Чревоугодие: Проклятие и Коронование

Дверь в королевские покои ощущалась границей между мирами, похожая на ту, что разделяла Хоукинс и остальное королевство. Тяжелое, черное дубовое полотно, возрастом в несколько столетий, покрытое резьбой такой тонкой и зловещей, что казалось, будто дерево само извергло эти образы в мучительной агонии. Вороны. Десятки, может, сотни воронов, вырезанных в древесине, сплетенных в гирлянды из перьев и костей. Их глаза были инкрустированы аметистами — камнями тускло-фиолетового, почти траурного цвета, которые поглощали слабый свет факелов в коридоре, не отражая его, а лишь храня в своей глубине лиловый мрак. Клювы были приоткрыты, будто застыли в немом, вечном карканье. Уилл стоял перед этой дверью, и его дыхание казалось ему незнакомым, громким, неприличным в окружающей гробовой тишине. В руках, ставших вдруг непослушными и деревянными, он держал серебряный поднос. На нем — фарфоровый чайник с тонким, почти прозрачным носиком и две чашки без ручек, в восточном стиле, цвета слоновой кости с синими ирисами по краю. Поднос был холодным, металл словно впитывал сковывающее дыхание камня и передавал его через кончики пальцев прямо в кровь. Его сердце колотилось не в ритме, похожим на орган, а как живое, испуганное существо, запертое в клетке груди — отчаянные, глухие удары, эхо которых, казалось Уиллу, расходилось по пустому, темному коридору, выдавая его присутствие всем теням. Он постучал. Косточки суставов о твердое дерево прозвучали жалко, робко, как щелчок язычка замка. Дважды. После второго удара тишина впитала звук, и наступила пустота — невыносимая, выжидательная. Он ждал — и ожидание показалось ему вечностью — чувствуя, как под мышками расползаются липкие пятна пота, несмотря на прохладу. «Войдите». Голос доносился из-за двери, приглушаемый толстым деревом, но узнаваемый. Тот же темный тембр, но сегодня в нем не было ни сухости, ни металлического дребезжания. В нем звучала усталость. Не сонная, а давняя, сидевшая в нем днями, часами и секундами, как усталость горы, несущей на себе вечность. Уилл толкнул дверь плечом. Дуб поддался с тихим, скрипучим вздохом, словно нехотя впуская живого в свое царство. И он вошел. Первое, что ударило в него — не вид, а запах. Сложный, многослойный, как партитура забытой симфонии. Пыль старых фолиантов, сладковатая и горьковатая одновременно, похожая на запах высохших листьев. Воск — не простой свечной, а пчелиный, с медовыми нотами. Дым от камина, но не едкий, а уютный, древесный. И под всем этим, как басовая нота — пряный, холодный, полынный аромат, горьковатый и очищающий, как воздух после грозы в степи. Этот запах был живым. Он заполнял пространство, вступал в диалог с обонянием, рассказывал историю комнаты. И только потом он увидел. Он ожидал тронной залы в миниатюре, опочивальни с балдахином, может, зала для аудиенций. Но это была библиотека. Пещера, вырубленная в знании и времени. Сводчатый потолок терялся в полумраке где-то на головокружительной высоте, и на нем проступали фрески — неясные очертания созвездий и планет, поблекшие от копоти и лет. Стены от пола до самого потолка были единым монолитом книжных полок, грубо сколоченных из темного дуба, прогибающихся под немыслимым весом томов в потрепанных кожаных переплетах, в холщовых обложках, свитков, связанных шелковыми шнурками. Книги стояли, лежали, валялись стопками на полу, образуя хрупкие, пыльные башни. Казалось, сама комната была построена из них, и если вынуть одну, вся конструкция рухнет, погребя обитателей под лавиной бумаги, чернил и забытых слов. В центре, под самым высоким сводом, стоял письменный стол. Не простой предмет мебели — поле интеллектуальной битвы. Он был завален до такой степени, что дерева почти не было видно. Рукописи с выцветшими чернилами, карты с нарисованными морскими чудовищами по краям, странные инструменты: астролябии из желтой латуни, их круги испещрены загадочными делениями; кристаллы кварца и аметиста, подвешенные на тонких серебряных цепочках к железным штативам; сферы из темного, почти черного стекла, в которых, казалось, затонули крошечные галактики. Здесь царила творческая, но глубоко одинокая неразбериха. А