Чревоугодие: Проклятие и Коронование

Время в Хоукинсе перестало быть линейным — оно стало тягучим, замутненным, как вода в застоявшемся пруду. Прошло две недели, но Уилл измерял их не днями, а слоями краски на холсте и тенями под собственными глазами, которые становились все глубже, все больше походили на синеватые впадины вымытой морем гальки. Он закончил портрет Карен Уилер. Лицо, которое смотрело с мольберта, было законченным, технически безупречным, но в нем жила душа — тоскливая, любящая, пронизанная предчувствием. Сдав работу управляющему, который лишь кивнул, не глядя, Уилл получил новое задание. Цикл фресок. «Добродетели королевской крови» в тронном зале. Тронный зал был каменным чревом; огромное, мрачное пространство, где воздух причинял боль своим холодом, статичным, словно его не вдыхали веками. Высокие стрельчатые окна, украшенные витражами, не пропускали свет, фильтровали его, превращая в тяжкие потоки цвета. Кроваво-красный ложился на плиты, как пролитое вино, ультрамариново-синий — как морская пучина в лунную ночь, ядовито-зеленый — как плесень на гниющей древесине. Эти световые пятна медленно ползли по полу в течение дня, как живые существа, не освещая, а окрашивая уныние. На возвышении в конце зала стоял трон. Не сиденье — архитектурное утверждение власти. Высеченный из черного, как ночь без звезд, дуба, он был увенчан резной гроздью винограда, которую клевали вороны — их клювы были острыми, глаза пустыми. Вся конструкция дышала не величием, а угрозой. Сидеть на нем значило быть не правителем, а жертвой, принесенной на алтарь собственной крови. Уиллу предстояло украсить стены вокруг этого трона. Первая фреска — «Милосердие». Он подготовил картон, нанес на стену слой свежей, бледной штукатурки, приготовил пигменты. И начал. Основатель династии, легендарный Адам Уилер, должен был протягивать руку нищему, коленопреклоненному у его коня. Уилл рисовал фигуры, смешивал краски, но с самого первого мазка что-то было не так. Цвета не звучали. Они ложились тускло, мертво, как пепел. Фигура Адама получалась плоской, картонной, его жест — не великодушным, а механическим, как движение марионетки. Нищий же выглядел не благодарным, а испуганным, его глаза, которые Уилл пытался сделать полными надежды, упорно получались пустыми, как у рыбы на льду. Каждый день, стоя на шатких лесах, Уилл чувствовал фальшь, исходящую от стены. Она была не поверхностью — она была лжецом. Она требовала от него лжи. Потому что в этом замке, в этих стенах, пропитанных шепотом страха и запахом тления, не было места милосердию. Его корни не могли пробиться сквозь каменную толщу векового равнодушия и голода. Здесь были только тяжесть, тень и ненасытная пустота. Разочарование стало физическим недугом. Оно грызло его изнутри, как червь, точащий яблоко. Он почти не спал — когда он закрывал глаза, перед ним вставали образы: глаза Майка, полные бури; рассыпанные на камнях ягоды; слезы пажа; застывшее в предсмертном крике лицо невидимого садовника. Он ел машинально, не чувствуя вкуса, и его собственная худоба начинала напоминать ему очертания короля — костистые, острые. Он проводил долгие часы, сидя в мастерской после работы, и глядел на свои руки. Руки художника. Крепкие, с жилистыми пальцами, покрытые вечным слоем красок — охры под ногтями, пятна ультрамарина на суставах, тонкие шрамы от порезов мастихином. Они казались ему чужими. Предательскими инструментами, которые вместо истины создавали сладкую, удушливую ложь. Эти руки пытались облагородить ужас, придать ему приемлемые формы. Они были соучастниками. Именно в таком состоянии, когда внутреннее напряжение достигло точки, близкой к разрыву, он однажды после полудня, не в силах больше выносить вид фальшивой фрески и собственного отражения в темном окне, бросил кисти в банку со скипидаром. Мутная жидкость бурно вскипела, окрашиваясь в ядовитые оттенки. Не сказав ни слова