Жаль что он лишь игрушка

Для семьи Веснински это был ещё один обычный день. Хотя для Натаниэля вчерашний кошмар ещё не успел отойти — мальчик всё так же лежал на кровати, не в силах уснуть: боль, пронизывающая всё тело, не давала покоя. Вчера отец особенно «постарался»: он не ломал ему кости, но моральные пытки превращал в искусство — ловко, бесцеремонно, с хладнокровной жестокостью. Натаниэль, чувствуя онемение в конечностях и тяжесть в голове, будто кто-то положил на него свинцовый груз, с трудом сел на кровати. Он моргнул, пытаясь прогнать мутные пятна перед глазами, и в этот момент дверь распахнулась. В проёме показался силуэт женщины — Лолы, которая входила так, будто это была её комната. Она прошла к креслу и устроилась в нём, не торопясь. Натаниэль не смел спускать с неё глаз; страх сжимал ему горло. Лола играла ножом — тонким лезвием, окровавленным, — и её голос был ровным, почти равнодушным. — Чего уставился? Вставай и собирайся, — отдала она приказ, не отрывая взгляда от стали. Мальчик не двинулся. Лола отложила нож и наклонилась чуть вперёд, словно рассматривая игрушку. — Младший, не испытывай моё терпение. Я и так не в настроении, а у господина ещё хуже, — сказала она, и в слове «господин» сквозила тяжёлая угроза. Услышав имя отца, Натаниэль резко дернулся и, несмотря на простреливающую головную боль, встал. Он переоделся под пристальным, прожигающим взглядом Лолы — её присутствие делало даже простую смену одежды унизительной. Футболка и штаны, которые он натянул, были старыми и выцветшими, но это было неважно: здесь одежда означала послушание. Через десять минут он стоял в кабинете отца. Комната сочетала строгость и утончённость: в центре — низкий тёмно-коричневый стол в японском стиле, дорогой и тщательно исполненный; за ним — письменный стол, за которым сидел Натан. Вокруг — книжные полки, шкафчики, строгий порядок вещей. Кабинет всегда притягивал Натаниэля: он казался одновременно холодным и благородным, как человек, который здесь хозяйничал. Лола подтолкнула его к столу и коротко доложила: — Я привела его, господин. Натаниэль избегал взгляда отца, как будто тот мог прочитать его мысли. Он уставился на предметы в комнате, словно видел их впервые; лицо его побледнело ещё сильнее. Натан же молча просматривал бумаги, не спеша. Минуты тянулись медленно, и в этой приповолокой тишине росло ожидание худшего. Наконец отец отложил бумаги и поднял глаза — их холодный, расчётливый взгляд тут же прижал мальчика к невидимой стене. Натан встал, подошёл к полкам занимаясь своей работой и спокойно сказал: — Завтра едем в резиденцию Мориямы. Понимаешь, что это значит? Натаниэль кивнул, едва слышно. Для него это означало только одно: предстать перед главной ветвью семьи — быть показанным словно диковинный зверь для чужих развлечений. Мысль об этом вызывала в нём глубокое чувство стыда и беспомощности, которое было хуже любой боли.