у камина, в кожаном кресле с высокой, как трон, спинкой, сидел Майк. Огонь плясал в очаге, отбрасывая на его оцепенелую фигуру колеблющиеся тени, которые то удлиняли, то укорачивали его и без того призрачные очертания. Он не смотрел на пламя. Его взгляд был опущен вниз, на собственные руки, лежавшие на коленях. Длинные, бледные, с тонкими, почти изящными пальцами, они медленно двигались — не нервно, а с какой-то гипнотической, медитативной плавностью. Пальцы переплетались, образуя сложные, немые фигуры, потом расплетались, чтобы начать танец заново. Это был ритуал. Молитва, обращенная внутрь себя, или заклинание, чтобы удержать что-то на грани прорыва. «Поставьте поднос на стол», — сказал он, не поднимая головы. Голос был тихим, но в тишине библиотеки он прозвучал с абсолютной ясностью. Уилл повиновался, осторожно пробираясь между стопками книг. Его ноги находили опору на редких участках свободного каменного пола. Он поставил поднос на единственный свободный угол стола. Фарфор о дерево издал тонкий, хрустальный стук, казавшийся кощунственно громким. «Вы принесли рисунки?» «Да, ваше величество, — Уилл вытащил из-под мышки папку из грубой акварельной бумаги, перевязанную простой бечевкой. — Не только закат. Этюды из сада. Наброски… людей. За работой». «Людей, — Майк наконец поднял глаза. Огонь отразился в них, превратив темные глубины в два жидких золотых угля, в которых плясали оранжевые демоны. Но это была иллюзия света — сами глаза оставались пустыми, как всегда. — Почему людей? Слуг, вы имеете в виду?» «Потому что их никто никогда не рисует, — сказал Уилл, и голос его окреп, когда он заговорил о своем ремесле. — Все рисуют королей на тронах, битвы с летящими знаменами, пиры с фонтанами вина. Никто не рисует старую женщину, которая сгибается в три погибели, подметая ступени на восточной лестнице. Ее руки, покрытые сетью синих вен, похожие на корни старого дерева. Никто не рисует лицо поваренка, когда он чистит рыбу — сосредоточенное, философское выражение, когда он извлекает серебристые внутренности. А ведь они… они и есть настоящая жизнь этого замка. Они его кровь. Медленная, тихая, незаметная кровь». Майк встал. Движение его было плавным, как скольжение тени по стене. Он подошел к столу, и Уилл почувствовал, как воздух вокруг отяжелел, стал холоднее. Король взял папку. Его пальцы, касаясь грубой бумаги, казались удивительно нежными для рук, о которых шептались, как о тех, что могут сломать шею оленя одним резким движением, они изумительно точно передвигались, почти профессионально в своей аккуратности. Он развязал бечевку и начал листать. Молча. Уилл замер, затаив дыхание, наблюдая за его лицом, освещенным теперь дрожащим светом свечи со стола. В уголках глаз Майка, этих глубоких омутов, залегла сеть тончайших морщинок — не от смеха, не от возраста, а от постоянного, изнуряющего напряжения в бодрствовании, от бессонных ночей, проведенных в борьбе с внутренними демонами. Его губы, две бледные линии, были плотно сжаты, образуя жесткую складку. Но когда он дошел до одного из рисунков, его нижняя губа дрогнула. Почти незаметно. На рисунке был старый садовник. Тот самый, что пропал. Он сидел на перевернутом ведре, его спина была сгорблена, а лицо, морщинистое, как кора старого дуба, было обращено к небу. Он не улыбался. Он просто смотрел. И в его взгляде, который Уиллу удалось передать всего парой штрихов угля, было не умиротворение, а нечто большее — глубокая, молчаливая резиньяция, принятие всего цикла роста и увядания, частью которого он был. «Вы поймали его… умиротворение, — тихо произнес Майк. Его голос был тихим, будто он боялся спугнуть что-то на рисунке. — Он всегда ненавидел розы. Говорил, что они пахнут слишком навязчиво. Как тщеславие. Как смерть, пытающаяся притвориться жизнью. Он предпочитал лаванду. И мяту. Скромные травы». «Вы… разговаривали с ним?» — спросил Уилл, удивленный. «Иногда. По вечерам. Он приходил сюда, приносил букетики того, что считал сорняками, но что пахло… честно. Он рассказывал о временах моего деда. Утверждал, что в оранжереях тогда росли лимоны. Я никогда не верил. Слишком холодно здесь для лимонов. Слишком холодно для всего, что требует