помощнику-подмастерью, бледному юноше, который боялся его почти так же, как короля, Уилл спустился с лесов, закатал холсты и вышел. Не в свою башню. На воздух. В сад. Было позднее послеобеденное время, один из тех редких осенних дней, когда солнце, бледное и холодное, все же пробивалось сквозь вечную пелену облаков. Оно висело низко над западными стенами, отбрасывая длинные, искаженные, почти гротескные тени. Каждая колонна, каждое дерево растягивало своего темного двойника на десятки футов, превращая сад в театр абсурдных, черных силуэтов. Воздух был прохладным, влажным, он пах сырой землей, гниющими листьями и далеким, слабым дымком — возможно, из кухонных труб, возможно, из чего-то иного. Этот запах был пронзительно-честным. В нем не было притворства. Уилл бродил без цели, его ноги несли его по заброшенным аллеям, где гравий давно смешался с грязью и мхом. Он миновал остов фонтана, где в застоявшейся зеленой воде плавали листья, похожие на разлагающиеся лодочки. Он прошел мимо ряда мраморных бюстов, чьи лица были стерты временем и лишайником до состояния безличных, слепых шаров. Наконец он нашел то, что искал, даже не зная, что ищет. Узкую, почти полностью забытую аллею, ведущую вглубь самой старой части сада. Ее обрамляли древние тисы, подстриженные когда-то в виде арок, ныне разросшиеся в мрачные, спутанные своды, сквозь которые едва пробивался свет. В конце аллеи стояла полуразрушенная беседка — изящная когда-то конструкция из кованого железа, ныне покрытая толстым слоем ржавчины и оплетенная агрессивным плющом, который медленно душил металл в своих зеленых объятиях. Перед беседкой, под сенью огромного плакучего бука, стояла каменная скамья. Одна ее половина уже рассыпалась, но другая еще держалась. Это место дышало запустением, но запустением прекрасным, истинным. Здесь не пытались ничего скрыть. Здесь смерть и увядание танцевали свой медленный, вечный танец открыто, без стыда. Уилл сел на уцелевшую часть скамьи. Камень был ледяным, холод проникал сквозь тонкую ткань штанов, но это было честное ощущение. Он достал из сумки небольшой складной походный мольберт, блокнот с плотной, зернистой бумагой и ящичек с углями и сангиной. Он не стал устанавливать мольберт. Просто положил блокнот на колени. Он не собирался рисовать портреты или аллегорические фигуры. Он не хотел больше лгать. Он хотел запечатлеть то, что видел. То, что чувствовал. Он стал рисовать закат. Не тот, что был в небе — небо здесь, между стенами и тисами, было лишь узкой полосой цвета. Он рисовал тот закат, что бушевал у него внутри. Его рука двигалась быстро, почти ожесточенно. Уголь крошился под сильным нажимом, оставляя жирные, черные, бархатистые следы. Он рисовал оранжевый цвет, который не был теплым — он был судорожным, ядовитым, как пламя на фоне чумного бубона. Он рисовал багровый — не цвет заката, а цвет старой, запекшейся в трещинах раны. Сангиной он выхватывал клочья облаков — не пушистые, а рваные, клочковатые, как клочья плоти после взрыва. Черными штрихами он вонзал в этот окровавленный небосвод силуэты деревьев. Они не тянулись к свету. Они впивались в него кривыми, узловатыми пальцами ветвей, словно пытались удержать умирающее солнце, затащить его с собой в тьму. Он рисовал не пейзаж. Он рисовал агонию. Свою собственную агонию. Ту странную, сладкую и ужасную тоску, что поселилась в его груди с того самого дня, как он увидел Майка Уилера. Тоску по чему-то недостижимому, по свету в глубине штормовых глаз, по музыке, звучащей из бездны, по возможности прикоснуться к боли и не сгореть. Он был так увлечен этим извержением чувств на бумагу, так отчаянно пытался выплеснуть наружу внутренний хаос, что не услышал. Не услышал плавного приближения. Не почувствовал, как воздух вокруг изменил свою текстуру, стал более разреженным, апатичным, напряженным, как перед грозой. Он не заметил, как тень, длинная и тонкая, легла на его