юй Даю разгорается настоящая внутренняя борьба. Гордый, неукротимый и яростный дух, ненавидящий любые оковы, даже самые незначительные, даже просто словесные обещания, столкнулся с холодным и расчётливым рассудком гениального стратега, который внезапно увидел в этом кажущемся безумии... зерно леденящей душу, но вполне логичной стратегии. Это могло сработать, как ни странно. Это был своего рода ядерный вариант, способный стереть все предыдущие разногласия и противостояния одним махом, положить конец затянувшейся вражде.       Юй Даю медленно отвёл взгляд. Его глаза, обычно острые и проницательные, сейчас казались слегка затуманенными тревогой. Он окинул взглядом собравшихся адмиралов, сидевших вокруг массивного стола, и заметил на их лицах растерянность, даже некоторую степень испуга. Они, привыкшие к чётким приказам и безоговорочному подчинению, теперь оказались перед лицом чего-то непредсказуемого, выходящего за рамки привычных военных стратегий.       Взгляд Юй Даю скользнул к голографической проекции сектора Трёх Лун, мерцающей в центре зала. Именно там, в запутанных лабиринтах астероидов и туманностей, таилась проблема, угрожавшая подорвать стабильность всего региона. Он нахмурился, силясь охватить масштабы надвигающейся опасности и просчитать возможные последствия.       Затем его взгляд вновь обратился к Цзин Юаню, который, казалось, невозмутимо ожидал его решения. Долгий, тяжёлый, оценивающий взгляд, которым Юй Даю словно пытался проникнуть в самые глубины души своего визави. Он искал там признаки обмана, слабости, или, возможно, скрытые мотивы, но лицо Цзин Юаня оставалось спокойным и непроницаемым, как зеркальная гладь озера.       — Хорошо, — вдруг произнес Юй Даю, его голос прозвучал громко и четко, словно удар грома, заставив вздрогнуть не только адмиралов, но и сами стены зала. В его тоне не было и следа сомнения или колебания, только стальная решимость. — Пусть будет контракт. Присылай свои условия, генерал Цзин Юань. Я их внимательно изучу, взвешу каждое слово, проанализирую каждую запятую.       Он сделал шаг вперёд, сокращая расстояние между ними до минимума. Теперь они стояли настолько близко, что между ними, казалось, не оставалось места даже для дыхания. Юй Даю почувствовал легкий запах сандала, исходивший от Цзин Юаня, и этот запах почему-то раздражал его.       — И, — он сделал акцент на этом слове. — если в этом твоем... документе... будет хотя бы один пункт, который я сочту недостойным, нелогичным, или просто неприемлемым, вся эта комедия закончится, не успев начаться. А тебе лично я предложу испытать на прочность шлюзы твоего собственного Лофу. Уверен, ты оценишь по достоинству их инженерные решения. Понятно?       Угроза висела в воздухе, густая и реальная, словно ощутимая физически. Каждый мог почувствовать её тяжесть, её холодное дыхание. Но Цзин Юань лишь слегка наклонил голову, с достоинством и элегантностью, как благородный самурай, принимающий вызов на дуэль. В его глазах не было ни страха, ни бравады, только спокойная уверенность.       — Как сама ясность неба, арбитр. Жди моего посыльного. Он доставит все подробности. Со всеми необходимыми деталями.       Он развернулся, сохраняя осанку и не оглядываясь на остолбеневшее собрание адмиралов, и направился к выходу. За его спиной уже бушевал сдержанный хаос: адмиралы перешептывались, обменивались взглядами, пытаясь понять смысл происходящего. Но Цзин Юаня это уже не волновало. В ушах звенела тишина после грома слов Юй Даю. А в груди, под тяжёлой парчой мундира, что-то давно замерзшее и забытое, словно древний вулкан, сделало едва заметную попытку... пошевелиться.       Ну вот, — подумал он, шагая по безоконному коридору флагмана Чжумин, эхо его шагов гулко отдавалось от стен. — Началось. Семьсот лет скуки закончились одним предложением. Интересно, он вспомнит, что я терпеть не могу холодную яичницу? Придется вписать это в контракт. Пункт первый. Совместный завтрак. Без холодной яичницы, пожалуйста.       И он засмеялся. Тихим, одиноким смехом в пустом коридоре, который казался бесконечным. Впервые за долгое время смеялся не из вежливости, не из необходимости, а потому что ему было... интересно. Это чувство было настолько новым и неожиданным, что он почти забыл, как оно ощущается.       Где-то за его спиной, в зале для переговоров, Юй Даю смотрел на захлопнувшуюся дверь, за которой скрылся Цзин Юань. Его лицо снова превратилось в маску из льда и камня, непроницаемую и бесстрастную. Но в кулаке, сжатом за спиной, он до крови вонзал ногти в ладонь, отчаянно пытаясь задушить вспыхнувшую там давным-давно, проклятую искру. Искру любопытства, уважения, и, возможно, даже чего-то большего. Он боялся признаться себе в том, что эта встреча пробудила в нём что-то, что он давно похоронил под толстым слоем обязанностей и ответственности.