солнца», — Майк аккуратно отложил рисунок в сторону, взял следующий. На этом был паж. Тот самый мальчик, разбивший поднос. Но не плачущий, не униженный. Он сидел на корточках на том же самом дворе, его лицо было освещено редким лучом солнца, и он смеялся. Искренне, по-детски, с прищуренными глазами. Он протягивал руку, и на его ладони сидела ворона, склонившая голову набок, клюющая хлебные крошки. Это был момент простой, невинной связи, выхваченный Уиллом за несколько дней до… того случая. «Это было да… — начал Майк и замолчал. Он не закончил фразу. Не договорил. Просто положил рисунок обратно в папку, его пальцы на мгновение задержались на изображении смеющегося лица, как будто пытаясь стереть его или, наоборот, впечатать в память. — Вы видите не только внешность. Вы видите… тень души, отбрасываемую на плоть. Это и есть ваша магия? Не иллюзии, не защита… а это проникновение?» Уилл почувствовал, как по его спине, от копчика до самого затылка, пробежала волна мурашек. Его дар, его сокровенная, стыдливая способность, была названа вслух, разобрана на части тем, кто, казалось, должен был меньше всего ее понимать. «Я… не знаю, как это назвать. Я просто рисую то, что чувствую. То, что… вижу за поверхностью». «Нет, — мягко, но уверенно в своей правоте возразил Майк. — Вы рисуете то, что чувствуете о том, что видите. Это принципиально иное. Это магия сопереживания. Самая редкая и самая опасная, — он отвернулся от стола и подошел к камину. Взял тяжелые железные щипцы, поправил догорающее полено. Искры взметнулись вверх фонтаном золотых искр, осветив на одно мгновение его профиль — острый, аристократический, трагически прекрасный, как профиль на античной камее, изображающей падшего героя. — Вы хотите чаю? Или вы принесли его лишь для вида, как пропуск в эту комнату?» «Я… выпью. Если вы не против». «Садитесь, — Майк кивнул на второе кресло, стоящее с другой стороны камина, симметричное его собственному. — И, пожалуйста… перестаньте называть меня «Ваше величество». Здесь, в ночные часы, в этой комнате, среди этих книг… здесь нет величеств. Только страницы. И призраки, живущие в переплетах. И те, что приходят без приглашения». Уилл осторожно, как будто боясь раздавить некрепкий сон, опустился в кресло. Кожа, старая и потрескавшаяся, мягко приняла его, обняла со всех сторон. В этом кресле он почувствовал себя одновременно в самой надежной крепости и в самом центре бури. Безопасность была иллюзорной, обманчивой, как тепло огня, за которым прячется бездна ночи. Майк вернулся к столу, взял чайник. Его движения были лишены суеты, выверены до миллиметра, как движения жреца, совершающего таинство. Он налил чай в две чашки. Пар поднялся тонкими, извивающимися струйками, закручиваясь в миниатюрные вихри. «Жасмин. С диким медом с северных лугов. Это помогает… немного усмиряет внутренний шторм. Успокаивает нервы, которые постоянно натянуты», — он протянул одну чашку Уиллу. Тот принял ее. Их пальцы не соприкоснулись — между ними оставался зазор в миллиметр холодного воздуха. Но Уилл почувствовал исходящий от пальцев Майка холод. Не просто прохладу, а костяной холод, как от прикосновения к мраморной статуе, простоявшей всю зиму на ветру. Этот холод шел изнутри, был частью его существа. «Спасибо». Они пили молча. Чай был обманчиво нежным. Цветочный, сладковатый аромат жасмина обволакивал язык, а мед, густой и темный, оставлял после себя долгое, теплое послевкусие лесного разнотравья. Уилл чувствовал, как это тепло растекается по его телу, размораживая сжатые в комок мышцы плеч, шеи. Иллюзия нормальности, созданная теплом камина, тишиной библиотеки, ритуалом чаепития, была настолько сильной, что на мгновение он забыл. Забыл о скрежете в подземельях, о пропавших слугах, о животном голоде в глазах этого человека. Казалось, они просто двое — молодые художник и ученый — а Майк, среди этих книг и приборов, выглядел именно ученым — беседующие о высоких темах в глубине ночи. Тишина не была неловкой. Она была насыщенной, напоминающей бульон, настоянный на долгих размышлениях. Она была полем, на котором их немой диалог уже шел полным ходом. «Почему вы остались?» — внезапно спросил Майк, поставив свою пустую