Чревоугодие: Проклятие и Коронование

Мастерская художника находилась в северной башне — она была подобна отмершему пальцу гиганта — пугающему, цилиндрическому, пронизанному узкими спиралями лестниц, которые вели в никуда. Комната, отведенная Уиллу, представляла собой не ателье, а скорее круглую камеру, где архитектура была актом удушения. Сводчатый потолок, почерневший от столетий копоти свечей, давил вниз, как тяжелая, каменная диафрагма. Окна — узкие, похожие на бойницы, щелевидные прорези в стенах толщиной с целую комнату в его прежней жизни — не столько впускали свет, сколько разрезали мрак тонкими, пыльными взмахами лезвия. Эти полосы падали на пол под углом, выхватывая из вечных сумерек призраки предметов: силуэт мольберта с прогнувшейся, как усталая спина, перекладиной; очертания стола, утопающего в хаосе склянок, тюбиков и горшочков; груду холстов в углу, завернутых в саван из серой ткани. На одном из них кто-то начал портрет — набросок углем, изображающим женщину с печальными глазами; работа была брошена на середине. Пыль была слоем этой странной атмосферы — висела в воздухе недвигающимся, золотисто-серым маревом, медленно вращающимся в солнечных клинках. С каждым вдохом Уилл чувствовал, как она оседает на языке — сухая, мелкая, с тяжело схватываемым привкусом старого дерева, свинцовых белил и чего-то горького, быть может, разложившегося лака. Он опустил свою котомку, и это действие вызвало взрыв звука — медленный, ползучий взрыв пыли, который поднялся коричневатым облаком, закрутился и стал частью общего марева. Тишина здесь не означала отсутствие звука, была особенной — давящей, живой, спёртой, осязаемой, словно наполняла комнату, как вода наполняет губку, впитывая в себя каждый возможный шорох, каждый удар собственного сердца, превращая их в глухие, далекие удары под землей. Казалось, стены, эти циклопические пласты известняка и гранита, за долгие века впитали в себя все крики, все шепоты, все скрипы перьев и кистей, и теперь хранили их внутри себя, как темное вино в толстостенных кувшинах. Тишина давила на барабанные перепонки, создавая иллюзию звона — высокого, едва различимого, как комариный писк на краю сознания. Он подошел к одной из щелей-окон. Камень косяка был ледяным, даже сквозь плотную ткань рубахи он излучал холод, проникающий до костей. Прижавшись лбом к мутному, зеленоватому стеклу, он увидел мир, разбитый на узкие полосы, будто мир заточился в одной-единственной щели. Внизу, во внутреннем дворе, жизнь копошилась, лишенная звука, похожее на немое представление марионеток. Фигурки в одеждах цвета грязного снега и увядшей листвы пересекали пространство быстрыми, скользящими движениями. Они не поднимали голов. Их шеи были согнуты под одним и тем же углом покорности, спины образовывали волнообразную линию унижения. Было не похоже на то, что они шли — текли, как вода по предопределенному руслу, избегая открытых пространств, жмусь к стенам, к теням. За их движением не было цели, лишь привычка, инстинкт мелких существ, знающих, что над ними кружит ястреб. За стеной двора простирался сад. Вернее, то, что от него осталось. Когда-то это должно было быть воплощением порядка, насильно навязанного природе. Теперь природа брала свое, и это медленное возвращение дикости было куда прекраснее, чем любой пейзаж зарисованных аллей в их самом пышном виде. Аллеи, обозначенные гравием, теперь были поглощены ползучим мхом и сорной травой. Кусты, когда-то подстриженные в формы львов и павлинов, разрослись в бесформенные, пышные темно-зеленые тучи, из которых торчали искривленные, похожие на кости, ветви каркасов. Плющ, зеленый захватчик, медленно душил каменные арки, обвивал статуи, превращая лица богинь в загадочные, полускрытые маски. Цветы, одичавшие и выродившиеся, цвели яростными, неожиданными вспышками цвета — багрового, ядовито-желтого, лилового — посреди всеобщего увядания. Не крах — метаморфоза. Красота, перешедшая в иную, меланхоличную и безжалостную фазу. Увядание как форма искусства. Умирание как