блокнот, перечеркнув багровое небо черной полосой. «Вы рисуете смерть». Голос был тихим. Сухим. Лишенным интонации, как гладкий камень на дне ручья. Но он прозвучал прямо над его ухом. Уилл вздрогнул так сильно, что его тело дернулось спастическим, неконтролируемым движением. Угольный карандаш выскользнул из пальцев, которые вдруг онемели, и упал на гравий с мягким, глухим стуком. Он медленно, словно преодолевая невероятное сопротивление, поднял голову. За его спиной стоял Майк. Король был без своего обычного черного плаща-призрака. На нем был простой, темно-серый дублет из тонкой шерсти и такие же штаны, заправленные в высокие, мягкие сапоги. Его длинные, бледные руки были обнажены до локтей, и они были перепачканы чернилами — синими, фиолетовыми, на одной ладони даже алело пятно, похожее на кармин. На его левой, остро очерченной скуле красовалось небольшое пятно туши — крошечная, черная звездочка, придававшая его бледности жутковатую, почти клоунскую ноту. Волосы, обычно убранные, сегодня были слегка растрепаны, и темная прядь падала на высокий лоб. Он выглядел моложе. Приземленнее. Незащищенней. И что самое поразительное — голод в его глазах изменился. Это была не та проникающая пустота, что он видел во дворе. Это был иной голод — острый, интеллектуальный, пытливый. Голод по знаниям, по впечатлениям, по чему-то, что не является плотью. Любопытство. «Ваше величество, я… я не слышал…» — начал Уилл, и его голос прозвучал хрипло, пересохшим от долгого молчания. «Вы были поглощены, — перебил Майк, не повышая тона. Его взгляд, тяжелый и пристальный, скользнул с лица Уилла на блокнот. — Совершенно поглощены. Интересный сюжет. Большинство художников, получивших доступ в этот сад, рисуют рассветы. Символ надежды и прочей чепухи. Или, на худой конец, розы. Вы же рисуете смерть неба». Он сделал шаг вперед, обошел скамью и теперь стоял рядом, заглядывая через плечо Уилла в раскрытый блокнот. Уилл почувствовал исходящий от него холод. Не просто холод осеннего воздуха, а более глубокий, идущий изнутри холод, как от открытой двери в склеп. «Закат… он честнее», — пробормотал Уилл, наклоняясь, чтобы поднять упавший уголь. Его пальцы плохо слушались, уголь выскальзывал. «Честнее, — повторил Майк, как эхо, лишенное эмоций. И затем, без предупреждения, без спроса, он сел на скамью. Не на противоположный конец, а рядом. Так близко, что их плечи почти касались. Уилл почувствовал легкое давление ткани дублета на свой рукав, и это прикосновение, такое простое, такое случайное, вызвало в нем целую бурю — обжигающий страх смешался с чем-то теплым, запретным, опасным. — Вы часто говорите о честности, мистер Байерс. Странная навязчивая идея для человека, чья работа заключается в том, чтобы украшать ложь позолотой и лазурью, непонятная причуда для придворного художника». «Я не украшаю, ваше величество. Я… фиксирую. И я не придворный художник. Я просто нанят», — выговорил Уилл, пытаясь совладать с дрожью в голосе. «В этом замке все наняты, — мягко сказал Майк, откидывая голову и глядя сквозь переплетение ветвей на узкую полоску неба, где солнце, словно раскаленная монета, закатывалось за стену. Последние лучи пробивались сквозь листву, играя на его острых, как лезвия, скулах, делая кожу почти прозрачной, подобной пергаменту старой книги. — И все в ловушке. Одни — в ловушке долга. Другие — страха. Третьи… в ловушке собственного ненасытного естества». Он помолчал, наблюдая, как свет умирает. «Почему же закат честнее? Объясните. Я действительно хочу знать». Уилл глубоко вздохнул. Воздух в аллее казался гуще, его было труднее втянуть в легкие, и на этот раз он ощущался таким совсем не из-за грязной природы. Он смотрел на свой рисунок, на это воплощение внутреннего шторма. «Потому что он не обещает ничего, ваше величество. Рассвет всегда лжет. Он говорит: «Смотри, начинается новый день, все может измениться». Но закат… он просто есть. Он не