чашку на каменный выступ камина. Звук был тихим, но заключающим. Вопрос ударил Уилла, как удар ниже пояса. Он поперхнулся последним глотком, чай пошел не в то горло. Он закашлялся, чувствуя, как жар стыда заливает его лицо. «Я… деньги. Мне нужно было…» «Вранье, — Майк не повысил голос. Он просто засвидетельствовал факт, как математическую аксиому. — Вы талантливы. С вашим даром, даже тихим, вы могли бы найти работу иллюстратора в любом городе, у любого богатого горожанина, который хочет запечатлеть свою семью. Менее опасно. Более сытно. Но вы остались. Здесь. Почему?» Уилл опустил взгляд на свои чайные листья, плавающие на дне чашки. Они складывались в какую-то нечитаемую форму — может, птицу, может, кинжал. Правда, которую он скрывал даже от себя, рвалась наружу, как пузырь воздуха со дна болота. Горячая, грязная, неудержимая. «Потому что я должен был увидеть, — прошептал он, и его голос прозвучал хрипло, чужим. — Я должен был… понять». «Понять что?» «Вас». Слово повисло в воздухе между ними, большее, чем просто звук. Оно было вызовом, признанием, ключом, вставленным в запретный замок. Воздух в комнате повис тяжелым дыханием — таким же, каким сейчас заходился Уилл. Майк не пошевелился. Казалось, он даже перестал дышать. Только огонь в камине продолжал свою безумную, веселую пляску. «И что же вы поняли, Уилл Байерс?» — его голос был шепотом, но каждое слово в нем было отточенным, как клинок. Уилл заставил себя поднять глаза и встретиться с его взглядом. Он тонул в этих темных водах, и ему это было уже странно безразлично. «Что вы не просто жестоки. Что жестокость — это не причина, а симптом. Что вы страдаете, — слова вырывались сами, неконтролируемо, — Каждый день. Каждый час. Что музыка, которую вы играете на лютне… это не просто мелодия. Это крик. Крик такого горя, что у него нет слов, только ноты. Что вы смотрите на эти книги не как на имущество, а как на окна. Окна в миры, где нет этих стен, этого голода. Что вы… — он сделал глубокий, дрожащий вдох. — ...что вы одиноки. Ужасно, нечеловечески одиноки. И что это одиночество съедает вас быстрее, чем…» Он не закончил. Не посмел. Майк закрыл глаза. Его длинные, темные ресницы, редкие и прямые, отбросили на мертвенно-бледные щеки крошечные, дрожащие тени. Он сидел так несколько секунд, и Уиллу показалось, что он видит, как по его скуле скатывается единственная, почти невидимая слеза, испаряясь от жара камина, не успев упасть. «Одиночество — роскошь, которую я не могу себе позволить, — прошептал он, не открывая глаз. — А я в клетке. В клетке, которую я не могу позволить себе разбить. Меня никогда не оставляют в покое. Даже сейчас. Даже здесь, среди книг, с вами… он здесь». Он поднял руку, не глядя, и указал длинным, тонким пальцем в темный угол комнаты, за спиной Уилла, где полки упирались в стену, и тьма была особенно заметной. «Видите? Он всегда здесь. Наблюдает. Ждет». Уилл обернулся, сердце снова замирая. Он всмотрелся. Сначала он видел только тень от высокого глобуса на столе. Потом его зрение адаптировалось. В углу не было ничего. Ничего, кроме более глубокой тени, казавшейся чуть ощущаемой, чуть… жиже, чем окружающий мрак. В ней не было формы. Но было ощущение. Ощущение внимания. Ненасытного, безглазого внимания. «Кто?» — выдохнул Уилл. «Голод», — просто, почти по-детски сказал Майк. И в этом одном слове прозвучала вся беспомощность, весь ужас, вся обреченность. Это был голос маленького мальчика, который просыпается ночью и понимает, что монстр под кроватью — реальность. И в этот момент Уиллу захотелось встать. Пересечь пространство между креслами. Опуститься на колени перед этим изломанным, прекрасным существом. Обнять его. Не как слуга, не как художник. Как… как один человек, видящий боль другого. Желание было таким физическим, таким острым, что свело ему живот и затуманило зрение. Он не сделал этого. Но его пальцы впились в кожу кресла так, что ногти побелели. Они говорили еще час. Майк заговорил снова, и тон его изменился, стал более светским, интеллектуальным. Он рассказывал о книгах — о трактатах по алхимии, которые он считал чепухой, но красивой чепухой; о хрониках первых Уилеров, полных лжи и самооправданий; о