высшая форма цветения. В груди Уилла что-то дрогнуло — глухой, теплый толчок. Узнавание. Его рука, почти без участия сознания, потянулась к маленькому походному альбому, всегда лежавшему в кармане его плаща. Пальцы нашли кусочек виноградного угля, шершавый и хрупкий. Звук, который он издал, проводя им по зернистой бумаге, был царапанием, легким, как шепот. Он не думал о композиции, о свете, о перспективе. Он отпустил руку. И рука повела его, рождая линии: не аллею, а память о ней, продирающуюся сквозь агрессивную зелень; не арку, а борьбу камня и плюща, где победа растения казалась такой же вечной и печальной, как и поражение камня; не тень, а её память — удушливую, синеватую, ложащуюся под острым, безжалостным углом. Рисование было для него не творчеством, а дыханием. В моменты тревоги, когда мир распадался на хаотичные, угрожающие осколки, линии становились верпом, необходимым и оказывающим помощь. Они наводили порядок. Превращали невыносимый шум существования в тихую, понятную партитуру. Каждый штрих ощущался глотком воздуха. Он настолько погрузился в этот привычный ритуал самоуспокоения, что не услышал приближения, шагов за дверью. Не было ни скрипа половиц — их тут не было, ни звона шпор — их звук, казалось, поглощался фигурой, появившейся в дверном проеме. Просто тишина в комнате изменила свою консистенцию. Из тяжелой и влажной она стала напряженной, хрупкой, как переохлажденное стекло, готовое треснуть от малейшего прикосновения. «Новый художник». Голос ударил по этой хрупкой тишине, но не разбил ее, а лишь заставил болезненно завибрировать. Он был молодым, это чувствовалось, но молодость в нем была искалеченной — сухой, лишенной тембра, с легким, металлическим дребезжанием на самых низких нотах. В этом голосе была усталость, но не та, что приходит в конце долгого дня, а та, что копится веками, усталость каменной кладки, усталость от самого факта существования. Уилл обернулся. И время, место, субстрат комнаты схлопнулись, сжались в одну точку, в одну фигуру, заполнившую собой дверной проем. Все слухи, все шепоты, все леденящие душу истории оказались жалким, бледным лепетом перед лицом этой реальности. Король Майк Уилер был не человеком, а воплощенным контрастом, живым вопиющим противоречием. Его рост был неестественно вытянутым, подчеркнутым худобой, переходящей в нечто за гранью изможденности. Он напоминал молодое деревце, выросшее в глубокой пещере — бледное, лишенное хлорофилла, с удлиненными, хрупкими на вид сочленениями. Черный шёлковый камзол, расшитый призрачным серебром потускневших нитей, не сидел на нем — висел. Он болтался на острых, костистых плечах, как на вешалке из слоновой кости, подчеркивая впадину груди, неестественную тонкость талии. Рукава были слишком длинными, и из них выступали кисти с невероятно длинными, тонкими пальцами. Не свисали беспомощно — они были напряжены, слегка согнуты в фалангах, как когти хищной птицы в состоянии покоя, но готовые вцепиться в миг. А лицо… Не красота в человеческом понимании. Однако та никогда не привлекала Уилла. Его привлекали более ощутимые, менее заметные детали. Это был памятник некой утрате, высеченный зябким ветром отчаяния, работа гениального и безумного скульптора. Черты его были острыми, режущими, будто высеченными из мрамора. Скулы выступали так высоко и резко, что, казалось, вот-вот проткнут натянутую на них кожу, бледную, почти прозрачную, с синеватым подтоном, как у молока. Нос — прямой, тонкий, с едва заметной горбинкой, придававший профилю жестокое изящество. Губы — две бледные, тонкие линии, сжатые так плотно, что показалось, что они никогда не размыкались ни для улыбки, ни для крика, ни для поцелуя. И глаза. Уилл забыл дышать. Глубоко посаженные глаза короля были цветом грозового моря в момент перед самым штормом — темно-серые, почти черные, но с скважинном, сумбурным отсветом где-то в их глубокой бездне. Глаза не смотрели — поглощали. Они втягивали в себя свет комнаты, пыль, сам образ Уилла, и ничего не отдавали взамен. В них не было ни