сулит возрождения. Он лишь констатирует факт окончания. Он прекрасен не вопреки своей конечности, а благодаря ей. В этой красоте нет надежды. В ней только… принятие. Принятие неизбежного. В ней нет лжи». Майк медленно, с почти змеиной плавностью, повернул голову и уставился на него. Их взгляды встретились. Вблизи глаза короля были еще более гипнотизирующими. Это были не просто глаза цвета грозы. Это были целые миры. Оттенки бурого переливались в серое, в серо-синее, в глубокий, почти чернильный янтарный у самых зрачков, которые были расширены в полумраке аллеи. В них плавали искры чего-то — не света, а его противоположности, темного сияния подземных вод. «Вы видите мир странно… не так, как другие, художник», — произнес Майк. Его голос был тише, в нем появились новые, незнакомые нотки — что-то вроде удивления, смешанного с болезненным узнаванием. «Я вижу его таким, какой он есть. Или пытаюсь». «А каков он? — Майк наклонился чуть ближе. Его дыхание коснулось щеки Уилла — оно было прохладным, пахнущим мятой — и в мыслях Уилла проносились странно успокаивающие в этот момент попытки понять, от чая или настойки — и чем-то металлическим, едким, как запах озона после молнии или свежего железа. — Скажите мне. Каков мир за стенами этого замка? Я не покидал их… с тех пор, как стал королем. А до того… мои прогулки тоже ограничивались ближайшим парком. Мир… он все еще существует? Или он тоже стал всего лишь фреской на чьей-то стене?» Вопрос застал Уилла врасплох. Он был слишком личным, слишком уязвимым, исходящим от того, кто всегда казался высеченным из льда и ярости. Уилл заколебался, но что-то в этих глазах, в этом ожидании, заставило его говорить. Медленно, подбирая слова, как драгоценные камни в темноте. «Он… существует. Он сложный. Часто жестокий. Люди голодают, болеют, умирают от несправедливости и глупости других. Но… в нем есть красота. Не та, что в картинах. А простая. Первый весенний лист, такой ярко-зеленый, что кажется, будто он светится изнутри. Звук дождя по соломенной крыше — не грозового ливня, а тихого, упрямого мороси, которая может идти целый день. Запах хлеба из печи. Улыбка… — он запнулся, но продолжил, глядя прямо в эти штормовые глаза. — Улыбка матери, когда она видит, что ее ребенок сыт и спит спокойно. Это не грандиозно. Это мелко. Но из этих мелких вещей… и состоит мир. Из них, а не из тронов и фресок». «Моя мать больше не улыбается, — резко, почти отрывисто оборвал его Майк. Он отстранился, отвернулся, и его длинные, тонкие пальцы впились в край каменной скамьи с такой силой, что ногти, от природы бледные, побелели, как кость. Сухожилия на тыльной стороне ладони напряглись, вырисовав рельефную карту. — Она ушла. В день моего восемнадцатилетия. Я проснулся, и ее не было. Не сказав ни слова. Ни записки. Ни объяснения. Просто… пустота на ее месте. Как дыра в мире». «Я… мне очень жаль», — прошептал Уилл. Слова казались жалкими, ничтожными. «Не жалейте. Вы ее не знали, — ответил Майк, но в его голосе теперь не было равнодушной отстраненности или злости. Была лишь бесконечная, вселенская усталость. Усталость, которая тяжелее любого камня, которая могла согнуть даже сталь. Он сидел, сгорбившись, и в этой позе он был не королем, не монстром, а просто очень уставшим, очень одиноким молодым человеком. — Рисуйте дальше. Покажите мне этот свой закат. Честный. Таким, какой он есть. Я хочу посмотреть». И Уилл, словно завороженный, снова опустил взгляд на блокнот. Он взял уголь, уже не дрожащей рукой. Он снова начал рисовать. Он работал над облаками, углублял тени, делал багровое пятно заката еще более насыщенным, почти мерцающим. А Майк сидел рядом. Молча. Не двигаясь. Только его глаза, эти глубокие колодцы, следили за движением угля по бумаге. И в тишине, что повисла между ними — не неловкой, а насыщенной, плотной, как густой мед — что-то изменилось. Не сломалось, а сдвинулось. Та стена страха, отвращения