сборнике стихов на древнем языке, которые он пытался перевести, находя в них странное утешение. Он показал Уиллу телескоп на западной башне — не игрушку, а серьезный инструмент, через который он изучал «холодных, чистых, безразличных свидетелей наших мелких драм» — звезды. Его ум был острым, его суждения — язвительными и точными, его юмор — темным, как черный кофе, обнажающим глубокую, ранимую проницательность. Он расспрашивал Уилла о его семье, о его скромной магии, о том, каково это — чувствовать историю предметов. «А у вас… есть аура?» — осмелился спросить Уилл, когда разговор снова коснулся магии. Майк улыбнулся. В первый раз за весь вечер. Это не была радостная улыбка. Это был кривой, унылый изгиб тонких губ, в котором было больше горечи, чем веселья. «Спросите Одиннадцать. Она пыталась «просканировать» меня однажды, когда мы были детьми и думали, что можем что-то исправить. Она сказала, что я… «зашумленный». Как радио, настроенное одновременно на все частоты белого шума. Голоса, крики, шепоты… и под всем этим — тишина. Не мирная. Мертвая». «А что вы чувствуете сами? Изнутри?» Майк откинулся в кресле, его взгляд устремился в пламя. «Пустоту, — ответил он так просто и прямо, как будто говорил о цвете стен. — Большую, черную, холодную пустоту. Как пещеру, уходящую в центр мира. И в глубине этой пещеры… огонь. Не тепло, не свет. Просто огонь. Жгучий. Ненасытный. Который никогда не гаснет. Только требует больше топлива». Внезапно он вздрогнул всем телом, как от удара током. Его пальцы, до этого лежавшие расслабленно, впились в подлокотники кресла, кожа затрещала под нажимом. Его лицо исказилось — не болью, а чем-то вроде паники, внезапного, острого осознания. «Уже поздно. Вам пора», — и его голос снова стал тем самым — резким, отрывистым, ничему не принадлежнащим. Король вернулся. Стена опустилась в мгновение ока с грохотом, слышным только душам. Уилл встал, чувствуя себя так, будто его вырвали из теплой ванны и бросили на мороз. Отвергнутым. Сбитым с толку. Едва ли не оскорбленным этой внезапной переменой. «Я… да, конечно. Простите. Спасибо за… за чай. И за беседу». «Возьмите свои рисунки, — сказал Майк, не глядя на него. Он снова уставился в огонь, его профиль был резким и неприступным. — И… приходите снова. Завтра. После ужина. Если хотите». Последнюю фразу он произнес так тихо, что это было скорее движением губ, чем звуком. Но Уилл услышал. Он услышал неуверенность. Почти мольбу, спрятанную за королевским повелением. Он кивнул, хотя Майк этого не видел. Собрал свою папку, аккуратно перевязал бечевкой. Поднос оставил на столе. И вышел. Дверь закрылась за ним с мягким, но окончательным щелчком врезающегося замка. В коридоре тьма и холод обрушились на него, как удар после уютного тепла библиотеки. Воздух здесь был мертвым, застоявшимся, пахнущим только камнем и сыростью. Уилл прислонился спиной к резной двери с воронами, чувствуя, как дрожь бьет его по коленям, поднимается в живот, сжимает горло. Его разум был полем битвы. С одной стороны — образ умного, ранимого, бесконечно одинокого молодого человека с холодными руками и горящим взглядом, утонувшего в книгах, чтобы сбежать от своего кошмара. С другой — тень. Тень, сжимающая запястье пажа. Тень, в чьих покоях исчезали слуги. Тень, из глубины которой доносился скрежет и запах жареного мяса, от которого сводило желудок. Он не мог примирить эти две картины. Они разрывали его на части. Когда он, наконец, оттолкнулся от двери и поплелся обратно в свою башню, по темным, пустынным коридорам, он услышал музыку. Она доносилась сверху, с башни, или, может, из самых стен. Лютня. Та же меланхоличная, виртуозная мелодия. Но теперь, после сегодняшней ночи, он слышал в ней то, о чем говорил Майк. Ту самую черную, холодную пустоту. И тот жгучий, ненасытный огонь в самой ее глубине. Музыка была не криком, как он считал раньше, а голодом, облаченным в совершенную форму. А из-под земли, из самых глубин замка, сквозь толщу камня, донесся ответ. Знакомый скрежет. Металл о камень. Или камень о кость. Точильный камень. Или челюсти. Ритмичный, неотвратимый, вечный. ...кромсает кости безумной силой, Точильный круг Голода продолжал свою работу.