Бабочки

Ледяные стены. Ледяные парты. Ледяное сердце. Она сидит в окружении льда и смотрит в стену. Господство Эвелин губит школы, учителей, учеников. И ничего с этим не поделаешь. Её бабочки повсюду. Куда бы ни направилась бывший декан Школы Зла, ее преследует толпа ненавистных голубых созданий. Она бы изничтожила их всех. Но не сейчас. Сейчас она ждёт свою единственную надежду на покой. Слежка не даёт им с Клариссой свободы. А именно это зло любит больше всего. Она не говорила с деканом Добра по душам так долго, что всё тело, кажется, начало ломить болью. Стук каблуков. Леди Лессо отрывается от стены, моргает несколько раз, вытирает набежавшие из-за этого слёзы и поворачивается к двери. — Она знает! – восклицает и машет руками Доуви, магией запирая за собой дверь. — Я знаю, – горько усмехается Лессо. — Я отбилась от нескольких прямо на входе. Катастрофа. Как они ещё не загадили замок? Уголок губ Леоноры чуточку приподнимается, но это не похоже на улыбку: — Она чистоплотна. Даже слишком, даже для Добра, коим прикидывается. До следующей пары оставалось десять минут. — Как бы я хотела оставаться наедине чаще, – вполголоса произносит Кларисса, останавливаясь напротив Лессо. Леди Лессо пожимает губами, рассматривая серебряные волосы своей закадычной подруги. Они, как и положено, убраны в витиеватый пучок, пара упругих прядей постоянно норовит выскочить. — Для этого нам придётся сильно постараться. Бабочки будут тут с минуты на минуту. У нас нет времени обсуждать пустое, – уже шёпотом произносит Лессо, ногтем вытаскивая те самые пряди из причёски Доуви и этим же красным ногтем щёлкает её по носу. — Лессо! – Кларисса моментально покрывается еле заметным румянцем. За дверью слышится гул приближающихся учеников. Сердце Леоноры колотится в боязни не успеть. Она рывком поднимается со стула и оказывается напротив Доуви. Та в недоумении разглядывает глубокие, горящие глаза. За окном шуршат и уже просачиваются бабочки. — Зло нападает — Добро защищается, – шепчет Лессо, хватает Доуви за руку и тянет на себя. Глухой звук удара колен о ледяной стол. Звон льда. Звон в ушах. Бабочки моросят по стеклу и взрываются, падают на пол голубым конфетти. Палец Леоноры пылает фиолетовым. Доуви делает вид, что сжимает горло самому отъявленному злу, но уже через секунду трепетно проводит пальцами по щеке. — Пусть она там сдохнет от любопытства. Мы ей ничего не покажем, – почти касаясь уха, шепчет Лессо, не отказывая себе в удовольствии сместиться чуть ниже и обдать кипятком дыхания кусочек сахарной шеи Клариссы. Та давит пальцами на плечо и на секунду прикрывает веки. Под звук собственного прерывистого вдоха она замечает новых бабочек, они ломятся в класс сквозь щель внизу двери. Лессо их слышит и одним пальцем уничтожает целых пять, а последнюю лопает на лету. Ни одна тварь не узнает, что здесь происходит. Она расстёгивает несколько пуговиц на зелёном платье и с трясущейся жадностью кусает перламутровую кожу, прикрывая губы Добру свободной рукой. Доуви жмурится от явной боли и холода льда. Леди Лессо оставляет на фарфоре кожи киноварь отметин зубов. Она бы искусала Доуви полностью, только бы слышать, как та сдерживается. Но всё её удовольствие удваивается, когда Кларисса всё же сжимает её шею в ответ на пронзающую боль. Вся помада давно осталась на коже, Доуви молится, чтобы ничего не попало на ткань. Лессо никогда не была снисходительной. Собственная шея начинает походить на кострище боли и жжения. А рука — та, что не нашла себе приюта в желании удушить Лессо, — мелко дрожит. — Прекращай... слышишь?.. – сквозь холодные пальцы еле шепчет Доуви, но ей тут же ещё крепче зажимают рот. Перед фиолетовыми глазами всё плывёт, изящная, но тяжёлая рука придушит её тут же. Лессо в последний раз сжимает зубы, а Доуви слабо стонет, но этот стон растворяется в глухом ударе по спине. Кларисса с силой отталкивает от себя эту безумную женщину, но