и паники, что стояла в душе Уилла с первого дня, дала трещину. Тонкую, как паутинка на стекле, но реальную. И сквозь эту трещину просочилось нечто иное. Не оправдание. Не прощение. Понимание? Да. И сострадание — острое, режущее, как самое опасное жало. И что-то еще, более темное, более опасное, от чего кровь прилила к лицу, а в животе зашевелилось теплое, непристойное чувство предвкушения. Когда последняя полоска солнца исчезла, и аллея погрузилась в синеватые, холодные сумерки, Майк поднялся. Движение его было плавным, но Уилл почувствовал, как исчезает тепло — холодное тепло — его присутствия рядом. «Вы хорошо видите суть вещей, Уилл Байерс, — сказал король, и Уилл почувствовал, как по его спине пробежали мурашки. Имя. Он назвал его по имени. Не «художник», не «мистер Байерс». Уилл. Уилл Байерс. — Это дар. Позволяющий видеть красоту в тлении, правду в конце. Но это и проклятие. Потому что видеть суть — значит видеть ужас, скрытый под кожей мира. И знать, что ты не можешь ничего изменить». Уилл поднял на него глаза, но в полумраке уже почти не видел его лица, только высокий, темный силуэт. «Ваше величество…» «Приходите завтра. После вечерней трапезы. В мои покои. Принесите чай. Два стакана. И… — он сделал небольшую паузу. — покажите мне другие свои рисунки. Те, что вы рисуете для себя. Если, конечно, хотите». Он не стал ждать ответа. Развернулся и пошел обратно по аллее, его фигура быстро растворилась в сгущающейся тьме между тисами, словно его и не было. Уилл остался сидеть на холодном камне, сжимая в руках блокнот, на котором еще теплилось тепло его собственных пальцев и следы угля. В ушах звенела тишина, теперь изменившаяся — она гудела от только что произошедшего. Он только что сидел рядом с королем. Говорил с ним. Не как слуга с господином, а как… как два человека. Он видел трещину в безразличной маске. Он получил приглашение. Не приказ. Приглашение. В логово. В самое сердце тьмы. И самое ужасное, самое необъяснимое, самое постыдное было в том, что он хотел пойти. Это желание вспыхнуло в нем ярче, чем нарисованный им багровый закат. Оно было смешано со страхом, с отвращением к самому себе, но оно было. Художник в нем жаждал увидеть больше, заглянуть глубже, понять эту сложную, сломанную, прекрасную и ужасную душу. Человек в нем… человек в нем откликался на эту бездонную, скрытую боль. Он хотел… он не смел даже сформулировать, чего он хотел. Мил мне вкус твой, а сердце сладко на губах… Слова из той самой мрачной, старой, полузабытой баллады, которую иногда напевали служанки на кухне, пронеслись в его сознании, как холодный сквозняк. Он содрогнулся всем телом, словно его коснулась рука мертвеца. Сладко на губах. Вкус твой. Он встал, его ноги были ватными. Собрал мольберт, ящичек. И пошел обратно к замку, который теперь казался ему не просто тюрьмой, а огромным, сложным организмом, в сердце которого он только что получил пропуск. Вернувшись в свою башню, он не зажег свечи сразу. Долго стоял у узкого окна, глядя на темные, непроницаемые очертания крыльев замка, утопающие в звездном небе. Где-то там, за лабиринтом коридоров и залов, в самых защищенных, самых скрытых покоях, Майк Уилер ждал. Не как король, ожидающий слугу. А как… одинокий человек, ожидающий гостя. С чаем. И рисунками. А Уилл Байерс, сердце которого билось тяжелым, предательским гулким стуком, отдававшимся в висках, уже знал ответ на приглашение. Он подошел к сундуку, где хранил свои личные альбомы — зарисовки лиц на рынке, облака над родной деревней, руки матери, мнущие тесто. Он отобрал несколько. Не самые лучшие. Самые честные. Он был художником. Он был свидетелем. Его долг — видеть. Запечатлевать. Даже если объект его внимания был огнем, который мог спалить его дотла. Даже если этот огонь пах мятой, озоном и бесконечной, голодной тоской. Он пойдет. И часть его, та самая темная, влекущая часть, уже ликовала в предвкушении падения.