любопытства, ни гнева, ни презрения. Был промерзший, безличный анализ, словно он рассматривал не живого человека, а интересный образец мха на камне или трещину в штукатурке. И в этом призрачном, почти бесплотном существе таилась сила. Не физическая мощь, а иное — напряженная, сконцентрированная энергия голода. Не желудочного, а чего-то пограничного, застрявшего между жизнью и гибелью. Он стоял, и вся комната, вся её территория, тяготели к нему, как железные опилки к магниту. Он был черной дырой в дорогой одежде, втягивающей в себя тепло, звук, любую надежду. В его позе, в каждом микронапряжении мышц читалась готовность. Не к действию, а к поглощению. Как у голодного волка, замершего перед прыжком. Он был похож на призрак, на видение, на падшего ангела, забывшего, как выглядит свет. Инстинкт, древний и непреклонный, заставил Уилла склониться. Поклон вышел неловким, низким, резким — его тело, скованное одновременно страхом и странным, восхищенным трепетом, не слушалось. Он почувствовал, как кровь, отхлынув от лица, ударила в виски, застучала там тяжелыми, горячими молотами. Его собственный голос, когда он заговорил, прозвучал чужим и хриплым, как будто его горло было заполнено той самой пылью. «Ваше величество». Король вошел. Он переступил порог и растворился в просторе комнаты, заполнив его собой. Его шаги по каменным плитам были абсолютно бесшумными, будто он не касался пола, а скользил на микронной прослойке собственной, заледенелой ауры. Он прошел мимо Уилла, не удостоив его взглядом, и направился прямо к загроможденному столу. Его длинные, бледные пальцы протянулись и провели по поверхности, покрытой вековым слоем пыли и высохших капель краски. Движение было медленным, почти ласковым. Он изучал оставленный на пальце серый налет, как алхимик изучает редкий порошок. «Байерс, да?» — вопрос повис в воздухе, обращенный больше к пыли, чем к человеку. Голос был ровным, без интонации. Уилл выпрямился, но не полностью. Спина его оставалась согнутой, будто под невидимым грузом. «Уилл Байерс, ваше величество». «Маг низкого ранга, — продолжил король, все еще глядя на свой палец. — Специализация… иллюзии и защита? — он наконец повернул голову. Его взгляд, окоченевший и острый, как скальпель, скользнул по Уиллу сверху вниз, останавливаясь на руках, на одежде, на лице. Это был взгляд оценщика, констатирующего низкое качество товара. — Странный выбор для художника. Должны были прислать декоратора. Того, кто умеет красить стены, а не щекотать воздух призраками». Внутри Уилла что-то вспыхнуло — не смелость, а старая, засидевшаяся обида художника, чье ремесло постоянно ставят ниже «настоящей» магии или «полезного» труда. Слова вырвались раньше, чем он успел их обдумать, облечь в достойную форму. «Искусство — тоже форма защиты, ваше величество». В глазах Майка что-то шевельнулось. Не искра, а легкая рябь на поверхности темного, недвигающегося озера. Микроскопическое движение мышц вокруг глаза. Оно мгновенно погасло, исчезло так же быстро, как и появилось, не успев оформиться в эмоцию. «Защиты от чего?» — спросил король, и в его голосе впервые появилась легчайшая, ядовитая нотка заинтересованности. Уилл открыл рот, но звук не последовал. От чего? От правды? От уродства? От этой давящей, безучастной тишины самого замка? Он не нашел ответа, который не звучал бы как дерзость или безумие. Его молчание растянулось, стало тяжелым и неловким, как мокрая шерсть. Майк, казалось, потерял к нему интерес. Он отвернулся и медленно, с театральной неспешностью, подошел к тому самому незаконченному портрету на мольберте. Он стоял под углом, и полоса света падала как раз на область глаз наброска. Угольные линии изображали женщину средних лет. Черты были мягкими, добрыми, но в уголках губ и в глубине огромных, тщательно прорисованных глаз таилась бездонная печаль. Работа была прервана на полуслове, мазок угля оборвался у края щеки, будто рука художника дрогнула и больше не смогла продолжить. Король замер перед портретом. Его спина, узкая и прямая, стала