та, находясь на грани помутнения сознания от нехватки кислорода, валится с ног на ледяной пол. — Лессо! – подхватывается Кларисса и огибает стол. — Выходит, Добро снова победило?.. – шепчет Леонора, откидываясь на холод льда. На её губах не было помады — она была размазана вокруг них, а сами губы налились кровью. — Что ты устроила? – Доуви рывком поднимает её на ноги и магией убирает все следы помады. — А если бы ударилась головой и потеряла сознание, кто бы… — Хочу тебя, – перебивает Лессо, толкая женщину к ледяной стене. — Не представляешь, насколько… — Имей совесть, – Кларисса ловит руки, которые уже добрались до корсажа. — Не здесь. — Думаешь, она уже идёт сюда? – шепот в самое ухо, пока ладони все-таки атаковали замок корсажа и юркнули под него, сжимая обтянутую тканью грудь. — Ты чертовка, Лессо, — Доуви ухватилась за её чёрную тугую косу, обернула её вокруг ладони несколько раз и потянула на себя, а сейчас держит к себе так близко, что Леонора впервые за долгое время искренне улыбнулась. Перспектива быть пойманными в такой ситуации ещё больше кипятит кровь. Противоборство Добра и Зла, пусть даже в таком виде, всегда доставляло ей массу удовольствия. — У тебя ведь тоже пара, будешь учить наших детей уму-разуму… – большой палец с острым алым ногтем коснулся нежных губ и слегка разомкнул их. — А в мыслях представлять, как мои губы… Леонора шагнула вперёд, прижимаясь животом к телу напротив. — Касаются твоих… – она произнесла это еле различимым шёпотом, задевая губы женщины. Доуви отвела глаза, чтобы заметить, как собственный палец загорелся золотом. Лессо тоже это заметила: — Горишь? – вопрос повис в воздухе, а губы, только что произнёсшие это, застыли в миллиметрах от соприкосновения. — Бесстыдница, – Доуви отпустила её косу и выплыла из хватки, попутно застегивая все, что успела расстегнуть ее женщина. — Удачи тебе не думать обо мне и моих губах, – она обернулась. — Может, поэтому твои ученики постоянно проигрывают моим? Лессо покраснела и сжала кулаки: — Иди, пока я не передумала! – она указала пальцем на дверь. Кларисса усмехнулась и, послав воздушный поцелуй, разрушила заклятие на двери. Леди Лессо упала в своё кресло, закидывая ногу на ногу. Возбуждение билось в ней, как пантера в клетке. Сейчас, когда они находятся в одной школе, видеться стало ещё проще. Но с этого момента Эвелин знает, что у них есть от неё секреты. — Какие такие секреты? – раздался мелодичный голос совсем рядом. Леди Лессо вздрогнула, увидев перед собой Эвелин и свиту её бабочек. Глаза сами собой закатились. — Седер… – злобно шикнула она. — На тебе лица нет… – Эвелин склонилась над ней и коснулась щеки. — В чём же дело? Декан жеманно улыбнулась, не убирая пальцев: — У тебя такой беспомощный вид всякий раз, когда я прихожу, – Эвелин выпятила губу, как ребёнок, и свела брови. Леди Лессо сжала губы. — Что же тебя так печалит? – она наклонилась так близко, что Леонора почувствовала приторно-сладкий запах её идеальной кожи. — Прошлое? — Эвелин замерла, рассматривая необычные пурпурные глаза, чуть приоткрыв ротик. — Настоящее? Леди Лессо по-прежнему молчала, но не сводила глаз с лица девушки. С неким омерзением вглядывалась в лисьи зелёные глаза, опустила взгляд до губ — что-то мерзкое внутри зашевелилось. Она знала эти губы и знала, к чему они могут привести, к какой лжи. А прямо сейчас они мирно улыбаются, обнажая щербинку между зубов. Из-за этого она выглядела невинным кроликом, очаровательной сахарной принцессой, совершенно наивной и светлой. Но это не так. Она хитра и изворотлива. И всё же очень красива. — Молчишь? Тогда Доуви сама всё расскажет, – прощебетала декан и собралась развернуться, но ощутила стальную хватку на левой руке. — Только тронь, – прошипела Лессо, дергая Эвелин на себя. — Как трогательно… Эвелин Садер рассыпалась на сотни бабочек и исчезла. В кабинет повалили студенты, а Лессо в прах стерла пойманных насекомых.

***

Закрывшись в своей спальне, Леонора думала только об одном — об Эвелин, которая постоянно лезла туда, куда не следовало. Ее отвратительные зеленые глаза, эта никчемная щелочка между зубов, слишком идеальная белая кожа, всегда отдающая медом. Слишком пухлые губы… — Они не «слишком пухлые». Они прекрасны, – птичий щебет раздался над ухом. Лессо, до того испуганная этими словами, вместо того чтобы просто подскочить, встала в оборонительную стойку. — Ты много обо мне думаешь, – хмыкнула Эвелин, касаясь несколькими пальцами плеча женщины. — Оставь меня в покое. — Ну-ну, не стоит так огорчаться, –почти пропела Эвелин и поймала тугую толстую косу. — Мне всего лишь нужно знать, о чем вы говорили с Доуви. Ты знаешь, Ленор, я не люблю секреты, – декан медленно сняла резинку и начала расплетать волосы женщины. — Не зови меня так, – Лессо знала: еще чуть-чуть, и Садер выведет ее из себя окончательно. — Мне все равно. Я буду делать все, что захочу. Хоть так, – она потянула волосы на себя, отчего Леди Лессо немного наклонилась назад. — Хоть так, – ее тонкая молочно-белая ручка опустилась на живот Леоноры и медленно поплыла вверх, поглаживая плотную пурпурную ткань. — Хоть так… Рука Эвелин устроилась на груди женщины, а второй рукой она резко потянула не до конца распустившуюся косу вниз, отчего Леонора запрокинула голову. А затем почувствовала горячий поцелуй на шее и плотно сжала губы. — Ты была так возбуждена, когда я нашла тебя сегодня. Не пристало Злу любить Добро. Зло любит Зло. — Зло не любит, – процедила сквозь зубы Леди Лессо, пытаясь отцепить от себя руки Эвелин. — Да неужели? – усмехнулась девушка. — Эвелин! — Что? – усмехаясь, спросила она. — Я тебя ненавижу. — Это не взаимно. Лессо наконец-то удалось вырваться. Она встала напротив девушки. Та улыбнулась одной из своих самых очаровательных улыбок. — Мне плевать. — Ещё одно слово, и вся школа узнает о вашем запретном романе, – фальшиво улыбаясь, прошептала Эвелин. Лессо немигающим взглядом уставилась на девушку, чье лисье поведение скомкалось в желудке тошнотой. Она вытащила из-за пояса плеть и сжала в руке. — Либо ты уходишь, либо… — Либо что? – промурлыкала Садер, подходя вплотную. Леонора сорвалась. Поймала Эвелин заклинанием, скрутила руки. Бабочки в ужасе разлетелись с платья, когда его обладательницу уложили на стол и несколько раз ударили по щекам покрасневшей от гнева ладонью. — Ах, Ленор, разве не помнишь, как хорошо нам было раньше? — Заткнись, – прорычала Лессо, прижимая зажатые запястья Эвелин к столу. — Ну же, поцелуй меня, – прошептала Садер, наблюдая, как сильно вздымается грудь женщины от судорожных вдохов. Она была так зла. Эвелин всегда нравилась эта кипяточная импульсивность. Еще немного — и ураган, ещё немного — и вырвется наружу бес, способный искалечить. Но Лессо никогда бы не позволила себе навредить ей. И Садер это знает. И Садер этим пользуется. — Много чести, – она оттолкнулась от стола и ушла к кровати. — Что было, то прошло, Эвелин. Не пытайся это вернуть. Я буду жить, как посчитаю нужным… Голубая бабочка села на губы бывшего декана. Лессо почувствовала мягкость и тепло, когда через секунду на ее губах уже были губы Эвелин. Такие знакомые, до жути нежные, будто сделаны не из плоти, а из бархата лепестка юной розы. Леонора шумно вдохнула, ощутив ладони девушки на собственном животе. Эвелин всё ещё помнила слабые места женщины. Лессо закрыла глаза, вспоминая себя на десять лет моложе в объятиях юной Эвелин. Горячая молодость, ум и хитрость захлестнули страстью сердце декана Зла. Девушка являлась к ней в кабинет после уроков, одним движением скидывала все бумаги и садилась на стол, улыбалась, морща аккуратный носик. А потом, вдоволь насладившись, предала исключительно в своей манере. Лессо сжала ее вылепленное из воска тело до хруста, чтобы припомнить все, что она натворила, но Эвелин лишь выдохнула прямо в губы. — Где же твой ледяной взгляд? Оттаял? – тихонько хихикнула девушка, заглядывая в странные фиолетовые глаза. — У тебя даже нет сил отвергнуть меня. Садер с силой надавила на ее губы своими, заставляя их ещё больше поддаться. Она не особо отдавала себе отчет в том, чего именно хочет, ей был интересен исход. Где они окажутся через десять минут? А через двадцать? Пальцы Эвелин обрамили впалые бледные щеки. Они были ледяными, чего не скажешь о губах, которые все еще пытались противиться напористости девушки. Лессо сдалась. Внезапно ощутила тоску по былым временам, когда, соприкасаясь с этими губами, чувствовала вкус яда. Она не стала возражать ни мягкому толчку, опрокинувшему ее на кровать, ни нависшей над ней Эвелин.