еще более смирной. Когда он заговорил, его голос изменился. Металлическое дребезжание исчезло, его заменила ровная, безжизненная гладкость, куда более страшная. «Моя мать. Карен Уилер». В этих четырех словах не было ни сыновьей нежности, ни тоски. Было лишь свидетельство связи своей жизни с другой, холодное, как надпись на надгробии. Но на последнем слоге, тихо-тихо, долетающим как отголосок, голос дрогнул. Не сломался, а дрогнул, как струна на расстроенном инструменте, которой коснулись мимоходом. «Предыдущий художник исчез, прежде чем закончил, — продолжил он, не оборачиваясь. — Вы закончите». Не просьба или предложение. Приговор, вынесенный полотну и человеку одновременно; приказ. В его интонации не было места для отказа. Уилл, все еще пойманный в паутину напряженного молчания, нашел в себе силы задать вопрос. Глупый, наивный, опасный вопрос. «Она… она не в замке?» Эффект был мгновенным и ужасающим. Тело короля, до этого бывшее воплощением невозмутимого контроля, содрогнулось, как от удара тока. Его плечи, острые кости под бархатом, резко приподнялись и напряглись, будно готовясь к взмаху крыльев. Длинные пальцы, висевшие вдоль тела, сжались в кулаки так резко и сильно, что костяшки побелели, проступив сквозь кожу, как мелкие, круглые камни. Он медленно, с преувеличенной, почти зловещей плавностью, повернулся на каблуках. И Уилл увидел не короля. Он увидел нечто иное. Глаза Майка потемнели, стали абсолютно черными, бескрайними. В них не было ничего человеческого — лишь животный, доисторический, голодный гнев, смешанный с чем-то, что могло быть паникой, невыносимой болью. Его губы, эти тонкие бледные линии, оттянулись, обнажив в углубленном от худобы рту идеально ровные, слишком белые зубы. Звук, который вырвался из его горла, был не криком, а низким, хриплым шипением, каким шипит кошка, загнанная в угол. «Ее здесь нет», — эти три слова прозвучали как разрыв, как насилие над тишиной. В них клокотала такая ненависть — к вопросу, к спрашивающему, к самому факту этого вопроса, — что Уилл инстинктивно отступил на шаг, наткнувшись спиной на край стола. Король сделал шаг вперед. Не для того чтобы приблизиться, а чтобы доминировать. Теперь его голос обрел жгуче-замерзшую, контролируемую ярость, куда более пугающую, чем утробный рев. «Вы здесь, чтобы рисовать, а не задавать вопросы. Вы будете работать над галереей предков. Фресками в тронном зале. Всем, что я прикажу. Ваша задача — взять уродство, трусость и жадность моей родни и превратить их в нечто приемлемое для глаз потомков. Облачить гниль в позолоту, трусость — в героические позы, жадность — в достоинство королей. Справитесь?» Он выбросил последнюю фразу как вызов. Как нож, брошенный к ногам. Его взгляд, все еще черный и необъятный, пригвоздил Уилла к месту. И в этот момент, глядя в эту бездну свирепости и боли, Уилл Байерс увидел. Его собственная тихая, незримая магия, его способность чувствовать суть, дрогнула и показала ему не монстра, а… рану. Одиночество. Оно висело вокруг Майка Уилера не как аура, а как физическая реальность — сбитая, студеная, как воздух в склепе. Оно было таким затаённым, таким абсолютным, что от него перехватило дыхание. Это раздражение было не естественным состоянием, а стеной, последним бастионом, возведенным вокруг этой леденящей пустоты. В глубине этих штормовых глаз, за завесой гнева, мелькнула тень чего-то сломленного, потерянного, бесконечно одинокого маленького мальчика. Страх в Уилле не исчез. Но приобрёл другую форму. К нему подмешалась острая, почти болезненная жалость, столь же сильная и невыносимая. Он выпрямился во весь свой невысокий рост, ощущая, как его собственное, коренастое тело, привыкшее к физическому труду, противостоит этой призрачной худобе. Он поднял подбородок и встретился взглядом с королем. Не вызовом. А признанием. Признанием увиденного. «Я нарисую правду, ваше величество», — тихо, но очень четко произнес он. На лице Майка что-то дрогнуло. Тончайшая паутина морщин у внешних уголков глаз сжалась. Уголок его рта, эта сжатая линия, подался вверх на миллиметр, не в улыбку, а в нечто неясное — гримасу ли, насмешку ли, выражение непереносимой боли. «Правду, — повторил он. Слово вышло шепотом, но оно прозвучало громче любого крика. Оно прозвучало как приговор, как насмешка, как самое страшное проклятие, которое можно наложить на художника. — Какое милое, детское заблуждение. Художник, который верит, что может удержать правду на кончике кисти. Она течет, как ртуть. Она жжет, как кислота». Он резко развернулся, и его черный плащ взметнулся, словно крыло огромной, ночной птицы, отбрасывая на стены гигантскую, несуразную тень. «Ваш предшественник, — бросил он через плечо, уже выходя в коридор. — Тоже лепетал о правде. Он хотел нарисовать тень под троном. Мы так и не нашли его кисти. Нашли только палитру. Она была… чистой. Без единой капли краски». Дверь захлопнулась; мягко, бесшумно прикрылась, поглотив его фигуру. Исчезновение было таким же внезапным и полным, как и появление. Уилл остался один посреди внезапно оглушительной тишины. Дрожь, которую он сдерживал, вырвалась наружу — мелкая, прерывистая, сотрясающая все его тело, от коленей до челюсти. Он прислонился к столу, чувствуя, как холод камня проникает сквозь одежду. В груди бушевала буря из противоречий: сковывающий страх, от которого ныли внутренности, и странное, электризующее возбуждение. Это было похоже на то чувство, когда он стоял на краю высокого утеса — ужас падения смешивался с опьяняющим головокружением от высоты и открывающегося простора. Его рука, почти помимо его воли, потянулась не к альбому с видом сада, а к большому, чистому листу бумаги, приколотому к деревянной планшете. Пальцы снова нашли уголь. Но теперь они двигались не для успокоения, а для постижения, для запечатления мимолетного, ужасающего откровения. Он не рисовал сад. Не рисовал мать короля. Он начал рисовать глаза. Те самые глаза. Темные, полные, не как окна в душу, а как колодцы, уходящие в непроглядную, подземную тьму. Он штриховал тени под ними — синеватые, как от длительного недосыпа или вечного голода. Он пытался ухватить ту мимолетную рябь боли, что промелькнула в их глубине, ту тень одинокого ребенка. Уголь крошился под нажимом, оставляя жирные, черные следы. Он рисовал не портрет, а немой вопрос. Признание. Карту неизведанной и опасной территории, в которую он только что ступил. Снаружи, из глубины замка, донеслись глухие удары колокола. Они отдавались в камнях башни, передаваясь вверх по стенам, как пульсация по венам. Раз. Два. Три… Отсчитывая час. И почти сразу же, словно эхо, родившееся из сердцевины Хоукинса, послышался другой звук. Долгий, протяжный, металлический скрежет. Он длился несколько секунд, затихал, а затем начинался снова — ровно, методично. Он был похож на звук точильного круга, трущегося о сталь. Но была в нем иная, костяная нота, словно точили не металл, а что-то более хрупкое, что-то органическое. Скрип, скрежет, пауза. Скрип, скрежет, пауза. Ритмичный, убаюкивающий звук голода, работающего в темноте. Уилл замер, уголь застыл в его пальцах над почти законченным рисунком глаз. Он слушал. И понимал, что это и есть истинный звук замка. Не тишина. Не колокола. А этот бесконечный, ненасытный скрежет, доносящийся из самых его каменных внутренностей. Он взглянул на свой рисунок. Глаза с листа смотрели на него с неслышными упреком и мольбой одновременно. Он положил уголь. Дрожь постепенно утихла, сменившись тяжелой, смертельной усталостью. Первый день в Хоукинсе еще не закончился, но Уилл Байерс уже чувствовал, что пересек некую невидимую границу. Обратного пути не было. Была только эта комната, этот звук, и эти глаза, которые теперь будут преследовать его не только в реальности, но и на бумаге, в снах, в переплетении его мыслей, столь же изысканном и переливчатом, как шелк королевской мантии. И где-то в углублении, под грудой страха и предчувствий, тлел крошечный, теплый уголек. Интерес. Непрошенный, опасный, трепещущий интерес к той бездне, что звалась Майком Уилером.